«Подвиг доктора Бушуева»

Алексей Михайлович Горбачёв «Подвиг доктора Бушуева»

ГЛАВА ПЕРВАЯ

— Да, настали времена, — с печальным ожесточением проговорил доктор Бушуев, снимая с плеч тяжелое, промокшее до нитки пальто.

Прежде, когда врача вызывали к больному, за ним приезжала новенькая санитарная машина, а теперь? Теперь Фёдор Иванович из конца в конец ходил по городу пешком. Вот и сегодня. Обойдя почти всех больных и раненых, он вернулся домой уставшим, разбитым.

В комнате было холодно и сыро, как в погребе. По стеклам, крест-накрест заклеенным рыжеватыми полосками бумаги, неутомимо хлестал бесконечно долгий осенний дождь. На улице, под окнами, сиротливо скрипел от порывистого ветра продрогший мокрый тополь, будто жалуясь на непогоду и одиночество.

— Вот и ты скрипишь, подобно тополю… Один, как волк, — горько рассуждал вслух Фёдор Иванович.

Один, как волк… А ещё недавно, совсем недавно у него было всё: семья, друзья, больница, операционная, просторные светлые палаты с никелированными койками и белыми тумбочками. Койки и тумбочки он приобрел для больницы в прошлом году, и по утрам, заходя в палаты, любил наблюдать, как на стенах играли яркие солнечные зайчики от никелированных коечных спинок. Ему даже казалось, что именно благодаря этим солнечным зайчикам больные скорее выздоравливали, скорее становились на ноги.

Когда-то была у доктора Бушуева одна сокровенная мечта: он думал поехать на полгодика в Харьков к профессору Геймановичу — известному нейрохирургу, чтобы поработать у него в клинике. Кстати, сам профессор настоятельно приглашал и всегда был рад, если Фёдор Иванович появлялся в профессорском кабинете. Чуть заикаясь, Гейманович спрашивал: «На сколько, дор-рогой, прибыли? Ах, опять на недельку! Так и знайте — не отпущу, не отпущу…»

Где сейчас профессор Гейманович? Эвакуировался? Да, вполне возможно, уехал в глубокий тыл. Может быть, надел форму военного врача и ушёл на фронт?

А вот он, доктор Бушуев, о форме военного врача даже думать не смел. У Фёдора Ивановича и сейчас защемило сердце, когда он вспомнил частые стычки с военкомом. Хмурый, с красными от недосыпания глазами подполковник досадливо отмахивался от беспокойного доктора, а однажды в сердцах прикрикнул — дескать, куда вам на фронт: сидите и не мешайте человеку заниматься делами!

Фёдор Иванович понимал: военком прав, потому что таких, как он, в армию не берут, калек на фронт не посылают. Но вместе с тем хирург не мог согласиться, что он калека, ему никто и никогда не говорил в глаза это обидное слово — калека. Наоборот, поскрипывая новым протезом, Фёдор Иванович, бывало, ходил по больнице с таким проворством, что сотрудники еле успевали за ним. Протез не мешал ему стоять, сколько нужно, у операционного стола, ходить на вызовы… Но в военкомате о его новом и удобном протезе были почему-то другого мнения и считали Бушуева человеком невоеннообязанным.

Фёдор Иванович возмутился, решил доказать военкому, что у него есть, в конце концов, неоспоримые права гражданина! И это не помогло. Военком улыбнулся и тихо, будто не желая, чтобы слышали посторонние, сказал:

— Ох и надоели вы мне, дорогой Фёдор Иванович. Да поймите же, наконец, я не имею права призывать вас в армию. А что касается гражданского долга — каждый честный гражданин и в тылу нужен.

«Вот тебе и нужен, — думал сейчас Фёдор Иванович. — А сам-то военком в тыл не поехал, сам роту городских ополченцев повел на передовую».

В эту минуту у доктора Бушуева было единственное желание — спать, спать… Если бы он мог уснуть на неделю, на год, чтобы потом, проснувшись, увидеть снова солнечных зайчиков в просторных и светлых палатах больницы, чтобы потом эти дождливые хмурые дни вспоминать, как страшный сон.

Порой сквозь тяжёлую дрёму он видел самое дорогое, что было у него на земле, — во сне к нему приходила жена Лиза, во сне ему слышался заливистый и звонкий голосок восьмилетнего сына Фильки.

Филька весь в мать — черноволосый, черноглазый.

Лиза всегда повторяла:

— Если сын похож на мать, значит будет счастливым.

Фёдор Иванович соглашался: да, похож на мать, но радовался и даже гордился, что характер у сына отцовский. Мальчик хотел быть хирургом, как отец. Обычно сорванцы филькиного возраста настроены куда более романтично, мечтая быть то лётчиками, то полярниками, то геологами-путешественниками, а вот Филька — хирургом!

Однажды, года три тому назад, Филькино увлечение хирургией чуть было не кончилось трагически для кота Васьки.

Фёдор Иванович заглянул как-то в комнату сына и увидел такую картину: кот Васька был укрыт белой тряпкой и надёжно привязан к табуретке, а рядом, над чем-то раздумывая, стоял Филька с кухонным ножом, в руке. Кот Васька считался животиной довольно-таки сообразительной, однако в тот момент не понимал всей трагичности своего положения и с добродушной снисходительностью косил узким глазом на шаловливого «хирурга».

— Ты что хочешь делать, сынок? — спросил отец.

— Операцию, — с достоинством ответил Филька. — У нашего Васьки аппендицит.

Тогда Фёдор Иванович спас Ваську от смертельной опасности… Сейчас он поднял голову и позвал кота. Васька не примчался, как бывало, не ткнулся теплой мордой в хозяйские ладони. По всей вероятности, кот сбежал куда-то от голода или закончил свою недолгую кошачью жизнь под немецкой бомбой.

Теперь только во сне Фёдор Иванович слышал голоса жены и сына. Жена и сын уехали. Он поспешил отправить их пораньше, с первой же машиной больничного имущества.

Филька был рад поездке, потому что любил кататься на машинах.

— Папа, обязательно догони нас! — крикнул Филька.

— Догоню, сынок, непременно догоню, — пообещал отец. И не догнал…

Хотя первые два месяца война была где-то далеко, однако о ней Фёдору Ивановичу напоминало всё: и толпы плачущих женщин у ворот военкомата, и городские медики, прибегавшие к нему второпях проститься перед уходом на фронт, и частые бомбёжки. Сам он, получив категорический отказ и поругивая военкома, почти не выходил из больницы. В те дни доктору Бушуеву доводилось одному заменять и терапевтов, и невропатологов, и педиатров…

— Ничего, справимся, — бодро говаривал он операционной сестре Майе.

— Что поделаешь, нужно справляться, — рассудительно отвечала та и всякий раз добавляла: — Там, на фронте, потрудней.

— Да, да, Майя, ты права, там потрудней, — соглашался он.

— Слышали сводку? Опять плохая, опять наши отступили.

— Это ничего. Это временно, — успокаивал он операционную сестру.

Фёдор Иванович верил: скоро, очень скоро Красная Армия остановит врага. По утрам он с нетерпением включал радио, надеясь услышать желаемое: «Наши войска по всему фронту остановили врага, перешли в решительное наступление и погнали зарвавшихся фашистов». Он даже представлял себе, каким голосом скажет об этом московский диктор, а слышал пока совсем другое, неутешительное… И всё-таки доктор Бушуев не терял надежды — не сегодня, так завтра сообщат о нашем наступлении.

А с запада неумолимо приближался орудийный гул.

В те дни Фёдор Иванович слышал, как по дороге, проходившей мимо больничной ограды, днём и ночью печально скрипели телеги беженцев, надрывно урчали перегретые моторы автомашин, звонко лязгали гусеницы тягачей и танков. По всей вероятности, за весь свой долгий век тихие городские улицы не слышали подобного шума и лязга.

В мирные дни город напоминал уютное курортное местечко, и не удивительно, что летом сюда приезжали из больших индустриальных городов дачники с семьями, чтобы провести свои летние отпуска среди зелени садов и парков. Здесь вдоволь услаждали себя рыбаки-любители добычливой рыбалкой; сюда к осени спешили неутомимые охотники. Километрах в пяти от города, за Дубовой рощей, там, где река делает крутой поворот на север и уходит к недалёким Брянским лесам, начинается край богатых дичью озёр.

Фёдор Иванович хорошо знал историю своего города. В далёкие-предалёкие времена здесь была русская крепость, защищавшая дальние подступы к Москве. Потом крепость утратила своё былое назначение и превратилась в торговое место. Сюда наезжали бойкие купцы за добротной пенькой и мёдом, за салом и знаменитой на весь мир антоновкой.

В советское время торговый городишко похорошел, раздался вширь, здесь была построена макаронная фабрика, заработал сахарный завод, уже поднимал свои корпуса мясокомбинат.

С первого дня Фёдор Иванович полюбил этот зелёный, по-древнему тихий городок и не думал покидать его. И вдруг приказали эвакуироваться. Он поторопился отправить семью, а сам из-за нехватки транспорта задержался буквально на сутки. В полдень ему сообщили из горкома, что больницу машинами обеспечит соседняя МТС. Фёдор Иванович обрадовался и поспешил к знакомому директору Ивану Егоровичу Зернову.

Директора на месте не оказалось.

— Не волнуйтесь, Фёдор Иванович, — успокоил доктора старик-механик. — Перед отъездом Зернов оставил письменное распоряжение выделить вам самые надёжные машины. Получайте. До Урала дойдут без единой поломки.

— А что с Иваном Егоровичем?

— Одна болезнь — эвакуация, — махнул рукой старик-механик. — Уехал наш хозяин.

— Настали деньки… все уезжают, — грустно проговорил Фёдор Иванович. — А вы как же?

— От людей не отстану, — ответил старый механик.

В больнице Фёдор Иванович торопился с погрузкой имущества. Он уже готов был тронуться в далёкий путь, но снова была объявлена воздушная тревога и снова стонал от взрывов когда-то зелёный и тихий городок, утопая в густом дыму пожаров.