«Не померкнет никогда (повести и рассказы)»

Дмитрий обернулся: перед ним стоял высокий широкоплечий боец. Но в темноте ни лица, ни знаков отличия не было видно. Поэтому он не стал отчитывать его за панибратство.

— Табак устроит?

— Давай хоть шо. Мы привычные. Курить охота, аж мутит.

Дмитрий протянул бойцу кисет, который берег как память об отце. Когда еще провожали его в армию, мать откуда–то из своих тайников достала и, всплакнув тихонько, вручила кисет сыну, сказав при этом, что Федя тоже не курил, а кисет носил с собой вроде талисмана. Говорили, товарищей своих из него махоркой угощал. Так и Дмитрий решил: курить — что за удовольствие, а вот всегда с собой курево носить ипапиросы в рот не брать — это не каждый сможет, для этого характер нужен.

— От спасибо, земляк, выручил. Жменя махры за мной будет, — сказал красноармеец, возвращая кисет.

Он быстро свернул цигарку, с наслаждением затянулся и пошел к группе бойцов, что стояли около соседнего вагона и о чем–то вполголоса переговаривались. Дмитрий тоже подошел к ним, встал рядом.

— Эшелон наш, кажется, на Тулу идет, — сказал кто–то из красноармейцев. — У меня в этих местах когда–то зазноба жила, так я, похоже, по этой «железке» к ней мотался.

— А я думаю, шо это у меня нос еще со вчерашнего вечера свербит, — перебил его боец, которому Дмитрий только что давал закурить. — Оказывается, мы до его тещи торопимся. Ты уж тогда, земляк, не забудь, шо я не переживаю мелкой посуды. Горилку только стаканами пью.

Несколько человек ехидно хихикнули.

— От Тулы будет видать, куда завернем — на восток или на запад, — не обратив внимания на шутку, продолжал первый боец. — Если на Орел повернем, значит, на немца нас двинули. Слышал я от одного раненого красноармейца, что фашист сюда сильный идет.

— Ну, мы тут тоже не слабые, — вмешался еще один солдат. — В Гражданскую вон сколько разной интервенции со всех сторон перло, и ничего, отбились, однако.

— Техники у них, паразитов, говорят, много.

— Ничо–ничо, мы тоже не на палках скачем. Вон какие красавцы на платформах стоят. Такая штука тоже, как ахнет, так успевай только покойничков оттаскивать.

— Однако раз таким нахрапом лезет, есть у стервеца сила. Граница у нас вон — тыщи километров, а он, вишь, везде ее сломал. Нешто, однако, до Москвы дойдет? Подумать страшно…

— Ну, до Москвы ему еще холку натрут, будь уверен. Для этого сюда все бросют. Столица же! Правительство не допустит!

— Как же, дадут ему Москву! Держи карман!

— Нет, мужики, до Москвы фрицев не пустим. Злости наберемся, по пояс в землю влезем, пусть попробует выковырнуть. Вон, видали, сколько в Сталинграде таких танков делают? Так то же не один такой завод на всю страну. У нас техника тоже…

Вдоль состава торопливо прошла группа офицеров из штаба танкового полка. Кто–то из них, проходя мимо бойцов, сказал:

— От состава не отлучаться, сейчас тронемся.

Танкисты еще с минуту стояли молча, курили, потом один из бойцов пустил окурок вверх. Подхваченный порывом ветра, рассыпая яркие искорки, он пролетел с десяток метров вдоль состава и упал где–то между вагонами.

— Ну что, братва, по коням! — сказал кто–то. — Раз начальство волнуется, значит, скоро покатим.

Бойцы стали расходиться.

Дмитрий подошел к своей теплушке. Но внутрь залезать почему–то не хотелось, и он сел на рельс рядом идущего пути.

Из–под соседнего вагона вынырнул обходчик. Проходя от одного колеса к другому, он звонко постукивал по ним молоточком, и, когда он поравнялся с Лавриненко, Дмитрий тихо спросил:

— Не знаешь, отец, куда наш эшелон пойдет?

Железнодорожник, не останавливаясь, прошел мимо, будто не слышал, но потом обернулся и сказал коротко:

— Война, сынок, воевать, стало быть.

Дмитрий вспомнил, что всего несколько дней назад сообщали о падении Смоленска и Глухова, о том, что подошел немец к Брянску, а расстояние между этими городами и Москвой не такое уж и большое. Неужели так силен фашист, что не могут его сдержать наши части?

Дмитрий прикинул, что до Брянска от Москвы всего какие–то четыре сотни километров, это несколько часов поездом, а значит, если от Тулы их повезут на запад, то, может быть, и в бой завтра… На Дмитрия стали наплывать тяжелые воспоминания об июльских боях под Станиславом (с 1962 г. Ивано–Франковск. — Прим, автора), о жестоких танковых дуэлях и бомбежках под Бердичевом. В сознании его громоздились горящие танки, толпы перепуганных беженцев, развалины домов, лица погибших товарищей…

И сама собой пришла вдруг мысль: «А если погибну? А если действительно жить осталось всего лишь до первого боя?».

От этой мысли ему стало не по себе. Дмитрий попробовал отмахнуться от нее, даже пошутить на сей счет, вспомнив слова слышанной когда–то песни: «Как умру я, умру, похоронят меня, и никто не узнает, где могилка моя». Но это не помогло. Мысль о возможной гибели уже прочно засела в мозгу. «Смерть неразборчива, — думал он, — и очередности у нее нет. Сейчас вот едет нас целый эшелон молодых, здоровых людей, и никто не думает о том, что для кого–то это, может быть, последняя ночь». Дмитрий даже, приподнявшись на локте, оглядел своих товарищей, спокойно и безмятежно спавших рядом с ним. Подумалось вдруг, что для кого–то из них в обойму уже вложена пуля, приготовлена граната или снаряд. Может, и ему судьбой отпущено мало времени, может, только до первого боя. И уже без него придет Победа, и люди вновь будут жить спокойно и счастливо.

Их будет много, этих счастливых людей, они будут знать о войне только по рассказам да из книг и кино. А здесь, среди вот этих берез и елей, будет лежать в земле молодой лейтенант, который тоже очень любил жизнь, очень хотел жить, но погиб, чтобы дать им родиться свободными.

…Снова будет весна, снова будут сады, снова будет мир и светлое голубое небо, и будут живы его мать и молодая жена, не будет только его… Вообще все потом будет без него. И так будет всегда… Всегда… Всегда… Дмитрию вдруг стало душно. Чтобы немного встряхнуться, отогнать от себя дурные мысли, он встал с нар, осторожно, чтобы никого не разбудить, чуть приоткрыл дверь теплушки, подтащил к щели какой–то ящик и, поудобней сев на него, с наслаждением подставил лицо под струю холодного, бодрящего, пахнущего хвоей и дымом воздуха. Ветер гудел, хлестко бил в лицо мелкими каплями дождя, шевелил его коротко остриженные, слегка волнистые волосы, пузырем надувал на широкой спине гимнастерку. От набегавшей плотной волны сырого воздуха он щурил свои большие карие глаза и задумчиво смотрел в ночную темень.

Снаружи что–то звякнуло, к дробному перестуку колес добавился все усиливающийся металлический скрежет — сработали тормоза. По составу прошел лязг вагонных сцепок, и эшелон, рывками сбавляя ход, стал въезжать на какой–то небольшой полустанок.

В темноте едва можно было различить несколько домиков, в беспорядке разбросанных вдоль железнодорожного полотна. Лишь в одном малюсеньком окошке будки стрелочника, словно окурок едва теплился желтый огонек.

Паровоз отрывисто свистнул, и его сигнал тут же был проглочен сырой, холодной ночью. У будки стрелочника в свете фар паровоза на какое–то мгновение промелькнула укутанная плащом, сгорбленная фигурка человека с флажком, поезд еще некоторое время притормаживал, казалось, что вот–вот — и он остановится совсем, но, проскочив полустанок, эшелон вновь стал набирать скорость.

Поезд шел быстро, и оттого, видно, в вагоне была сильная болтанка. Дмитрий сидел так еще какое–то время, вглядываясь в промозглую темноту ночи, но потом почувствовал, что продрог, отошел от двери и провел рукой по гимнастерке — она оказалась вся мокрая от капель дождя.

Но сушить ее все равно было негде, да и некогда, и, решив, что пока он будет спать, гимнастерка на теле высохнет, Дмитрий осторожно пробрался на свое место и лег. Хотел было примоститься по–походному — кулак под щеку, но при такой качке лежать на боку было невозможно — того и гляди с нар слетишь. Тогда он перевернулся на спину, закинул за голову руки. Лежать так было удобней. В вагоне, если не считать стука колес, доносившегося из–под пола, было тихо. Лампа «летучая мышь», укрепленная в середине ящика, служившего столом, бросала в темноту тусклый мигающий свет, которого хватало лишь на то, чтобы высветить в кромешной тьме его серый квадрат.

Дмитрий закрыл глаза и стал слушать однообразную песню колес. «Так–так, так–так, так–так…» — твердили они, и в такт перестуку чуть покачивалось его тело. Что–то знакомое было в этом ритме. «Так–так, так–так, так–так». Да ведь это же галопирует по брусчатке кавалерийский эскадрон.

Дмитрий даже обрадовался пришедшему сравнению. Давно ли и он, чуть ссутулившись, сидел на норовистом вороном, воткнув в небо сверкающее острие пики. На шлеме звезда, на груди голубые петлицы. А сабля с витой ручкой каждый шаг коня отмечает легким постукиванием о левый каблук сапога. Герой!

Дмитрий улыбнулся, представив себя этаким лихим рубакой. Вспомнились кавалерийское училище, ребята из эскадрона и песня, которую так любили они петь: