«В синих цветах»

— Кыш! Задор! — осадил щенка хозяин — пожилой, ссутулившийся пастух, неприметным движением переводя кнутовище с плеча на плечо.

Сняв с головы замусоленную кепчонку, пастух поздоровался издалека, обнажив крутую лысину, обросшую редкими кустиками седых, свалявшихся волос.

Должно быть, в лучшие свои годы был он красив и статен. И хотя бремя лет оставило свою печать на тонком лице его, а болезни суставов заметно подточили, сгорбили некогда могучую фигуру, вольная суть души пастуха не сломалась, устояла, отражаясь в гордой посадке головы, открытом, прямом взгляде васильковых, пытливых глаз.

Подойдя, пастух протянул руку сначала Сергею, потом Вовке.

— Косьян Крестовников.

Услыхав в ответ имена друзей, вежливо кивнул, обернулся к подошедшей собаке.

— Неча тут. Неча… К стаду иди. И ты, Задор, ступай.

Собака пристыженно поджала хвост, послушно затрусила к зарослям черемухи. Вслед побежал щенок. Недолго проследив за собаками, Косьян спросил:

— Водицы тутошней не пили еще?

— Нет… Как-то мы не успели, — смутился Вовка, беспокойно глянув на Сергея.

— Добрая здесь вода, — великодушно не замечая Вовкиной растерянности, пояснил пастух. — Может, за компанию испробуете?

— Отчего же, с удовольствием, — откликнулся Вовка и быстро повернулся к Ленке: — Ты будешь?

— Угу, — охотно согласилась девчонка.

— А ты, Сереж?

— Буду, — успокоил его взглядом Сергей, пускаясь вслед за Косьяном.

До колодца дошли в молчании.

— Хороша… Очень хороша, — отпив треть ковша, подхватил воду Вовка и, что-то решив про себя, обратился к Косьяну: — Мы вот приехали без предупреждения. А Верка… Веры Евстигнеевны то есть, нигде нет. Хотя…

— Так ее с утра еще увезли, — аккуратно сливая в корыто оставшуюся воду, размеренно заговорил Косьян. — В Ильинское. На свадьбу. Семен Костров, бригадир ихний, дочерь за Пашку Ушакова отдает. Пашка недели две, как с армии вернулся. Здрасьте, — закивал пастух подошедшей к колодцу Катьке.

— Здравствуйте, — приветливо улыбнулась ему Катька.

— Видишь, Кать, Верка нашего, оказывается, на свадьбу увезли, — не скрывая радости, поспешил с объяснениями Вовка. — В Ильинское, вы сказали? — повернулся он к Косьяну.

— В Ильинское, — подтвердил пастух. — Здесь недалече будет. По мостку Задуму перейдете, через лесок километра полтора, и к полю со льном аккурат выйдете… Чуток вниз возьмете… И уж тут оно, по праву руку — Ильинское.

— Спасибо. Все замечательно, — суматошно закивал Вовка. — А то… Понимаете… Вот мозаика японская, — Вовка протянул пастуху ладонь с разноцветными, крохотными грибками.

— Верок, Вера Евстигнеевна в сорок первом еще из этой мозаики меня разных птиц и зверей выкладывать учила. А до этого и Сергея и Катерину. В общем, нянечкой она у нас в санатории была… А вот, когда крест… Мы с Сергеем бог знает что подумали. Так ведь? — заискивающе посмотрел он на Сергея.

— Да, да… Верно, — поторопился поддержать, успокоить друга Сергей. — Скажите, вот тот холмик с крестом… Там похоронен кто-нибудь?

Косьян долго смотрел на Сергея, но с ответом не спешил. Потрогав носком сбитого сапога отполированный выступ корня, он вздохнул, чуть касаясь волос, провел ладонью по голове притихшей Ленки и только тогда заговорил:

— Ползунков к Верухе со всех деревень сюда свозят. И чтут ее за это, как матерь. Сколько через ее руки нашего народа прошло, подумать, так не сочтешь. Цельный год почитай вокруг Верухи детишки роятся. И как ни тяжко ей порой, однако, видать, великое в том утешение она для себя черпает… Оттого, понимать надо, душа ее ликует и очищается. А в наши годы — главная забота и последняя — душа и совесть чистая. Еще Веруха очень кладбища навещать уважает. Однако далече — самой не добраться. А людей просьбами отягощать она совестится. Детишки, какие распрекрасные ни на есть, однако взрастают, разбегаются. Вот и придумала Веруха себе… эту вроде как усыпальницу. Крест мы ей тут поставили. Как не уважить? Так вот от ползунков, что особо ей в душу запали, разные безделки она собирает. И в коробочки прячет. Железные такие коробочки — от конфет да от чая… Наберет коробочку, да в холмик и зароет. И себя здесь похоронить завещала. С несмышленышами своими игры тут Веруха хороводит. Хорошо вокруг. Привольно…

И привиделось Сергею цветущее поле льна в синих, святых цветах…

По яркому сине-голубому простору весело катятся высокие койки. А на койках разудалые Катька и Гурум, Вовка и Галина, Марик и Ольга, Гюли и Федор… Размахивают картонными саблями, заливаются песнями.

Койки катятся все быстрее. Растут на глазах, поднимаются на дыбы. Ребятишки спрыгивают в синие цветы и бегут, легко, вприпрыжку, горланя и смеясь… А вслед им в белых халатах нараспашку несутся по полю, улыбаются Маша и Верок, Паша и Татьяна, Борис Борисович и Евгения Николаевна… Все, с кого начиналась его жизнь.

Примечания

1

Никита Карацупа — легендарный пограничник 30—40-х годов.

(обратно)

2

Матерчатый лифчик, с помощью которого больного привязывали к койке.

(обратно)

Оглавление