«Будапештская весна»

Будапештская весна

БУДАПЕШТСКАЯ ВЕСНА

Роман

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

К рождеству 1944 года кольцо вокруг Будапешта сомкнулось. Советские войска, несколько недель тому назад форсировав под Будапештом Дунай, повернули затем на север и неожиданно для противника соединились в районе Эстергома с частями, развивавшими быстрое наступление вдоль левого берега реки. С этой минуты на протяжении последующих семи недель ни по земле, ни по воде уже никто не мог ни выбраться из окруженного города, ни проникнуть в него.

Кольцо окружения разрезало гитлеровские войска пополам. Часть их была оттеснена на запад и безуспешно пыталась пробиться оттуда к Будапешту. А около ста восьмидесяти тысяч немецких и венгерских солдат застряли в самом городе, перейдя к обороне. Помимо этих войск в кольце оказались также несколько тысяч одиноких, отрезанных от своих частей венгерских солдат, которые с увольнительной или без нее приехали в Будапешт из частей, расположенных в Задунайском крае, на рождественские праздники, а обратно вернуться уже не смогли.

О том, что кольцо смыкалось именно сейчас, в этот рождественский вечер, в Будапеште знали, разумеется, немногие.

Серое, одноцветное небо, на котором уже много дней подряд не было видно ни солнца, ни звезд, темнело быстро и рано. Днем вдалеке слышались орудийные залпы, сопровождаемые продолжительным эхом, похожим на гул закатываемых в подвал пустых бочек. Однако к вечеру стихли и они. Трамваи уже не ходили, синие автобусы давным-давно были угнаны в Австрию, лишь изредка по темным безлюдным улицам проносились крытые военные автомашины.

Когда линия фронта с отдаленных рубежей, обозначенных только на военных картах, приблизилась к столице, днем и ночью можно было слышать беспрерывное завывание сирен, возвещавших об очередном воздушном налете противника. Побесновавшись несколько дней, они неожиданно замолчали. Приготовления к рождественскому вечеру велись за окнами, плотно завешенными шторами, одеялами, затянутыми черной светозащитной бумагой, с опущенными жалюзи. Будапешт, «жемчужина Дуная», еще ни разу не встречал рождество в столь мрачной и угнетающей атмосфере.

По проспекту Ракоци от Восточного вокзала в сторону Дуная торопливо шагали двое солдат. Навстречу им почти не попадалось прохожих. Их тяжелые ботинки гулко стучали по тротуару. Оба рядовые, без знаков различия. Один, повыше ростом, носил нашивки вольноопределяющегося. Солдатское обмундирование было явно мало для его крупной фигуры, шапка съехала набок, обнажив густые, мягкие каштановые волосы. Родился он в Будапеште, прожил здесь двадцать два года и теперь, после недолгого отсутствия, был поражен немым молчанием всегда шумной столицы. Второй солдат, ростом пониже, был примерно одинакового с первым возраста, черноволосый, с хитрым лисьим взглядом. На нем был засаленный, залатанный френч и рваные ботинки. Он попал в Будапешт впервые в жизни.

Два дня назад оба они выехали из Дьёра, где командование концентрировало остатки венгерских частей, разбитых русскими войсками в Словакии и Задунайском крае, чтобы после перегруппировки вновь бросить их в бой.

Того, что повыше ростом, звали Золтаном Пинтером. В Дьёре он служил ротным писарем. Получив на праздники пять дней отпуска, он направлялся в Будапешт, чтобы навестить семью. Однако он поехал бы туда и без разрешения, так как решил больше не возвращаться в свою часть, а переодеться в гражданскую одежду и дождаться в Будапеште прихода русских. Раздобыв в канцелярии несколько чистых бланков, Золтан проштемпелевал их оставленной без присмотра батальонной печатью. Так он выправил поддельную увольнительную и своему спутнику, Берталану Гажо, с которым познакомился в роте. В Дьёре в те дни царил полный хаос, и исчезновения Гажо никто даже не заметил. Венгерские солдаты к тому времени начали дезертировать уже тысячами. Одни пробирались домой, в деревню или в город, другие через линию фронта пытались перебежать к русским, а некоторые превращались попросту в бродяг, бесцельно шатающихся по дорогам.

За два дня, где на поезде или на лошадях, где на попутных грузовиках, а где и пешком, Пинтер и Гажо добрались до Будапешта. Дорогу им то и дело преграждал людской поток, создававший пробки на железнодорожных станциях, перекрестках дорог и чуть ли не в каждом селе. Точнее, это были два встречных потока: те, кто имел реальное или воображаемое основание бояться прихода советских войск, устремлялись на запад, а остальные, по горло пресытившись этой войной, раскаиваясь в том, что бежали за Дунай, двигались теперь на восток.

На пересечении Бульварного кольца оба солдата решили осмотреться и подождать, не подвернется ли какая-нибудь попутная машина до Буды.

— Это что? — спросил тот, что был пониже ростом.

— Национальный театр. — Пинтер лениво зевнул и улыбнулся. — Ты когда-нибудь бывал в театре? — Глаза у него были воспалены, он стоял, прислонившись к стене — вся усталость от тяжелого двухдневного пути выплеснулась наконец наружу, — но говорил так же тщательно и отчетливо, как и раньше. — Присядем, Гажо, не может быть, чтобы нам в конце концов не подвернулась какая-нибудь машина. Ты и сейчас не чувствуешь усталости?

Гажо сощурил свои лисьи глазки; в уголках рта мелькнула насмешливая ухмылка, значения которой Пинтер пока еще не понимал.

— Километров после семидесяти… — важно начал он и по привычке сделал паузу, — пешей ходьбы я уже устаю. А мы с тобой и двадцати еще не прошли.

Пинтер присел на лавочку, вынул из кармана шинели ручку (пальцы у него всегда были в чернилах) и задумчиво стал отвинчивать колпачок, но мгновенно задремал, перед его глазами поплыли радужные красные круги. Гажо прохаживался взад и вперед, продолжая грызть жареную кукурузу, и без всякого интереса рассматривал здание театра. Заглянул в размытую афишу с перечнем действующих лиц так и не состоявшейся последней премьеры — «После развода». Все двери в театре были заперты.

— Допустим, — неожиданно проговорил он, — в театре я еще никогда не был. — Подумав, он бросил в рот еще одно зернышко кукурузы. — А попробуй, сходи сейчас в театр…

Пинтер ничего не ответил ему. На перекресток, где сейчас не было регулировщика, выехала автомашина. Золтан вздрогнул, привстал, намереваясь броситься и остановить ее, но тут же сел. На переднем крыле автомашины торчал треугольный флажок со скрещенными стрелами[1], хорошо различимый даже в вечерних сумерках. Гажо смачно сплюнул.

— Чтоб вам провалиться! — погрозил он кулаком вслед удаляющемуся автомобилю. — Все они страшные негодяи. — Он повернулся к Пинтеру: — Приехали однажды к нам на машине три нилашиста и еще какой-то граф с ними, тоже, впрочем, нилашист. Вечером в корчме у Брюннера организовали митинг. Наши ребята мне и говорят: пойдем, мол, и мы, только припрячем под пиджаками кастеты и палки. Слушали мы их с серьезным видом — о «новой Венгрии», об азиатских просторах и тому подобной чепухе. Ладно, думаем, пусть себе болтают. А потом дядюшка Фери Балко как гаркнет своим басом: «Пусть лучше господин расскажет, что недавно произошло под Сталинградом!» Но тут шум поднялся, а после собрания подождали мы их на улице… Ребята наши, сам знаешь, заводные…

Слово «наши» всегда означало у Гажо шахтеров, причем не каких-нибудь, а только диошдьёрских. Вообще-то Пинтер часами мог слушать рассказы своего спутника, то и дело спрашивая его о подробностях или о тех или иных участниках событий, поскольку уследить за повествованием Гажо иной раз было довольно трудно. Но на сей раз Золтан так устал и переволновался, что даже не переспросил о дядюшке Фери Балко, а только машинально кивал головой, думая лишь об одном: добраться бы наконец до Буды и оказаться в натопленной квартире с теплой постелью.

В конце концов им все же пришлось идти пешком.

На улице Эстерхази Пинтер по привычке повернул налево, чтобы, сократив путь, выйти через университетский двор к площади Кальвина. Сад Трефорта выглядел в эту мрачную пору еще тоскливее, чем окружающие его улицы. Корпус «С», в котором Пинтер три года слушал лекции, одиноко возвышался в вечерних сумерках, поблескивая единственным рядом уцелевших окон; массивные двери были заперты на засов.

Пинтер молча миновал университетские здания. Годы, проведенные на факультете истории и языкознания, казались ему сейчас до боли прекрасными и спокойными. В библиотеке, где он некогда занимался, всегда царила тишина; за столами, обитыми зеленым сукном, сидели молчаливые студенты, что-то конспектируя в своих тетрадях, время от времени подходя на цыпочках к застекленным книжным полкам. Стены библиотеки были увешаны портретами тогдашних профессоров и академиков… Золтан шагал молча. Да и что он мог рассказать Гажо? Тот вообще не имел ни малейшего представления о том, что составляло смысл жизни Пинтера.

По тротуару Музейного проспекта навстречу им быстрыми и уверенными шагами шла белокурая девушка в зимнем пальто. Она с любопытством взглянула на Пинтера и словно удивилась, увидев его сейчас здесь, да еще в военной форме. Золтан сначала не узнал ее. Потом он вспомнил, что фамилия ее Биро, что она была студенткой второго курса и иногда они встречались на лекциях или семинарах. Они, пожалуй, ни разу и словом не перемолвились друг с другом, но на сей раз оба невольно задержали шаг: как-никак коллеги… Гажо остановился чуть поодаль. Пинтер заколебался, стоит ли при такой мимолетной встрече представлять их друг другу, но девушка, почувствовав их смущение, первой протянула солдату руку. Пинтер объяснил, откуда они прибыли, а затем поинтересовался университетскими новостями.