«Встреча на Рю Дарю»

Виктор Сапов

Встреча на Рю Дарю

В то дождливое осеннее утро Иван Никифорович Фомин опасливо пробирался по улочкам квартала Маре, то и дело озираясь по сторонам. В его душе страх мешался с любопытством, томило предчувствие чего-то нового, и ныло, отдаваясь в костях, старое, неизжитое.

Здесь ему не разу не встретился патруль союзников, не было и французских жандармов. Редкие прохожие, попадавшиеся ему навстречу, не обращали на него внимания, а шли, погружённые в свои мысли, скрываясь под шляпами и зонтами. Иногда доносились обрывки французской речи. Но того, чего так жаждал и боялся Иван Никифорович, того, ради чего он здесь – он пока не встретил.

«Может, ещё не поздно повернуть назад?» – промелькнула в его голове мысль, словно быстрокрылый стриж. Не успел он её как следует обдумать, как взгляд его упёрся в скромную вывеску.

«Русский чай». За стеклом – несколько столиков, покрытых белоснежными скатертями, на витрине – пузатый начищенный самовар, связки крендельков, баранок, бубличков. Внутри – ни души.

Робко потоптавшись минуту у входа, Иван Никифорович дёрнул ручку. Нежно тренькнул колокольчик. Очутившись внутри, он вдохнул ароматный воздух заведения. Пахло выпечкой, пряностями. Своим профессиональным чутьём он различил корицу, миндаль, мускатный орех… и что-то совсем незнакомое.

Повесив плащ и шляпу на вешалку, он присел за столик. Только сейчас из подсобки к нему вышел молодой человек, чернявый, кудрявый, чубатый. Фомин безошибочно определил в нём выходца из южных губерний России, сердце его учащённо забилось.

– Bonjour Monsieur!

– Бонжур, бонжур. Я по-французки не очень говорю. Это же русское кафе?

– Ааа, простите, господин русский!

– Да и вы, вроде – не француз!

Гарсон прищурился:

– Точнее сказать, советский?

У Ивана Никифоровича упало сердце. «Как быстро догадался!» Но он взял себя в руки.

– Да русский я. Был советским, да. Уже пять лет за границей. И русскую речь давно не слышал. Вот дал мне ваш адресок один француз… По-русски с кем-то поговорить хочется, понимаете?

– Понимаю, – с серьёзной миной кивнул гарсон. – Но вы рановато пришли. Сейчас только восемь. Посетители обычно завтракают здесь в девять. Пока можете говорить со мной.

– Вы не выдадите меня союзникам?

– А вы сделали что-то плохое?

– Нет. Я просто не хочу назад. Но всех наших возвращают. Я так слышал. Уже год от них бегаю.

– Вздор. Этого давно нет. Можете быть спокойны. Вам что принести?

– Кофе. И омлет.

Иван Никифорович остался в задумчивости. Ещё не поздно убраться отсюда. Но зря ли он добирался сюда из Страсбурга, шарахаясь от каждого куста? Только чтобы вновь услышать русскую речь! Поговорить с кем-то, отворить душу, изъеденную сомнениями. Но вот только кому? Эмигрантам, белогвардейцам? Поймут ли они его, простого «советского», не прогонят ли? Не выдадут? А этого Фомин боялся больше всего. Хотя гарсон вроде бы его и успокоил…

Раздался звук колокольчика. Вошёл пожилой худощавый господин в светлом пальто и шляпе, с посеребрённой бородкой клинышком, с глубокими морщинами на лице и грустными глазами.

Чернявый гарсон вновь материализовался за стойкой, с широкой приветливой улыбкой до ушей.

– Доброе утро, Сергей Петрович! Рановато вы сегодня!

– Да не спится мне что-то, Яша. Мне – как обычно…

– Сделаем-с!

Посетитель окинул взглядом Фомина, пожиравшего его глазами, и приветливо улыбнулся.

– Доброе утро! Вы один? Не видел вас раньше… Позволите?

– Да, присаживайтесь, конечно. Я – Иван. Первый раз тут.

– Иван, эээ…

– Никифорыч. Можно просто – Иван.

– Хорошо. Горкин. Сергей Петрович. К вашим услугам.

Фомин пожал его тонкую, лёгкую, будто невесомую руку своей мозолистой лапищей. Широколицый, крупный, загорелый – он являл собой полную противоположность соседу по столику. Тот, продолжая улыбаться, внимательно всмотрелся в лицо Фомина.

– Ну-с, пока нам готовят завтрак, давайте-ка скрасим ожидание разговором. Давно ли вы в Париже? Откуда?

– Да недавно я, пару дней всего. Из Страсбурга. Видите ли, повар я, работу ищу.

– О, поваров в Париже много, боюсь, больше, чем требуется. Хотя война кончилась, будут открываться новые кафе и рестораны, возможно – удача вам и улыбнётся.

– Да, но я хотел бы устроиться в русское кафе. Надоело мне на ихнем языке, на немецком…

– Понимаю… Страсбург – это ведь Эльзас? Вы служили у немцев?

Иван Никифорович вновь почувствовал страх. Но в то же время его новый знакомый располагал к себе и внушал доверие. Какое-то доброе у него лицо было…

– Служил, – глухим голосом пробормотал он. – Не по своей воле. Угнали меня немцы на работы. В сорок первом. Из Калуги я.

– Вот как! Вы из Советской России! Но война закончилась – почему не вернулись?

– Не хочу. Ничего хорошего меня там не ждёт. Вы не знаете, вы же, наверное, из «бывших», давно на Родине не были…

– Из «бывших», да-с. Это вы верно сказали, Иван Никифорович. С двадцатогого года не был. – Голос Сергея Петровича заметно дрогнул, взгляд погрустнел.

– Вот! А я-то знаю! НКВД – они звери, а не люди. Им ничего не стоит меня в лагеря упечь. Не хочу!

– За что, позвольте спросить? Вы же, извините, им свой, рабоче-крестьянский? Не классовый враг.

– А будто надо, за что! Будто крестьян не раскулачивали? Будто рабочих по доносам не хватали в 37м?

Иван Сергеевич задумался. Он был старый, прошедший огонь и воду русский эмигрант. До войны к нему, бывало, подсаживались за столик хорошо одетые сомнительные личности, и на сносном, угодливо-вежливом и вкрадчивом русском языке чего-то хотели от него, о чём-то просили, пытались в чём-то убедить. Он безошибочно научился распознавать большевицких агентов. Потом от него отстали. Его нынешний собеседник на них не походил. Похоже, он говорил правду. Ему просто нужно было кому-то излить душу.

– Милейший Иван Никифорович! Вот и наш завтрак! Но не заказать ли нам бутылочку аперитива?

– Мне лучше водки.

Фомин тяжело вздохнул.

– Знаю, Сергей Петрович, что вы обо мне думаете. Вы то – интеллигенция, белая кость. А я человек простой. У немцев-то шнапс пил, редко, вы не подумайте! А здесь вот водочки захотелось! Ресторан-то русский!

– Хорошо. Яша, водочки графинчик! И огурчиков!

Яша, чубатый гарсон, улыбнулся.

– Давно не видел вас в таком настроении, Сергей Петрович! А то загрустили вы у нас в последнее время.

– Так мне и сейчас не весело. Но разговор, похоже, серьёзный предстоит.

Выпили, крякнули, закусили. Бледное лицо Сергея Петровича стало враз пунцовым, а вот Фомину – хоть бы что. Только глаза заблестели.

– Ну-с, рассказывайте Иван Никифорович!

– Да что рассказывать! Это верно, из крестьян я. Но отец у меня в город приехал, поваром стал хорошим, в ресторанах для господ готовил. И я у него на подхвате был. Всякое было. И денег хватало нам, но и слово крепкое слышали порой от хозяина, когда господа клиенты чем-то недовольны были. Отцу-то ничего, а у меня всё внутри закипало. Думал, вот буржуи проклятые, посчитаюсь я с вами! А тут и советская власть пришла. Радовались мы. Да недолго. Рестораны все позакрывали, а меня мобилизовали в Красную Армию. Только к строевой я не годный был, ногу ещё в детстве повредил. Так и стал поваром-кашеваром. С Деникиным мы воевали, потом с Врангелем, вы уж простите…

– Да ничего-ничего, вы продолжайте, очень интересно!

– Короче, в двадцать первом я домой вернулся. А отец мой помер. Его на работу никто не брал, дескать, буржуям он прислуживал, лизоблюд, мол. Сердце у него не выдержало. Пришлось мне семью кормить, мамку да сестричку. По стопам отца я пошёл, в пролетарскую столовую, в заводскую, потом, когда опять рестораны открыли, работал в «Кукушке», потом опять в заводскую, в паровозоремонтный… Так до войны и проработал, то здесь, то там.

– Жена, дети были?

– Детей не было. Жена ушла. К партийному одному.

– А вы? Были в партии?

– Я-то? Нет. Да не было у меня желания. Партийные эти, они хуже господ оказались. Даром что из своих. Гордость у меня была, не хотел я в их своре оказаться.

– А потом вас, значит, немцы угнали?

Иван Никифорович налил себе ещё, махнул рюмку не закусывая, утёрся салфеткой.

– Угоняли в основном молодёжь. Жалко мне их стало, желторотых. Пропадут там, думаю, без дядьки. Мне-то уже сорок было. Короче, сам я вызвался…

– Вот оно что!

– Да, так и кашеварил я, сначала на работах разных, потом меня один офицер ихний приметил, из господ, и к своему отцу в имение забрал. Имение как раз под Страсбургом было. Там жизнь была сносная, относились ко мне хорошо, языкам выучили, манерам немного. Сами понимаете, возвращаться мне как-то…

– Как интересно! А потом?

– А вот потом бои там были жестокие. Сначала немцы союзников придавили, потом – наоборот. Имение разбомбили. Хозяин мой погиб, а я выжил, потому что в городе был, за покупками. Год потом прожил в Страсбурге, подрабатывал то там, то здесь. Боялся, что выдадут меня, но народ там хороший живёт, никто не донёс. Но всё равно от греха решил вот сюда перебраться, да русскую душу хоть встретить. Но это я говорил уже…

– Даа, вот так история! Неласкова ты, матушка, к сыновьям своим…

Помолчали. Налили. Выпили.