«Три орешка для Ксюши»

– Ого, – равнодушно говорит Рита и протягивает мне пачку.

– Втроем? – без малейшего интереса переспрашивает она и недоверчиво прищуривается.

– Втроем, – пыхнув в сторону, подтверждаю я. – Это если меня не считать.

Пепельный сталактит обвалился, наконец, с Ритиной сигареты – единственный выдавший ее любопытство просчет. В совершенстве овладев наигрыванием равнодушия, она забыла о простой вещи: пепел время от времени нужно стряхивать.

Вот кобылка, как же она изнывает, весело думаю я, а ведь для ее полыхающего любопытства у меня еще найдется угля. Рите остается мириться с тем, что если у женщины нет собственного пожарника – мужика с мощным и безотказным огнетушителем, всегда найдется стерва вроде меня, готовая в любой момент плеснуть новую порцию бензина в ее вырабатывающую зависть топку.

– Ну и как с тремя? – спрашивает Рита с такой интонацией, что это даже вопросом не назовешь. Ее бы за кадр, озвучивать прощальное письмо самоубийцы, получится так же уныло и безнадежно: никого не виню, ничего не хочу, простите и прощайте.

Океюшки, подруга, сейчас ты у меня кончишь, мысленно резвлюсь я и добиваю несчастную.

– Господи, Рита, чего только не было в общаге! И вшестером, и двенадцать парней с тремя девчонками. Студентками были, дурами наивными. – я снова затягиваюсь и словно вижу себя глазами Риты: выглядящей на удивление юно шлюшкой. – Ну а тогда, да. На одном сверху, а двое во рту. И знаешь в чем фишка? Сперма отдает едой. Серьезно. Вот что ели недавно, тем и пахнет, даже привкус какой-то есть. А эти двое… Как же их звали-то? Павлик, тот что на курс старше, а второй… Второго забыла. В общем, они пива нажрались и кислятины какой-то, то ли капусты, то ли помидор соленых. Фу, гадость какая! Мне и сейчас противно вспоминать.

– И ты блеванула. – говорит Рита тоном врача, осматривающего пятидесятого за дежурство пациента.

– Ага, бля. – на прощание поцеловав бычок взасос, я бросаю его, чтобы тут же растереть подошвой об асфальт: счастливая быстрая смерть.

– Все мужики – животные, – выношу вердикт я.

– Или педики, – вносит поправку Рита и идет к себе в киоск.

Рита – толстая неудачница, и в мужчинах она разбирается так же, как я в ее диоптриях. Не удивлюсь, если каждую ночь она спит и видит, что, простите за каламбур, спит с существом мужского пола, хотя бы и с педиком.

Ничего странного в этом нет: Рита – тридцатипятилетняя девственница. Ну, или жирная целка, как характеризует себя она сама.

– Где они, мужики-то? – безнадежно машет она рукой, и по ее подражательной интонации я понимаю, что Рита, хотя и усвоила, что Москва слезам не верит, даже при сотом просмотре будет лить счастливые слезы в концовке наизусть заученного фильма, плакать и мечтать о главном призе – точно таком же интеллигентном слесаре по имени Гога (можно Гоша), умеющим выглядеть поразительно элегантно даже после недельного запоя.

Но жизнь – далеко не лотерея. Это самотек, в котором выигрышный вариант равнодушно проплывает мимо, затертый мусором, смешавшийся с ним, и уже не понять, а был ли алмаз в этой куче дерьма. Поэтому Рита пробует сто из ста, заигрывая с каждым покупателем-мужчиной. А поскольку торгует она цветами, то и большинство клиентов представляют именно сильную и, увы, менее многочисленную половину человечества.

– В этом вульгарном цветнике я – единственная маргаритка, – говорит каждому посетителю (но не посетительнице) Рита и кокетливо прикрывает нос совершенно не пахнущей голландской розой.

Нужно признать, что Рите повезло с именем: была бы она Розой, ее уродство слишком бросалось бы в глаза на фоне неправдоподобно идеальных, словно рукотворных голландских тезок.

Но думаю, она с удовольствием поменяла бы свое имя на любое другое, с одним лишь условием: чтобы в ее интимной жизни наконец прорвало, как выражается Рита, имея, конечно же, в виду физиологическую кульминацию трансформации девушки в женщину. Сталкиваясь с явно озабоченной продавщицей цветов, мужики ей, конечно, улыбаются, но в этих улыбках нет ни капли интереса, им просто весело от глупости вздорной толстухи, поэтому никто из них, этих бездушных циников, телефончик у Риты не «стреляет» и уж тем более не оставляет своего.

У меня, может, и не такое цветастое имя и, в отличие от Риты-Маргариты, оно никак не связано с родом моей деятельности. Зато я моложе Риты на девять лет, выше на двенадцать сантиметров и красивее на сто порядков. И еще, если верить подсчетам девственницы Риты, за свои двадцать шесть я переспала с сорока двумя мужчинами.

Нетрудно заметить, что с Ритой у нас мало общего, но общаемся мы не только из-за взаимного притяжения противоположностей. Все куда как банальней: целыми днями я сижу в киоске, расположенном в пяти шагах от киоска Риты. И хотя торгую я не цветами, по ароматической насыщенности мой киоск, смею заверить, не уступает Ритиному. А если вспомнить, что в последнее время не только розы, но и герберы, и лилии почему-то скупы на запахи, будто цветам и вправду известно, что на свете почти не осталось ценителей их благородного аромата, можете поверить, что мои товары гораздо ближе к флоре, чем вычурные, но бездушные растения, населяющие Ритин киоск.

Бодрящая свежесть лимона, снежный аромат горных цветов, сладкий запах спелого персика – все это можно приобрести и поверьте, совсем недорого. Не у Риты – у меня. Так пахнут жидкость для дезинфекции унитаза, стиральный порошок и средство для мытья посуды. И еще десятки других средств, которыми я, продавщица в киоске бытовой химии, и торгую.