«Крутые перевалы»

Крутые перевалы

ШАЙТАН-ПОЛЕ

Роман

Другу и жене

А. А. Петровой

ГЛАВА ПЕРВАЯ

С гор шумели потоки. От буйного нашествия вод ширилась и полнела река. Гривастые волны хлестали через берега, по разложинам катились на солончаковую равнину. Вода утративших берега озер подбиралась к покривившимся заборам рыбинских мужиков. С гор, что отгородились лесом от левого берега и села, оседали на степь извечные голубые туманы и, казалось, не было конца и предела этим воздушным кочевникам. А за немереной степью дымились прозрачной синевой зубчатые Саянские отроги.

Стоя по щиколотку в холодной воде, булькавшей сквозь доски мостков, женщина отжимала белье. Поддернутая кверху юбка обнажала смуглые икры ее ног, липла к бедрам. В непроницаемой мути разлива золотой бровью отражался ущербный месяц.

Женщина задумчиво смотрела в воду; она вздрогнула, как от внезапного ожога, когда позади раздалась дробь лошадиных копыт. Женщина оглянулась и в первое мгновение встретилась с черными пылающими глазами карего жеребца. Из-за взвихренной гривы мелькнула кепка с расколотым козырьком. И всегда свежее черноусое лицо председателя правления рыбинской артели весело улыбнулось.

Женщина торопливо поправила юбку и забросила за плечи темные волосы.

— Простудишься, баба! — крикнул Пастиков, соскакивая на землю.

Черные брови «бабы» сошлись у переносицы. В темных, немного узких глазах вспыхнуло что-то похожее на обиду и укор.

— Тебе хоронить не придется, Петро Афанасьевич.

Пастиков улыбался. Жеребец тянул седока к воде.

— Надо хлеб сеять, а ты — умирать… Такую колотушкой не опрокинешь… В холе жила, Анна.

— Только это и припомнил… другое-то ветром из памяти выдуло.

И опять сузила вспыхнувшие в узких прорезях глаза, будто желая этим показать презрение всему, чем живет он, Пастиков.

Карий забрел в воду и закопытил, вздувая под животом клубы белой пены.

— Балуй, лешак! — Анна загораживала рукой полное розовое лицо. — Ишь откормили чужими-то овсами, — покосилась она на хозяина.

— Твоего пока не ел, Анна.