«Наваждение»

Светлана Ивановна Макарова

Наваждение

6 мая 2013 год

Меня все успокаивают и пробуют лечить нетрадиционной медициной, а я бестолковая продолжаю верить. Да, надеюсь и верю. Вот и опять вчера иду после работы домой и вдруг в толпе выхватываю лицо моего деда. Скажите и что в этом такого? Да ничего, кроме того, что его нет с нами уже двадцать семь лет. Бросилась в погоню за миражом и конечно потеряла. Иду домой, сердце бешено стучит, вся дёрганая, сама себе противна. Позвонила маме, рассказала о своём видении. И что? Выслушала о том, что такое бывает, что пора его отпустить, столько лет прошло, сама уже не девочка. Не могу этого сделать, люблю, скучаю, помню.

Дед был замечательным человеком, заменивший мне родителей. Нет, ничего подобного, я не сирота. Просто они развелись, когда я была совсем маленькой, и устраивали свою жизнь, место в ней мне не нашлось. Да не бросали меня! Подарками заваливали, по театрам, циркам водили, школу получше, техникум по престижней всё их заслуга, но происходило это наскоками. А дедуля всегда рядом. Бывало, с ним вдвоём в лес на велосипедах за грибами махнём, и на рыбалку за десять километров от дома сходим. Приятно вспомнить врёмя счастливого детства. Раньше наша семья жила в частном доме, дрова рубили, уголь таскали, воду зимой на санках возили, летом на коромысле носили. Вечно что-то пилили, строгали, строили. Хорошо. Бабуля только мне пряжу в руки со спицами сунет или к плите готовить пристроит, дед тут как тут — «Самой делать нечего!» Хватит меня за руку и вон из избы тащит, ворчит — «Тут работы непочатый край, а она вон, что удумала. Забор править надо, завалинку просмолить, да мало чего».

Появилась я на белый свет, когда дедушке шёл пятьдесят первый год. Родилась в конце лета начала шестидесятых годов. Не так давно отгремела Великая Отечественная война, раны на земле и в душах потихоньку затягивались. Люди были не столь бессердечны, как сейчас. Помнили добро, умели быть искренне благодарными, радовались каждому мирному дню. Деда Гоша, а для всех Георгий Иванович, фронтовик, войну прошёл вдоль и поперёк. Началась она для него на много раньше, чем для других. Сразу, как окончил саратовскую школу разведчиков, в тридцать шестом году. Когда только успел сострогать троих ребят. Я так предполагаю, отпуск великая сила. Дети появлялись строго каждые пять лет. Трезвый, никогда ничего не рассказывал. Но вот после посиделок, с приятелями в день Победы, по обрывкам фраз, приятным воспоминаниям, можно было строить предположения. Иногда дедуля вспоминал, какую-то женщину, спасшую ему жизнь в годы войны. Я думаю, в её честь меня и назвали Домашкой, по паспорту Домна. Хотя, может и в честь бабулиной двоюродной сестры Домны Алексеевны, проживавшей в селе Воронежской области. Я её ни когда не видела, но про неё много рассказывали, была она большой шутницей и очень отважной женщиной. Как сейчас говорят, смогла откосить от армии, точнее от рытья окопов. Не потому, что не хотела, а потому, что сгоняли всех, кто мог копать, а ей не с кем было оставить своих двойняшек годовалых. Завидев, что идут по домам, собирают всех, кто мог держать в руках лопату, она разделась догола, распустила волосы. И как только зашли военные к ней в хату, давай меж них скакать нагишом и строить кривые рожицы. Покрутив пальцами у виска, сборщики народного ополчения ушли. Говорят, долго прорыдала в ту ночь Домашка в сарае, но себя, своих детей и малышей соседских спасла. Всех взрослых забрали дня на три строить оборонительные рубежи, а вернулись они только через месяц. Без нашей бабки Домны, оставшиеся на селе глубокие старики и малолетние дети, погибли бы. Никого не интересовала их судьба, главной была Война. На работы угоняли всех, неповиновение — расстрел на месте по законам военного времени.

В те трудные, страшные дни, фашисты рвались захватить город Воронеж. И у них это слегка получилось. Тот сорок второй год был необычен. Весной и в начале лета случилось сильное половодье на реке Дон, и во впадающей в него речке Воронеж, на которой стоит город с тем же названием, наблюдалось обратное течение воды. Старики вещали: «Не к добру это». Чего ж доброго могло быть, кругом война. Фашист захватил левобережную часть Воронежа и рвался на правый берег. Дулю им! Не прошли. Двести километров не дошли немцы до села, где проживали мои родные, где все друг другу брат, сват и кум.

Так. О чём же это я? О! Вспомнила к чему весь этот разговор. Как же мне в тот день не хотелось идти по настоянию мужа и матери к насосу по выкачке денег. Если не поняли, то насос — это очередной ведьмак. Сходила. Теперь иду, бреду под мелким дождичком, второй час пешком прогуливаюсь, после неадекватного всезнающего экстрасенса. Посидела перед шарлатаном с закрытыми глазами, помахали надо мной руками, облили водой. Всё! Эффект наступит непременно завтра утром. Достали, пора за себя браться самой, хватит за призраками прошлого бегать. А как хочется ещё раз прижаться к сильным морщинистым рукам дедушки. Заглянуть в глаза не по-стариковски весёлые, с пляшущими чёртиками. Посмотреть последний раз в такое дорогое лицо с лучиками морщинок возле глаз. Эх, да что тут скажешь. Пойду-ка я до дому до хаты. Свернула в парк сороколетия Победы над фашистской Германией, через него ближе всего до моего дома, точнее до девятиэтажки, в которой я живу с мужем и двумя сыновьями подростками.

И вдруг, этот пресловутый вдруг. Справа хлопок, земля вздыбилась от взрыва. Меня волной отбросило к ближайшим ёлкам. Я не только больно приложилась спиной к деревцу, но испытала не передаваемые ощущения остроты иголок зелёной красавицы. Слева, в отдалении от меня раздавался надрывный лай собак, загоняющий дичь. Лежу себе, пошевелится, боюсь. Только переломов для счастья не хватает. Господи! Избавь от террористов. Не уж то и до нас эта зараза докатилась? Лежу на боку, руки с дамской такой внушительной сумочкой к груди прижала и ничего не понимаю. Деревьев много, гуще, и это похоже не наш парк с чистыми аллеями и памятниками в небо высотой. В стороне между деревьев вижу мужиков в немецкой форме, касках, с автоматами. Ролевики? Ну, ничего себе! Один из них с овчаркой на поводке. Рукава у солдат закатаны, ворот военных кителей расстегнут, проглядывают белые майки, блестят часы на запястьях, смеются, доносится гортанная речь. Из всего их общения друг с другом поняла только одно слово «швайн» — свинья. Я в школе учила английский, но по фильмам и от приятелей изучавших немецкий язык знала, что в Отечественную войну, немцы всех кто не истинный ариец обзывали этим животным. Глюки!? Доходилась к знахарям. Спятила! Шорох.

— Дура! Что лежишь? На! Обсыпь себя табаком, и поползли отсюда.

Ну, ни фига себе! Кино и немцы! Сначала натуральные немцы, а теперь на меня смотрят такие дорогие, такие родные глаза деда с лица моего, всего перепачканного в земле и траве, ровесника и как бы говорят — Не отставай, давай за мной.

Чаша терпения и удивления треснула, голова мягка кружась, канула в темноту. Пробуждение супер, тело всё затекло, замёрзла, одеревенела полностью. Темно. То, что ночь поняла, вот только, что под деревом делаю. Не уж то так всех в семье достала, что на помойку выбросили. Глаза постепенно привыкают к окружающей среде. Попробовала пошевелиться. С трудом, но сдвинулась. Зрение сфокусировалось. А ночь чудная, комар звенит, грызёт безжалостно, сквозь ёлочные лапы вижу сияние звёзд на безоблачном небосклоне. Навестила память по старой дружбе, подкинув воспоминания возвращения домой. Да, дела. Ни луны освещающей путь, ни понимания ситуации. Шорох ели слышный и тихий родной шёпот в темноте, которому привыкла доверять в таком далёком детстве:

— Очнулась? Двигаться можешь? Уходить надо. С рассветом немцы вернутся.

Поднялась, ощупала себя с ног до головы. Думаю, что кроме нескольких синяков, которые в теперешней обстановке значения не имеют, я здорова. Рядом стоит давешний глюк — деда, мой деда. Ага! Я в прошлом. Ля-ля-ля! Зря грешила на последнего мага, всё сработало.

— Звать то тебя как, красавица?

— Как и раньше Домашкой.

— Ты местная?

— Нет. Возвращаюсь домой, беженка я, деда.

— Какой же я тебе дед? Ровесники вроде бы. Гришка я. Вот и познакомились. У тебя куска хлеба не найдётся, три дня не ел.

Слёзы сначала тонкой струйкой, затем полились потоком. Мой ты родной! Я сейчас, я быстро. Где-то тут моя сумка крокодиловой кожи, за одну её стоимость в двухтысячные годы, в сороковые наверно можно было всю армию танками снабдить. Нашлась. Какое счастье, что после экстрасенса меня заносило ещё в пару магазинов. Руки дрожали, небольшие свёртки продуктов к завтраку моим сыновьям грамм по двести триста падали на землю, а я всё доставала и доставала продукты. Смеялась и плакала, не видя от потока слёз ничего. Ешь, ешь, дедушка мой любимый. И он не выдержал, отобрал у меня и сумку и продукты. Смотрела на него заплаканной, но счастливой дурёхой. Вот же он молодой и живой. Спасибо, спасибо, боженька!

— Домна, успокойся. Испугалась ты видно сильно. Сама-то будешь? — Отрицательно верчу головой, говорить из-за комка в горле ещё не могу. Достав из кармана солдатского галифе не первой свежести белую тряпицу, Гоша присел на корточки, расстелил салфетку на коленях, подобрал часть пакетиков с земли, развязывает целлофан с колбасой, сыром, вскрывает пакет с нарезанным батоном, и набрасывается на еду. С набитым ртом спрашивает не разборчиво — Будешь?

Какое будешь, кусок в горло не лезет. Ел торопливо, подбирая все хлебные крошки, не переставая щупать пакеты, в которые всё упаковано:

— Кто ты? Откуда это у тебя?

— Украла. — Да, вру. Вы не забывайте, какое время, шлёпнет из своего маузера или что там у него и мявкнуть не успею — Одежда на тебе странная.