«Простая истина»

Владимир Семенович Маканин

ПРОСТАЯ ИСТИНА

Рассказ

Терехов, человек молодой, стеснялся молодой женщины по имени Валя; жить с ней он жил, пожалуй, и любил, а вот ведь стеснялся - испытывал неловкость. О чем и речь. Валя, особенно не рассчиты-вая, все же надеялась, потому что прямо или косвенно женщина надеется, даже если думает, что это не так; Терехов к тому же был не женат, так что надежда крепилась, невеликая, а все же. Как-никак тридцать лет. Мужчина. И ведь когда-нибудь скрутит его радикулит, и должен же будет кто-то помыть ему ноги и переодеть в чистое белье, прежде чем вызвать неотложку.

- Радикулит? - и Терехов, спокойный, рассмеялся.

- А нечего смеяться.

- Повтори.

- Не хочу.

- Ну пожалуйста...

Но повторять Валя не захотела, она произносила слово "радикулит" как-то не совсем так - и знала, что смешно.

- Ну прости. Не дуйся,- улыбался Терехов.

- Отстань.

Они, конечно, мирились, укладываясь спать, иногда торопливо; встречались они у Вали - у неё была комнатушка в коммунальной квартире, чистенькая. Во всяком случае Терехову здесь нравилось. Тишина, чистота, простенькие обои на стенах - и особенно ему нравилось просыпаться утром; он потягивался; Вали уже не было (она уходила на фабрику в самую рань); еще сонный, он топал в коридор, обливался под душем, завтракал, здоровался с соседями Вали (милые люди!) и шел, не торопящийся, на работу. Утренняя новизна. Район возбуждающе незнаком; дома, люди, транспорт - все новое.

Терехов тоже жил в коммунальной квартире, но Валю к себе не приводил. Работал он в газете, журналист.

Роман их тянулся около года, чуть более, а Терехов был именно из тех, кто не против помочь, а то и побегать, позвонить и посуетиться ради другого, - так что проявиться он мог; трогательных и добрых дел он и в суете делал немало, и не потому, что надеялся отладить их в некую итоговую человечью копилку. Когда мать Вали приболела, он приехал к ним с опытным врачом, притом скоро, и отправил мать в больницу, где ее оперировал один из лучших хирургов. Спустя несколько месяцев матери, а также

Вале (для ухода за выздоравливающей) он достал две замечательные путевки в Крым. И это было нелегко - достать две.

Мать и отец Вали жили в Подмосковье.

- Ты кто ж такой будешь? - поинтересовалась мать в тот особый раз и в то единственное посещение, когда Терехов приехал к ним с врачом.

- Друг Вали.

- Я тебя первый раз вижу.

- Я вас тоже,- улыбнулся Терехов, улыбка у него была добрая.

Больше они его не видели. А Валя (она уже поняла, что выйти за него замуж не светит) не рассказывала им о Терехове; она и вообще родителям мало и редко рассказывала, жила отдельно от них, своей жизнью.

Сама Валя тоже подчас удивлялась - Терехов, на ее взгляд, был добр и заботлив куда более, чем требовал этот их романчик, один из мимолетных, суетливых, скоро забывающихся романов, какими большой город кишмя кишит.

При всем том Терехов стеснялся Вали, о чем и рассказ.

Роман начинался, как и должно начинаться роману,- радужно. Терехову льстило, что вот ведь еще одна женщина любит его, а Вале - что еще один бегает за ней, увлекся, потерял голову или даже любит - в начале романа оттенки эти и разница их значения не имеют, невидные.

Когда Терехов поостыл, потух, что-то его еще держало, может быть инерция, а в Вале, как бы приотставшей от него, огонь только-только начинал гореть в полное пламя. Скоро, впрочем, она поняла, что надеяться не на что, и, понявшая, стала костер в себе тушить, потому что зачем же жечь зря и тратить силы. И потушила. В этом смысле Валя была опытной костровой, то есть опыт уже имелся - и как же нам не считаться с опытом.

Так что теперь это тянулось по инерции у обоих. А потом кончилось: просто и спокойно сошло на нет. И они перестали видеться.

В финале был такой штришок, запомнившийся. Терехов не хотел, чтобы Валя знала, где он живет: кончено - значит кончено. Хотя он и понимал, что она не придет и разыскивать не станет, однако сработала некая избыточная предосторожность.

Валя же, заметив, что он осторожничает и излишне обрывает концы, стала вдруг (хотя и было ей ни к чему) проявлять интерес и настаивать. В ней заговорило нечто лирическое, может быть, женское: встретиться, к примеру, лет через десять, пусть пятнадцать и попросту, по-человечески поспрашивать - как живешь, мил друг, как дела, как детки?

- Почему ты не хочешь дать адрес - что тут такого?

- А зачем?

- Ну так. Исчезнешь, как в лесу.

Терехов отмахнулся:

- Вот и отлично.

- Не приду я, не волнуйся - но лет через пятнадцать интересно же потолковать друг с другом, правда?

- Ничего интересного...

И не дал адрес.

Валя у Терехова была однажды, однако приехали они тогда на такси, поздно вечером, во тьме кромешной - дома, современные, стояли похожие один на другой.

- Не дашь адрес?

- Ну посмотрим, посмотрим,- уклоняясь, ответил он. И не дал. Чего он боялся, он и сам не знал. Глупость, конечно, ничего он не боялся. Вздор. Штришок под занавес.

Прошло два года. Валя жила с другим человеком, потом у нее было что-то еще и разное - и в конце концов она Терехова напрочь забыла. Имя еще как-то держалось, но лица его Валя уже не помнила.

И Терехов в свой черед постепенно забывал о ней - жил не тужил. Случился, правда, приступ радикулита, который предрекали,- его скрутило, соседи вызвали "помощь", помогли вынести и погрузить, после чего машина увезла Терехова в больницу. Поначалу пришлось несладко: Терехов лежал пластом, кричал, звал и два или три раза, издерганный, мочился лишь с помощью катетера, но потом отпустило, прошло. И засияло в больничные окна солнце. И сестреночки были милы. И друзья навещали. И, провалявшись дней десять, Терехов счастливо отбыл домой.

Он, одинокий, конечно же, вспомнил, что предрекала Валя,- и теперь смеялся. Был рад, что государство здорово нас оберегает и что нет нужды жениться лишь потому, что у тебя склонности, быть может наследственные, к радикулиту и к острым приступам.

Но все же он женился. И теперь тоже напрочь забыл о Вале, как забыла о нем она. Чужие люди. Конец.

Роман их был в самом разгаре, когда случилась встреча с тем рослым парнем,- Терехов и Валя возвращались к себе и, кажется, не спешили, кажется, из кино. Столкнулись же с ним они у самого Валиного дома, это точно.

- Валя? - удивился рослый парень и добавил, несколько развязно: - Как живешь?

Валя вся смешалась, и, видно, ей, смешавшейся, послышалось не как, а где живешъ?

- Здесь живу. По-прежнему.

- Помню, что здесь... В гости, что ли, зовешь?

А она все показывала дом и окна и все объясняла - здесь, дескать, живу, и получилось, что она его приглашает, хотя она не приглашала его вовсе. И тогда парень поплелся и пошел вместе с ними, от нечего делать пошел. Так получилось. Ситуация была предельно ясной. Все трое сидели за столом, и говорить им было не о чем.

Появился на столе чай, и какие-то слова, возникая, все же стали налаживаться - о кино, о погоде.

Парень вдруг засмеялся:

- Смотри-ка. Это ж моя книжка. И точно - одна из книг была его, когда-то, в свое время, он ее здесь забыл.

- Твоя,- с готовностью и даже спешно подтвердила Валя.- Твоя. Ты тогда забыл ее, бери.

- Возьму.

- Бери. Конечно, бери.

И тут Терехов (он сидел молча) услышал в ее голосе что-то такое, чего не слышал - испуг и жалкость, в том самом сочетании. Это было удивительно, но втрое удивительнее ему были его собственные, Терехова, слова, которые тут же и как бы сами собой последовали,- тут-то, кажется, в Терехова и вошло нечто, вошло глубоко, и названия этому не было.

- Как жк так, Валя,- произнес Терехов с непонятней ему самому улыбчивостью и с полушутливым укором,- отдавать нужно чужое.

А парень продолжал:

- С некоторыми приходится скандалить - не отдают книгу, и все.

- Как же не отдать... Твоя же книга. Как это не отдают,- Валя, потерявшаяся, сыпала слова одно за другим; она была сама готовность, сама уступчивость.

Что-то повисло в воздухе, и Терехов не знал - что.

- А ведь эта тоже, кажется, моя книга,- продолжал парень. С этаким смешком продолжал он.- Моя...

Книга была на этот раз не его, дешевенький томик Есенина,- Терехов видел и помнил, как Валя ее покупала. В букинистическом.

Валя вспыхнула - и тут же заспешила:

- Бери,- у нее даже руки задрожали.- Бери. Конечно, твоя... Бери.

- Моя,- посмеивался парень.- Моя книга.