«Богатая жизнь»

Джим Кокорис

БОГАТАЯ ЖИЗНЬ

Первые романы у автора появляются благодаря многим людям. Поэтому выражаю особую благодарность следующим: Линн Фрэнклин, моему агенту, за ее руководство, настойчивость, преданность и решимость использовать этот шанс; Джо Велтру и Элис Брукс, моим редакторам, за энтузиазм и способность проникать в самую суть вещей; Гордону Менненге, моему наставнику, помогшему мне найти свой путь; Билу Контарди, моему киноагенту, за его влияние и поддержку; и моему деловому партнеру Джонни Хегендерферу, также за поддержку.

Посвящается

Джонни, Майклу и Эндрю,

но больше всего — Энн.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

В день, когда мы выиграли в лотерею, я ходил, надев губы из воска, которые папа купил мне и Ковырялке на стоянке для грузовиков. Мы тогда ехали в старом «Бьюике» от тети Бесс, нашей двоюродной бабушки, и остановились, чтобы заправиться, на бензозаправке под названием «Эммо», где-то на границе штата; там папа купил ярко-красные губы и лотерейный билет.

— Я уж лет тридцать не видел восковых губ, — сказал он усталым голосом, опуская руку в карман за деньгами. Год назад на границе этих штатов погибла в аварии моя мама. С тех пор отец был как побитый (как один из тех генералов-конфедератов, о которых он столько читал). При ходьбе плечи у него опускались, а голова задумчиво и печально кивала — он напоминал мне скорбящих монахинь. В тот день утром я слышал, как он сказал тете, что стал плохо спать.

— Боже мой, тогда тебе нельзя садиться за руль, — ответила тетя Бесс. Она настаивала, чтобы мы переночевали в ее доме в Милуоки, но папа отказался. Вместо этого он остановился в «Эммо», куда мы зашли выпить кофе.

«Эммо» был грязной и шумной забегаловкой, пропахшей бензином и машинным маслом. Войдя в туалет, мы с Ковырялкой стали дышать ртом, и решили не мыть рук в маленькой заляпанной раковине. Оказавшись вновь в «Бьюике», мы подняли окна, чтобы не пускать внутрь скрежет и визг тормозящих грузовиков и укрыться от запаха туалета, все еще преследовавшего нас.

— Вы хорошо застегнули ремни? — спросил папа, садясь в машину и пытаясь поставить чашку с кофе на приборный щиток позади руля так, чтобы она не наклонялась.

— Да, — ответил я, хотя мой ремень не был застегнут. Я знал, что папа не повернется и не станет проверять. У него в шее часто случался прострел, и он старался как можно меньше вертеть головой.

— А Томми?

Я посмотрел на Ковырялку и помог ему застегнуть пряжку:

— И он тоже.

— Тогда все в порядке. Думаю, через час мы будем дома.

Был ранний августовский вечер — время, когда меркнущий свет и сгущающаяся тьма зависают в хрупком равновесии. На обратном пути домой в Уилтон, пригородный поселок Чикаго, я рисовал облака, большие и мягкие. Они парили высоко над землей, и я представлял на них маму, как она тихо плывет и что-то негромко напевает, не размыкая губ — так она делала, рисуя вместе со мной. Ковырялка не выносил, когда я рисовал. Вот и сейчас он сердито заерзал на месте. Громко захлопал восковыми губами:

— Хочу цветные карандаши, хочу рисовать.

Я дал ему немного бумаги и зеленый карандаш с закругленным концом. Я никогда не давал брату карандаши с острыми концами, чтобы он, не дай Бог, не засунул их себе в нос.

— В его интересе к носу есть что-то неестественное, — сказала утром тетя Бесс. — Наверное, это реакция на смерть матери.

Папа, не отрывая глаз от книжки о Гражданской войне, ответил:

— Он ковырял в носу и до аварии. Ему же только пять лет. Уверен, с возрастом все пройдет.

— Не показать ли его психиатру?

На это папа ничего не ответил. Он, сгорбившись, сидел на стуле в гостиной тети Бесс и читал о жизни Джошуа Лоренса Чемберлена, генерала времен Гражданской войны.

Когда мы приехали домой и ложились спать, я спросил его об этой книжке, хотя вообще-то все разговоры о Гражданской войне казались мне скучными. Вместо них я предпочел бы заняться более подробным исследованием восковых губ. Но единственным, чем папа интересовался, была Гражданская война, и мне хотелось сделать ему приятное. В последние дни он был очень грустным.

Мой вопрос, казалось, удивил его.

— Ну, она о генерале Чемберлене, который удерживал войска Союза на фланге в Геттисберге. — С минуту папа помолчал. — Я лучше нарисую тебе его маневр. Он и в самом деле замечательный. — Папа взял стул от письменного стола, пододвинул ко мне и потянулся за бумагой и карандашом. — Предполагалось, что генерал Чемберлен будет удерживать позиции конфедератов в Геттисберге, в местечке под названием Круглая Вершина. Он не только удержал их, но и осуществил одну из самых выдающихся контратак в истории. Он поставил войска буквой Г, и резко бросил вперед половину своего полка. Как дверью хлопнул. И вытеснил восставших…

Я понял, что недооценил папин интерес к Джошуа Лоренсу. Я-то рассчитывал на короткую лекцию, нужную только для того, чтобы растормошить его, но по тону и по тому, как удобно расположился он на стуле, было видно, что впереди маячит длительное и углубленное изложение маневров и стратегии генерала.

Интерес отца к войне был причиной многих споров между ним и мамой. За несколько недель до аварии папа стал строить планы проведения отпуска всей семьей в Национальном парке Шилоу. Однажды он объяснял мне, почему так важна была битва, состоявшаяся там, когда в кабинет вошла мама и, увидев карты и брошюры, раскиданные по его письменному столу, взорвалась:

— Ты что, совсем спятил? Зачем, интересно, мне туда ехать? Кладбища есть и в двадцати минутах ходьбы отсюда. Если бы ты хоть участвовал в этой идиотской войне, тогда бы я могла понять твою всепоглощающую страсть.

— Да, — спокойно ответил папа, — в той войне я не участвовал. Иначе мне сейчас было бы больше ста пятидесяти лет.

— Ты ведешь себя так, будто тебе больше ста пятидесяти лет. — Мама взяла одну из брошюр, но потом в сердцах бросила ее обратно. — Нам надо съездить в какое-нибудь интересное место, вроде Лас-Вегаса, — продолжила она. — Там сейчас с удовольствием принимают семьи.

Похоже, она сделала отцу больно. Кожа на лбу у него натянулась, а глаза стали отсутствующими и смирившимися с судьбой. Этот взгляд я еще часто встречу.

— Семьи, — повторил он.

Сейчас, сидя на моем маленьком стуле от письменного стола со скрещенными в лодыжках ногами и ладонями на бедрах, папа приготовился пуститься в новые рассуждения, которые могли растянуться до бесконечности. Он был человеком среднего роста и средней комплекции, со слабым дряблым телом, с редеющими седыми волосами, топорщившимися по бокам головы легкими, как сахарная вата, пучочками. В противовес маленьким, близко посаженным глазам подбородок у него был сильным и жестким, который, выдаваясь вперед, создавал обманчивое впечатление гордого и уверенного в себе человека. Он сидел на стуле, наклонившись вперед и разглядывая далекий горизонт, совершая пробные нападения на ряды восставших в поисках слабых мест, выясняя, какое направление атаки избрать, и я видел в его глазах редкое выражение волнения и увлеченности. Геттисберг, Энтиетем, Ченселлорсвиль, Бул Ран, Атланта, Лукаут Маунтин — отец был ветераном сражений во всех этих местах. Он скакал в глубокой грязи с Грантом, отстаивал занятые позиции с Джексоном, совершал блестящие маневры с Шерманом и много раз умирал с Линкольном.

— Папа, у меня кровь из носа идет, — сказал Ковырялка, войдя в комнату.

Кровь, струившаяся по подбородку Томми и капавшая ему на желтую курточку пижамы, была поразительно яркой, красной. Ничего удивительного, кроме яркого цвета, в крови из носа Томми для меня не было. У него часто шла из носа кровь, что создавало неудобства, но не вызывало опасений; при этом не требовалось ничего, кроме тряпки, смоченной холодной водой, и успокоительного поглаживания по голове.

Однако это почему-то обеспокоило отца.

— Господи Боже, — воскликнул он. Вскочил, схватил Томми в охапку и исчез в коридоре. Спустя десять минут, когда он вернулся, я притворился спящим. Я слышал, как папа вздохнул, почувствовал, как он поправил простыни, потом ушел. Я достал из-под подушки восковые губы и стал их рассматривать.

Они интересовали меня, как интересуют одиннадцатилетних мальчишек все необычные предметы. Губы были гладкими и легкими, на обратной стороне у них была тонкая перемычка, которая удобно заходила мне точно между зубов. Надев их, я стал представлять, как буду танцевать с мисс Грейс, моей нежной и хрупкой учительницей, у ее письменного стола.

— Тедди, — прошепчет она мне, взяв мое лицо в ладони, — Тедди Папас. Боже, какие у тебя губы!

После того, как видение мисс Грейс померкло, я осторожно снял наволочку с подушки и обернул ее вокруг головы наподобие тюрбана, потом схватил одеяло и накинул на плечи, как плащ. Крепко держа восковые губы, пересек коридор и вошел в комнату брата, намереваясь разбудить его и привести в ужас (я так иногда делал, когда было настроение). За несколько недель до этого спрятался у него под кроватью и стал рычать, пока он не закричал от страха.

Комната Ковырялки была маленькой. В ней было столько разбросанных игрушек и одежды, что мне потребовалось некоторое время, чтобы проложить дорогу к его кровати. Добравшись до места, я наклонился к его лицу, чтобы проверить, не идет ли кровь (что, как я знал, папа всегда забывал сделать). Убедившись, что нос чистый и сухой, стал слегка постанывать сквозь восковые губы, надеясь этим разбудить его. Я постанывал и постанывал, ожидая, что он шевельнется. Когда он повернулся на другой бок, я увидел у него в руках голубой свитер — мамин свитер.