«Возвращение»

Возвращение

К рассвету они наткнулись на старый, покрытый бурым еловым лапником шалаш и заползли в него. Вдали, невидимое за ершистым массивом леса, гудело моторами шоссе, доносились гулкие залпы – немецкие дальнобойные батареи вели неспешный методический огонь. На белёсых облаках трепетали розоватые отсветы, постепенно они бледнели и вскоре исчезли – рассвет затмил их.

Жезлов лежал ничком, глядя сквозь просветы лапника. Его сосед – невысокий, смуглолицый с тёмной щеточкой усов солдат в новенькой, выпачканной землёй шинели, настороженно прислушивался.

- Нет, ты скажи, вот мы попали, а? Это же надо! - солдат крутил головой и повторял вновь: - Вот попали, так попали. Фу, чёрт! - Он ещё не остыл от того, что с ними случилось ночью, и сейчас отводил душу.

Жезлов молчал. Ноги его горели - мокрые портянки во время блуждания сбились и натёрли ступни. Он шевелил пальцами и думал о том, что его спутник прав: они действительно попали, и очень глупо, тогда, когда уже всё было сделано, и они возвращались к линии фронта. А виноват Пашков, старший группы. Это он, торопясь, повёл разведчиков напрямик через шоссе. Конечно, так вдвое сокращалось расстояние, но... Впрочем, что теперь об этом говорить? И Пашков, и еще пятеро бойцов остались там, у обочины, простроченные немецкими пулями. И только они двое успели прорваться через шоссе и укрыться в лесной чаще. Они шли всю ночь по студёной болотной воде, обходя немецкие посты.

Солдат, наконец, успокоился. Он снял с пояса фляжку, отвернул пробку, понюхал и сказал:

- Натуральный! Трофей у фрица снял. Давай, сержант, по глотку. - Солдат сделал большой глоток, и кадык на его жилистой шее дёрнулся. - Причащайся! Фу! - Солдат с шумом выдохнул воздух и зажмурился.

Жезлов взял флягу и удивился — она оказалась почти полной. Запах спирта-сырца защекотал ноздри. Жезлов нюхнул и отрицательно покачал головой.

- Не время! Уснём. Он, проклятый, после такой ночи на обе лопатки уложит.

Солдат неодобрительно хмыкнул, но согласился:

- Ну, ежели так. Однако я еще мало-мало.

Жезлов смотрел на его крупный кадык, на полное, с резкими чертами, из тех, что нравятся женщинам, лицо, и подумал: а ведь любит выпить мужик И вспомнил, что вовсе почти не знает этого живого как ртуть человека - ни имени, ни фамилии. Впрочем, это не так важно. Главное - солдат он правильный и стреляет без промаха. Не будь его - лежать бы сейчас Жезлову у обочины шоссе. - А здорово ты пулемётчика срезал, - одобрительно сказал Жезлов. - Он, паразит, из куста как дал. Я успел только повернуться.

Ефрейтор оживился. По лицу пошли красные пятна - видимо, спирт уже зашумел в крови.

- Я за ним, гадом, следил: сначала тень увидел, а как он высунулся с ручным пулемётом, так и на мушку взял. Пятнадцатый по счету! - Ефрейтор негромко засмеялся. - Я, брат, считаю, когда вот так, один на один.

Жезлов кивнул. Что ж, и у него, Жезлова, тоже есть личный счет. Правда, не мертвяков, а живых, тех, кого он когда-либо волок с кляпом во рту. Жезлов машинально пощупал свою грудь - там, под гимнастёркой, лежали карта и пачка немецких документов. Что ж, не зря легли у шоссе его товарищи. Дело сделано, теперь осталось немного - скоротать этот тревожный, пахнущий сыростью осенний день и ночью выйти у реке. Там, в наших траншеях, уже заждались.

Однако благодушествовать не время. Сейчас они ещё в немецком тылу. И хоть вокруг один лес, надо быть начеку.

- А у меня здорово получилось, - ефрейтор сверкнул белыми зубами. - Вообще, у меня всё невзначай получается. Ведь я позавчера только из госпиталя. Попал прямо с корабля на бал. И сегодня влипли. И в госпиталь-то невзначай определился. Ранение-то плёвое было. По знакомству врачиха из санбата устроила. - Ефрейтор опять ухмыльнулся, вновь засветились его ровные белые зубы. Видимо, воспоминание о врачихе было приятным, потому что ефрейтор сощурился, и глаза его масляно заблестели.

Жезлов повернулся набок - пусть поболтает, по крайней мере не уснёт, да и надо же убить время.

Ефрейтор поудобнее приладил автомат и, смачно зевнув, продолжал:

- В общем, бабец - что струч сладкого перца. Пяток годков скинуть - была бы экстра-класс. Да. Белье шелковое, сама - молоко. - Ефрейтор зажмурился.

Жезлов мотнул головой. Странно, нелепо звучали эти слова среди шума мрачного, мокрого леса, где пряталась тревога. И все-таки, несмотря на то, что здесь была не знакомая солдатская землянка, а всего лишь чужой дырявый шалаш, и где-то в двух-трёх километрах на огромных дизельных грузовиках катили гитлеровцы, Жезлов внимательно вслушивался в журчавший ручейком голос ефрейтора. И по мере того, как тот, не смущаясь, рассказывал пикантные подробности, Жезлов, всё более поражаясь, с каким-то удивлением смотрел на собеседника. «Ну и хабло! - мысленно заключил он. - Ему бы экспертом в борделе быть».

Жезлов вдруг вспомнил Маринку, жену, её бархатные тёмно-коричневые глаза, пухлые пунцовые губы, ямочки на локтях, и у левого соска небольшое, похожее на каплю фиолетовых чернил, родимое пятнышко. живо представил её, сонную, раскинувшуюся на подушке, по-детски почмокивающую губами, что даже ощутил волнующую теплоту её тела.

Быстро, как колодезный ворот, раскручивались мысли . Жезлов вновь увидел Маринку - недотрогой, с насупленными бровями, с голубой ленточкой в толстом жгуте косы, гибкую, похожую на тростинку. Ну и доставалось от неё однокласснику Сашке Жезлову! И он платил ей тем же, устраивал разные ребячьи пакости, и дело дошло до того, что в восьмом классе они рассорились на всю жизнь… А жизнь, к удивлению, преподнесла сюрприз: спустя четыре года свела их так, что они начали оба носить одну и ту же фамилию.

Жезлов мял травинку, лицо его подобрело, морщины на нём разгладились, и лёгкая полуулыбка блуждала в уголках рта. Сейчас вспоминалось только светлое, хорошее, что было в их недолгой совместной жизни. Так уж, видно, устроена человеческая память - помнить приятное. Конечно, было и другое. Однако у кого его не было? Например, Маринка самозабвенно любила танцы. А Жезлов считал их не совсем невинными - многозначительные взгляды, пожатия рук, прикосновения – вроде бы случайные, мимолётные, и прочее – всё это он представлял очень живо и ревновал Маринку к партнёрам. «Дурачок! - говорила в таких случая Марина. – Не будь скучным ревнивцем. Я не хочу скучного мужа!»

Да, она, конечно была права. И Жезлов приходил с ней на танцплощадку, раз-другой крутился в вальсе, потом ему это надоедало, он отходил, отворачивался и мучил себя глупыми мыслями, с нетерпением ожидая, когда, наконец, умолкнет оглушительный рёв репродуктора.

Жезлов вздохнул. Каким дураком он был тогда! Сейчас – да не только сейчас, это он понял ещё в тот, самый первый день, когда его, одетого в форму, крепко обняли горячие руки обеспамятевшей Маринки - Жезлов понял, насколько был он слаб в борьбе с самим собой, несправедлив к Маринке и вообще…

Ему стало совестно – последнее письмо Маринки лежит без ответа уже две недели. «Век не прощу себе этого. Вернусь —сразу же два письма напишу, - решил Жезлов. - Пусть читает.»

В первое время они переписывались часто. Иногда как и у всех, письма пропадали -кто знает, почему. Шла война, и исчезновение писем никого не удивляло. Потом треугольники стали ходить реже - Жезлова мотало по фронту, а Марина эвакуировалась куда-то в глухомань, где не было железной дороги. Теперь она в большом городе, да и Жезлов приписан не к полку, а к армейской разведгруппе, письма могли бы идти и почаще, однако они не спешили. Жезлов считал, что виной он сам: на письма следует отвечать сразу.

- Сержант! Дремлешь? - Жезлов очнулся от воспоминаний: ефрейтор потряс его за плечо. Нет? Тогда слушай. В госпитале я познакомился с одной рыжей молодкой. Она из шефов была, шефы к нам часто ходили. То подарки принесут, то концерт организуют, то ещё что-нибудь. В основном женский состав приходил. Ну, а у нас в отделении выздоравливающие ребята собрались - на подбор. Были у меня три дружка, земляки, холостые. Ну, известно, терять им нечего, всё равно на фронт идти, почему и не погулять? Я, хоть и женат, да холостяцкая закалка сказывается. Встрял и я раз с ними. И получилось в компании так, что нас четверо, а баб вдвое больше. И, понимаешь, среди них и оказалась эта рыженькая. Я как глянул – ахнул. Ну, думаю, не я буду, ежели не… Как выпили по второй, я её на танцы пригласил. Отказалась! Что такое? Сколько ключей перепробовал - напрасно. Ну, думаю, нужна отмычка! На других-то я не гляжу. Уж больно статью хороша, скромна и гордость в глазах. А всё дело в том, что муж у ней где-то, чуть ли не на нашем фронте воевал. У других-то кто убит, кто без вести, ясное дело, по ласке соскучились, да и горе надо развеять. Живые о живом думают. И, представляешь, сколько я заходов сделал и тот вечер и после - ни в какую, как горохом об стенку. А я, надо сказать, по натуре охотник, меня хлебом не корми, дай поохотиться. Я, между прочим, по этой причине и в разведку пошел. Да, значит, вовсе я пал было духом, а охотничья жилка - своё.

Жезлов теперь слушал со вниманием. Странное чувство владело им. Было не то чтобы противно, а словно по голому телу полз слизняк, и вместе с тем любопытно. Его, пожалуй, заинтересовал не столько рассказ, сколько судьба неведомой рыженькой женщины. История эта какими-то незримыми нитями связывалась с теми мыслями, которые несколько минут назад обуревали его.

Ефрейтор, щуря синий озорной глаз, смотрел сквозь лапник на редкую поросль отдаленных елочек и медленно, с паузами, продолжал: