«Малыш»

Елена Лактионова
Малыш

Прежде чем Малыша назвать Малышом, долго думали, как его вообще назвать?

Щенок жил на свете всего две недели. Он был черненький, будто смолой облитый, с коричневыми подпалинами на груди и лапах. Сначала хотели назвать Жучком – потому что черненький – или Мальчиком. Даже жребий тянули. Вытянули «Мальчика». Весь день называли Мальчиком. А потом бабушка сказала, что Мальчик почти то же, что Малыш, и предложила называть Малышом. Все согласились. Тем более, что щенок, когда вырастет, не обещал быть большим. Его с тем расчетом и взяли: бабушка Саша не любит больших собак.

А Олежка называл его по-своему: Кутик.

Когда дед Петр Григорьевич принёс его из гаража, где он провел первую ночь, и поставил на крыльцо, все его хорошенечко, наконец, рассмотрели. У щенка была симпатичная мордашка и маленький хвостик крючком, как у поросенка. Он смело переступил порог веранды, побежал уверенно, семеня лапками, и тут же сделал лужицу. Его не прогоняли, а только смеялись, и, немного погодя, он сделал еще одну лужицу.

Решили, что его сразу нужно приучать к месту, где была прежняя собака, и где будет постоянное место этой – у холодной уборной. Поставили туда консервную банку с молоком, принесли щенка и ткнули мордочкой в банку. Малыш жадно вылакал всё молоко и раздулся как шар.

Все согласились, что привязывать его, конечно, ещё рано: «он из ошейника-то выскочит».

И Малышу предоставили свободу.

Весь день он спал в летней комнате на облюбованных им рабочих брюках Петра Григорьевича, брошенных на пол. А когда бодрствовал, теребил, урча, найденную где-то кроличью шкурку, или прибегал на крыльцо.

Когда бабушка Саша выносила Малышу молоко, все сходились смотреть, как он ест. Стояли вокруг, Олежка близко-близко подсаживался на корточки – и улыбались.

– Он у нас будет маленьким, – мечтательно говорила бабушка Саша. – Нам сказали, его мама маленькая.

После выпитого молока Малыш никак не мог самостоятельно взобраться на высокий порог летней комнаты: мешал толстый живот. Он соскальзывал, падал, скулил, снова лез, и снова срывался. Все смеялись. Тогда Олежка помогал Малышу; Малыш добредал до своей подстилки, сваливался от изнеможения и усталости и тут же засыпал.

Порою, если помощи было не дождаться, после нескольких неудачных попыток взобраться в свою спальню, приходилось отменять послеобеденный сон и идти гулять восвояси, пока молоко не переварится и не опадёт живот.

– Ишь ты, – смеялась бабушка Саша, – прям барином живет: тут у него столовая, в летней комнате – спальня, а на крыльце – гостиная.

Олежка несколько раз за день прибегал смотреть, как щенок спит. Он осторожно, чтобы не разбудить, подкрадывался к порогу, смотрел оттуда и одними губами шептал: «Ку-утик».

На ночь щенка оставляли в конуре. А чтобы не убегал, дедушка Петя сделал из сетки дверцу. Всю ночь Малыш спал спокойно, а утром начинал скулить, пока его не выпускали.

Однажды всю ночь лил дождь с ветром, и у Малыша в конуре намокла солома. Сам он продрог, и как только открыли дверцу, прибежал на крыльцо и, поскуливая, стал жаться к двери. Он был весь мокрый и дрожал от холода.

Бабушка дала ему теплого супа здесь же, на крыльце, а потом Олежка с мамой отнесли его в летнюю комнату и уложили, замотав тряпками так, что блестел лишь нос, да сверкали чёрные глаза.

К обеду Малыш отоспался, отогрелся и повеселел. Над ним сжалились и не стали больше закрывать на ночь в конуре, а постелили на крыльце, загородив от ветра и дождя коробками. Кормить тоже стали здесь же.

«Маленький еще», – опять решили все.

Малыш поселился на крыльце. Тем более, что в летнюю комнату для него путь был заказан: несколько раз Малыш там гадил, и порог заставили высокой доской. И на веранду Малыша не пускали: «Нечего приучать к комнате, – строго сказала бабушка Саша. – Это будет дворовая собака».

И когда Малыш пытался забежать на веранду, ему громко говорили: «Нельзя!» и выносили снова на крыльцо, за тюлевую занавеску. Малыш недоуменно оглядывался, не понимая, почему это вдруг некоторые места для него превратились в запретные?

Оставалась, правда, еще одна лазейка – в Большой Мир: Малыш повадился бегать на улицу. Шмыгал в щель между воротами и калиткой – и был таков. Несколько раз Олежка находил его то в кустах у дороги, то за соседскими сараями. Тогда щель прикрыли доской и привалили булыжником. Малыш тыкался носом в колючую доску, обнюхивал холодный булыжник и с тоской смотрел за ворота, где были такие интересные кусты, а еще интереснее было за соседскими сараями.

Путь в Большой Мир тоже оказался почему-то отрезан.

По вечерам Малыш сидел на темном крыльце и смотрел, как на ярко освещенной веранде жили люди. Этот мир был не для собак. Там ходили, разговаривали, смеялись, оттуда так вкусно пахло, и было весело. Малыш сидел за порогом и смотрел, смотрел… Его черный силуэт с острыми ушами четко вырисовывался на тюлевой занавеске…

В один вечер щенок пропал. Обшарили весь двор, Олежка облазил все ближайшие кусты, сараи и канавы, но Малыша не было.

– Да не мог он на улицу убежать, – говорил дед. – Я очень хорошо щель загородил.

Ещё раз обыскали двор, летнюю комнату. Щенок исчез.

До позднего вечера Олежка с мамой ходили далеко по улице, зовя: «Малыш! Малыш!» Олежка хлюпал носом.

– Он выбежал, и его большие мальчишки забрали, – предполагал он. – Я видел, они тут проходили…

Вечер был невеселый. Каждый размышлял, куда мог подеваться всеобщий любимец?

А совсем поздно, когда сидели в большой комнате и смотрели телевизор, Олежка вдруг пристально стал всматриваться под свисающую скатерть стола, а потом заорал:

– Вот он, я его нашел! Кутька! Он здесь! – полез под стол и вытащил Малыша.

Все стали смеяться, включили свет, качали головами и говорили:

– Вот это да! Вон куда забрался – на хозяйские ковры. Вот это выкинул номер!

– А я сморю: блестит что-то из-под стола, – захлебывался Олежка, – а это его глаза! А потом сморю: уши шевелятся. А потом сморю: Кутик!

Олежка, тиская Малыша, радостно носился с ним по всему дому, не желая расставаться. Но пришлось всё же отнести на крыльцо, за тюлевую занавеску.

– Твоё место здесь! – строго сказала бабушка Саша.

И еще до тех пор, пока не легли спать, всё было разговоров:

– Ишь какой! Его не пускают, так он втихоря прокрался, лазутчиком. И ведь как долго: ни гу-гу. Под стол залез и притих, думал, не найдут его.

– Хоть часок, да по-барски поспать, на хозяйских коврах. Посмотреть, как люди живут…

– Каков хитрец, а?

– Да-а…

А совсем перед сном Олежка вышел к Малышу на крыльцо.

– Не пускают тебя в комнаты, Кутик? – погладил его Олежка. – У тебя будка есть, ты там жить должен. Конечно, тебе к нам хочется, чего ты тут, на старом бабушкином пальто спишь? Но ты дворняжка, понимаешь? А дворняжки во дворах живут. Нельзя тебе к нам. Бабушка говорит, что ты привыкнешь.

Так для Малыша были отрезаны пути в Большой Мир и Мир Людей. Ему оставались только крыльцо и двор.

Как-то дедушка Петя, разделывая тушку кроля, бросил на траву кроличьи уши и потроха. Малыш еще издали унюхал что-то очень подозрительное, вытягивал мордочку, вбирая воздух, но подойти боялся. Он еще долго примеривался к этой так чудно пахнущей кучке, то приближаясь, то вдруг отбегая, клал голову меж передних лап и рычал. Затем, еще раз отбежав и снова осторожно подходя, остановился и звонко, как колокольчик, залаял. Так впервые услышали, как Малыш лает.

Потом ему дали играть крольчиное ухо. Он таскал его по всему двору, терял, находил, радостно лаял, подбрасывал вверх, снова отбегал, пугаясь, и снова набрасывался, трепал и рвал, мотая головой из стороны в сторону.

Когда у Малыша стали резаться зубы, он стал грызть всё подряд. Особенно он любил грызть обувь. Утащит с крыльца чью-нибудь туфлю, заляжет с ней меж картофельной ботвы и, урча от удовольствия, грызет твердый задник. Дедушкины туфли Малыш оттаскивал волоком – такими огромными они были – больше Малыша; зато уж отводил душу: вон какая толстущая у них подошва, а задник был самым сладким. Обувь теперь старались не оставлять на крыльце или ставить так, чтобы Малыш не достал.

Иногда он набрасывался на сидящего Олежку и грыз ему сандалии. Олежка блаженно хихикал. Наигравшись и наурчавшись, Малыш укладывался тут же и лизал Олежкины голые ноги и руки. Олежке было щекотно.

И еще Малыш любил трепать деда за брючины. Подбежит сзади, вцепится в штанину и давай, злясь, рвать ее. Дед продолжает осторожно идти, Малыш волочется за ногой, но не опускает. Мама, бабушка и Олежка всегда очень смеялись.

Однажды дед принес из магазина литровую банку сливок и оставил на крыльце. Тесная капроновая крышка поднялась и соскочила. Сунулись: полбанки сливок нет. Бабушка с мамой ничего не знают, и Олежка не пил. Куда девались сливки?

Стали искать Малыша. Сначала позвали:

– Малыш! Малыш!

Обычно на зов Малыш прибегал, но на этот раз щенка не было. Пошли искать во двор. Щенок лежал на траве под грушей.

– Малыш! – снова позвали.