«Отвоёванная весна»

Сабуров А. Н. – Отвоёванная весна

Герои Советского Союза генерал-майор А. Н. Сабуров является автором книг «За линией фронта», «У друзей одни дороги», «Силы неисчислимые». Они рассказывают об отдельных этапах боевого пути могучего партизанского соединения, действовавшего в Брянских лесах, а затем совершившего рейд на Правобережную Украину. «Отвоеванная весна» освещает весь боевой путь соединения и знакомит читателя с послевоенными судьбами полюбившихся героев.

Книга 1. Остаемся солдатами

В огненном кольце

Черная сентябрьская ночь полыхала заревами. Кроваво пламенели низко нависшие тучи впереди, на востоке. Совсем близко позади нас лизали темное небо языки пожаров. Яркие всполохи рвали мрак справа и слева. И отовсюду доносился грохот - то слабый, как отдаленный гром, то совсем близкий - можно было различить отдельные выстрелы орудий и пулеметов.

- В огненном кольце, - проговорил капитан Рева.

Мы стояли с ним на высоком камне посреди реки и следили, как вброд переправлялись бойцы. Некоторые - вдвоем или вчетвером - осторожно несли на плечах носилки с ранеными.

Мы ослабели, выдохлись. Надо вывести людей в лес, дать им отдохнуть, в надежных руках оставить раненых...

Переправа подходила к концу. Уже последний боец скрылся в прибрежных камышах. Мы спустились с камня в холодную осеннюю воду. Дружеские руки втащили нас на крутой берег.

Намокшая шинель была непомерно тяжелой. Усталость сковывала тело: свинцом наливались ноги, смыкались веки.

Наткнулся на группу бойцов. Голые, под дождем они выжимали промокшую одежду.

- Быстрей одеваться! На месте не стоять! - приказываю им.

Подошел исполняющий обязанности начальника штаба батальона капитан Феденко.

- Товарищ комиссар! Налицо сто двадцать бойцов, из них двадцать семь раненых. Связь с Березанью и комбатом пока не установлена. - Потом тихо добавил: - Патронов в обрез.

Я подсчитал в уме: у комбата восемьдесят семь человек, - значит, всего двести семь.

- Как Островский?

Отдаю распоряжение людей вывести в лес, выставить дозоры, послать разведку в Березань. Медленно шли бойцы, один за другим исчезая за деревьями. Я впервые видел их такими. Усталые, измотанные, потерявшие прежнюю выправку, они брели нестройной толпой.

А Рева шутил:

- Гляди, комиссар, як славно хлопцы идут, ну прямо курортники с пляжа...

Напрасно шутит капитан. Он не видел этих ребят в бою.

А я видел, как дрались они под Киевом, как десять дней бились в арьергардных боях, сдерживая врага, разрушая за собой мосты. Мы знали, что все больше отстаем от своих войск. Но таков был приказ: сражаться до последней возможности.

Очевидно, почувствовав, как неуместна его ирония, Рева мягко сказал:

- Ну пошли, комиссар, к хлопцам.

Павел Федорович Рева присоединился к нашему батальону несколько дней назад, вскоре после того, как наши оставили Киев. Обрадовался:

- Вот и добре. С вами доберусь до своей части, товарищ комиссар. Не журитесь: пассажир я не тяжелый - транзитный, с пересадкой.

О себе капитан докладывал отрывисто и кратко, словно анкету заполнял:

- Родился в Донбассе, в Сталино. Учился в Харькове. Работал на Днепропетровщине, в Широковской МТС инженером-механиком. Воевал на Киевщине... - Тут Рева замолчал, смущенно улыбнулся и добавил: - Це, товарищ комиссар, дуже громко сказано - воевал. Якой из меня вояка...

В армию его призвали два месяца назад и поручили руководить автомобильной ротой. Он так и сказал: «руководить». Очевидно, понятие «командир» никак не соответствовало его представлению о самом себе.

Вначале все шло благополучно. Рева вывел свою колонну из Киева, без потерь переправился на левый берег Днепра. Но в Борисполе обнаружил, что нет машины с запасными частями. Никому не докладывая, очертя голову ринулся обратно. В Киев не пробился, отстал от своей дивизии и, тщетно проискав ее сутки, пристал к нам.

Был Рева человеком сугубо штатским - шинель висела на нем мешком, вечно нараспашку, пилотка держалась на макушке. Жил надеждой, что если не сегодня, то уж во всяком случае завтра он с нашим батальоном непременно пробьется через линию фронта и найдет свою дивизию...

- Товарищ комиссар, увидишь комбата, напомни ему, чтобы приказом зачислил меня в батальон. Пусть хоть временно. А то в беспризорных хожу. Це не гоже...

Проверив караулы, ложусь под сосной. Просыпаюсь оттого, что по спине ползут холодные струйки дождя.

Только что перевалило за полдень, а в лесу тихо и сумрачно. По небу бегут серые рваные тучи. С ветвей падают тяжелые капли, глухо ударяются о плащ-палатку и мелкой водяной пылью покрывают лицо. Ну прямо как в родном Ижевске в глухую осеннюю пору. За десять лет моей жизни на Украине впервые здесь такая ранняя осень.

Просыпается Рева и начинает возиться с сырыми ветками. Рядом шевелится плащ-палатка. Из-под нее высовывается помятое лицо сержанта Ларионова. Он неторопливо оглядывается вокруг и снова завертывается в плащ-палатку.

Рева нагибается над кучкой наломанных веток. Тонкой струйкой вьется серый дымок. Уже язычки пламени бегут по подсохшим ветвям. Огонь разгорается все ярче, и вокруг разносится запах горящей влажной хвои.

- Кто костер разжег? А ну, быстро туши! - гремит рядом голос Феденко. - Ты, Рева? Что это тебе? Табор? Тракторная бригада?

- Ни, якой табор, - спокойно отвечает Рева. - Це забота о человеке, товарищ Феденко.

Пожалуй, прав Рева: надо дать людям погреться, просушить одежду.

- Товарищ капитан, костер разожгли с моего разрешения, - замечаю я.

- Вы разве не спите? - и Феденко быстро подходит ко мне. - От комбата начхоз Козеницкий пришел с колхозниками. Ждут вас на заставе. Наши в Березани.

Выхожу на опушку.

- Откуда, хозяева? - спрашиваю двух мужчин, что сидят с Козеницким.

Чуть поодаль на старом пне примостилась закутанная в платок молодая женщина.

- Были хозяева, а теперь не знаем, кем будем, - отвечает тот, который помоложе.

Ни одна морщина не бороздит его смуглое продолговатое лицо, обрамленное молодой бородкой, - он явно только что начал отращивать ее, но взгляд серых глаз не по возрасту суров.

Меня настораживает этот ответ. Кто он? Почему не в армии? Что помешало эвакуироваться? Можем ли мы вручить ему судьбу наших раненых?

Второй мужчина значительно старше: ему, пожалуй, уже давно перевалило за пятьдесят. В руках большая связка веревок.

- Это зачем, отец? - недоумеваю я.

- Как зачем? - и в глазах чуть хитроватая улыбка. - Спросят, неровен час, - куда идешь? Попробуй-ка с пустыми руками ответ держать. А вот соломки прихватим вязку-другую - оно вроде и поспокойнее.

- Ой, деда, много же тебе придется соломы перетаскать! - неожиданно вырывается у молодой женщины, сидящей на пне, и в голосе ее столько непосредственной искренности и добродушной иронии, что невозможно удержаться от улыбки.

- Товарищ комбат приказал мне остаться здесь, - доверительно докладывает Козеницкий.

Значит, комбат уже говорил с ними, проверил их.

- Толково приказано, - рассудительно замечает старик. - Они, видать, с опытом, - и он кивает головой в сторону Козеницкого. - А по теперешнему положению такие нам вот как нужны. Прямо сказать - до зарезу.

Он, видно, наблюдателен, этот старик: Козеницкий действительно подпольщик гражданской войны.

Договариваемся, что сегодня же ночью они распределят наших раненых по верным людям из окрестных сел.

- Только с медицинским персоналом у нас небогато: в армию все ушли, - замечает мужчина с бородкой.

- Оставим вам медсестру, Наташу Строгову, - и я показываю на стоящую поодаль нашу общую любимицу Наталку. - Не смотрите, что молода: лучшая в санбате, в боях проверена.

- Вот и хорошо, - радостно подхватывает женщина, сидящая на пне. - Будешь у меня жить, Наташа. За материну племянницу. Вместе фашистов бить будем.

- Погодите, погодите, товарищи. Видать, вы уже успели своим подпольем обзавестись? - спрашиваю в лоб.

Старик отвечает не сразу. Неторопливо разбирая связку веревок, медленно говорит:

- Как тебе сказать... Суди сам. Десять с лишним лет в нашем колхозе партийная ячейка работала. Корнями народ с Коммунистической партией сросся. Не оторвешь нас от нее…

- Что же надумали?

- Как все, так и мы... Когда Гитлер еще к Киеву подходил, в нашей ячейке людей собирали и рассказывали, что народ на Правобережье делает под фашистами. Думаю, не отстанем от других: слово партии и для нас закон...

- Не знаешь, где фронт, отец?

- Фронт? - помрачнев, переспрашивает он. - Фронта близко нет, сынок. Люди говорят, две недели назад наши Полтаву отдали.

Как тяжелые камни падают его слова: вот уже два дня мы слышим одно и то же. Значит - правда...

- Ну, спасибо за помощь. Помните, оставляем вам самое дорогое, - и мы крепко жмем друг другу руки.

Возвращаюсь в лагерь. Костер уже пылает. Вокруг него бойцы, командиры, политруки. Заметив меня, вскакивают, привычным жестом оправляя шинели. Будто не было тяжелых боев, ночного перехода через болото, нестройной толпы, входившей в лес... Нет, они все те же - старые боевые друзья кадровики!

Сержант Ларионов стоит у костра и осторожно держит небольшую серую книжечку.

- Что это ты делаешь, Ларионов?

- Сушу комсомольский билет, товарищ комиссар. - В голосе сержанта смущение и досада. - Вот башку спас, а билет не сберег, дурья голова...