«Дело Агафьи Тихоновны»

— Пострадавшая Купердягина, расскажите суду о ваших отношениях с подсудимым Подколесиным…

Помилуйте, да что же ей, сердешной, и рассказывать-то? Пришел, увидел, победил и… сиганул в окошко. Хотя все это еще, так сказать, предыстория, поскольку о дальнейшем Гоголь, в качестве любителя «немых сцен», решительно умалчивает, предоставляя фантазии читателя или зрителя развиваться в каком ему будет угодно направлении: тут, что называется, возможны варианты. Во-первых, изворотливая сваха, опасаясь за свое реноме, всегда сообразит, как замять этот конфуз, случившийся тем более и не по вине невесты. И тогда какой-нибудь из оставшихся (или отставленных) соискателей поведет-таки к венцу уже равнодушную ко всем (и ко всему) невесту: не пропадать же в самом деле ее отцветающей красоте, ее усыхающей полноте и, что самое существенное, ее наследственному дому — даже если он в один кирпич строен, «а в середке всякая дрянь — мусор, щепки, стружки»? Во-вторых, на Руси всегда (а сейчас особенно) широко открыты монастырские врата для засидевшихся в девках невостребованных невест, которые эту свою невостребованность готовы объяснять соображениями высшего характера, ссылаясь на то, что они это, мол, по смирению да по любви к горнему остались безмужними (хотя вот и ехидный древнеримский поэт не без проницательности заметил, что «целомудренна та, которую никто не пожелал»). В-третьих… Нет, путь разгула и разврата, столь непопулярный в нашей исконно высокодуховной отечественной культуре, для Агафьи Тихоновны решительно заказан. И не столько потому, что «нельзя», что «мамка не велит», что «грешно» и «нехорошо», сколько потому, что душа этого не приемлет. Да и похмелье в этом-то пиру больно тяжело.