«Дядя Фред посещает свои угодья»

Пэлем Грэнвил Вудхауз

Дядя Фред посещает свои угодья

Чтобы попить после ленча кофе в тишине и в мире, один Трутень повел приятеля в клуб, а там - в ту комнату, где можно курить, но реже бывают люди. В другой, побольше, пояснил он, беседы поражают блеском, но не так спокойны.

Гость его понял.

- Молодость!

- Она самая.

- Жеребята на лугу.

- Они.

- Но не все.

- Pardon?

Гость указал Трутню на молодого человека, только что появившегося в дверях. Глаза у него сверкали, изо рта торчал пустой мундштук; словом, если у него была душа, на ней лежала какая-то тяжесть. Когда наш первый Трутень его окликнул и пригласит подойти, он покачал головой, а там - исчез, словно грек, которого преследуют мойры.

- Ах, Мартышка, Мартышка!.. - вздохнул Трутень.

- Мартышка?

- Да. Твистлтон. Страдает из-за дяди.

- Неужели умер?

- Куда там! Приезжает в Лондон.

- И он страдает?

- А как же! После всего, что было...

- Что же было?

- Ах!..

- Так что же было?

- Не спрашивайте!

- А я спрошу.

- Тогда я отвечу.

- Старый добрый Мартышка, - сказал Трутень, - часто говорил со мной о своем дяде, и если в глазах у него не стояли слезы, я просто не знаю, где им стоять. Граф Икенхемский живет круглый год в деревне, но иногда ему удается сбежать в Лондон. Там он направляется в Олбени, к племяннику, и подвергает его невыносимым пыткам. Дядя этот, переваливший на седьмой десяток, обретает в столице свой настоящий возраст (22 года). Не знаю, встречалось ли вам слово "эксцессы", но именно оно приходит в голову

Все это было бы не так страшно, если бы он ограничивался клубом - мы не ханжи, и, если не разбить рояль, делайте, что хотите, никто не шевельнется. Но он тащит Мартышку на улицу и разворачивается вовсю при совершенно чужих людях.

Теперь вы поймете, почему племянник посмотрел на него, как на порцию динамита, когда, набитый его обедом, окутанный дымом его сигары, сытый граф бодро и весело сказал:

- Ну что ж, пора заняться чем-нибудь приятным и полезным.

- Каким? - проблеял Мартышка, бледнея под загаром.

- Приятным и полезным, - со вкусом повторил дядя. - Положись на меня, не подведу

Денежные дела не позволяют Мартышке применить особую твердость, но тут и он ответил решительно:

- Только не на собачьи бега!

- Ну, что ты!

- Надеюсь, ты не забыл, что там случилось?

- Как это забудешь! Хотя судья поумнее ограничился бы внушением.

- Я ни за что на свете...

- Конечно, конечно. Мы поедем в родовое гнездо.

- Разве оно не в Икенхеме?

- Их много. Предки жили и поближе, в Митчинг-хилле.

- Под Лондоном?

- Теперь там пригород. Луга, где я играл ребенком, проданы и застроены. Но прежде то была деревня твоего двоюродного деда. Он носил бакенбарды, а душа у него была такая, что ты со своей чистотой просто бы не поверил. Мне давно хочется посмотреть, что там творится. Наверное, черт знает что. Значит, едем.

Мартышка повеселел - в конце концов, даже такой дядя не очень опасен в пригороде. Масштаб не тот.

- С удовольствием, - сказал он.

- Тогда бери шляпу, подгузник - и в путь, - сказал граф. Наверное, туда ходит автобус.

Мартышка не ждал особых красот от Митчинг-хилла, не ждал - и не дождался. Когда выйдешь из автобуса, рассказывал он, видишь ровные ряды обшарпанных и одинаковых домиков. Однако он не роптал. Стояла ранняя весна, которая так часто обращается в позднюю зиму. а он не взял ни пальто, ни зонтика, но все равно испытывал тихую, трезвую радость. Время шло, дядя еще ничего не выкинул. Тогда, на собачьих бегах, он уложился в десять минут.

Мартышке казалось, что удастся обойтись без эксцессов до вечера, а там - поужинать и уснуть. Лорд Икенхем подчеркнул, что жена его, а для Мартышки - тетя, освежует их тупым ножом, если они не вернутся к часу, так что все могло пройти без особых потрясений. Примечательно, что, думая об этом, Мартышка улыбался, - больше ему улыбаться не пришлось.

Надо заметить, что пятый граф поминутно притормаживал, словно собака на охоте, и говорил, что именно здесь он пустил стрелу сапожнику в зад, а тут его тошнило после первой сигары. Наконец, он остановился перед коттеджем, который по каким-то причинам назывался "Кедры".

- На этом самом месте, - умиленно вздохнул он, - пятьдесят лет назад, тридцать первого июля... А, черт!

Последние слова были вызваны тем, что наконец хлынул дождь, густой, как душ. Дядя и племянник прыгнули на крыльцо и встали под навес, откуда и переглядывались с серым попугаем.

Висел попугай в клетке, она стояла на окне, но важно не это; важно то, что дождь ухитрялся брызгать сбоку. Когда Мартышка поднял воротник и вжался в дверь, она отворилась. Поскольку на пороге стояла служанка, он вывел, что дядя нажал на звонок. Заметим, что она была в макинтоше. Лорд Икенхем смущенно улыбнулся.

- Добрый день, - сказал он. Она с этим согласилась.

- Это "Кедры", если не ошибаюсь? Она согласилась и с этим.

- Хозяева дома?

Тут она сказала: "Нет".

- А? Ничего, ничего, - утешил ее лорд Икенхем. - Я пришел, чтобы подстричь коготки попугаю. Мой ассистент, мистер Уолкиншоу. Дает наркоз, и он указал для ясности на Мартышку.

- Из ветеринарной лечебницы?

- Вы угадали.

- А мне никто не сказал.

- Скрывают? - посочувствовал граф. - Нехорошо, нехорошо.

С этими словами он направился в гостиную. Мартышка шел за ним, служанка - за Мартышкой.

- Что ж, - сказала она, - я пойду. У меня выходной.

- Идите, идите, - сердечно откликнулся граф, - мы все приберем.

Когда она удалилась, он зажег газовый камин и пододвинул к нему кресло.

- Ну вот, мой друг, - сказал он, - немного такта, немного выдумки и мы в тепле и холе. Со мной не пропадешь.

- Нельзя же тут сидеть! - сказал Мартышка. Лорд Икенхем удивился.

- Нельзя? Ты считаешь, лучше идти под дождь? Все гораздо сложнее. Утром, еще дома, мы с твоей тетей поспорили. Она полагала, что погода обманчива, и пыталась всучить мне шарф. Победил, конечно, я. Теперь представь себе, что будет, если я простужусь. В следующий раз мне дадут набрюшник и респиратор. Нет! Я останусь здесь, у камина. Не знал, что газ так согревает. Я даже вспотел.

Вспотел и Мартышка. Он изучал право и, хотя изучил не все, полагал, что врываться в чужие дома преступно и подсудно. Кроме юридической стороны, была и нравственная: он отличался особой щепетильностью, пекся о приличиях (т. наз. "comme il faut"), а потому -потел, кусая губы.

- А вдруг хозяин вернется? - спросил он. Только он это произнес, в дверь позвонили.

- Вот видишь!

- Не говори так, дорогой, - упрекнул его граф. - Эти слова любит твоя тетя. Зачем волноваться? Ну, кто-то зашел. У хозяина есть ключ. Выгляни в окно, кто там.

Мартышка осторожно выглянул.

- Розовый тип.

- Какого оттенка?

- Малиноватого.

- Прекрасно. Это не хозяин. В таких домах живут люди, изнуренные работой в конторе. Пойди спроси его, чего он хочет.

- Лучше ты пойди.

- Пойдем вместе, - предложил граф.

Они открыли дверь и увидели молодого человека, спереди - розового, сзади - мокрого.

- Простите, - сказал гость, - дома мистер Роддис?

- Нет, - отвечал Мартышка.

- Да, - отвечал его дядя. - Вечно ты шутишь! Прошу, прошу! Мой сын, Дуглас.

- Робинсон...

- Простите, я - Роддис.

- Это я Робинсон.

- Ах, вы! Теперь все ясно. Очень рад. Заходите, разувайтесь. Они пошли в гостиную. Лорд Икенхем развлекал гостя беседой, Мартышка пыхтел от горя. Ему не хотелось быть ни птичьим анестезиологом, ни Роддисом-младшим. А главное - он видел, что дядю понесло.

В гостиной, стоя на одной ноге, гость спросил:

- Джулии нету?

- Нету? - обратился граф к Мартышке.

- Нету, - ответил тот.