«Ивановский кряж»

Юрий Антропов

ИВАНОВСКИЙ КРЯЖ

БИБЛИОТЕКА РАБОЧЕГО РОМАНА

«Ивановский кряж» — мой второй роман. Как и в прежних своих произведениях: романе «Перевал», повестях и рассказах, — мне хотелось показать богатый внутренний мир простого человека, чьим трудом созидается будущее. Однако в «Ивановском кряже» эта задача усложнилась: я попытался хотя бы отчасти вскрыть истоки той великой нравственной силы, которая присуща характеру советского человека.

Юрий Антропов

ИВАНОВСКИЙ КРЯЖ

роман в новеллах

СЛОВО К ЧИТАТЕЛЮ

Даже не верится, что с тех пор, как я впервые встретился с Юрием Антроповым, прошли годы… И вот молодой писатель стал зрелым мастером. Путь пройден непростой и нелегкий.

Наша первая встреча с Ю. Антроповым произошла на пятом Всесоюзном совещании молодых писателей, созванном в Москве ЦК ВЛКСМ и Союзом писателей СССР. Этому очному знакомству предшествовало заочное. Как руководитель одного из семинаров прозы, я прочитал рукопись геолога, работника полевой геологической экспедиции Ю. Антропова. Несколько рассказов и короткая повесть молодого писателя были написаны рукой неуверенной, нетвердой, но сквозь эту «шаткость» строк чувствовалось пристальное внимание к жизни и человеку, к подробностям быта и труда, и завораживала та мягкая, лирическая атмосфера, сопровождавшая героев, создание которой было тайной молодого автора, его индивидуальным свойством. Чем это достигалось, как возникало и складывалось, — над всем этим думать не хотелось, так как тебя покоряло и захватывало течение мысли и образов писателя. «Вот это уже талант», — думалось тогда.

Другие писатели, прочитавшие рукопись Ю. Антропова, единодушно, но каждый по-своему, пришли к этой же точке зрения.

На семинаре мы, писатели старшего поколения, и они, писатели младшего поколения, совместно и обстоятельно обсудили творческую работу Ю. Антропова. Помнится, что обсуждение было доброжелательным, но строгим, требовательным.

Первые же публикации после этого обсуждения показали, что Ю. Антропов плодотворно осваивает уроки своего литературного дебюта, он пришел в литературу с серьезными намерениями и навсегда.

Сегодня радостно сознавать, что Ю. Антропов оправдал надежды своих старших товарищей. Ныне он автор многих рассказов, повестей, таких талантливых романов, как «Ивановский кряж» и «Перевал».

В творчестве Ю. Антропова есть любимый герой — это человек труда. Как правило, герой Ю. Антропова не обладает какими-то внешними исключительными чертами, не совершает каких-то необычайных подвигов. Скорее наоборот: он предельно скромен, сдержан в действиях и словах, скуп на жесты, начисто лишен позы. Вместе с тем он не иконописен, случаются у него и ошибки и недопонимания, и по жизни он идет своей, временами зигзагообразной дорогой. Но чем он значителен, что его превращает в тип, характерный для русских людей, в фигуру советского времени — это высота его нравственных устоев, неподкупность его совести, преданность трудовой традиции своих предков, общественный интерес.

«Ивановский кряж» — произведение как раз о таких людях. Автор назвал книгу «Роман в новеллах». Возможно. Хотя лично мне кажется, что эта книга — цикл повестей. Но сущности это не меняет.

«Ивановский кряж» — понятие не столько географическое, сколько психологическое, литературное. Среди самых больших вершин этого кряжа образы Ивана Комракова и его сына Веньки. Лучшая повесть, или новелла, в этом романе «Перед снегом». В ней мастерство Ю. Антропова достигает подлинной яркости и вдохновения.

Ю. Антропов в расцвете своих творческих сил. Мы, читатели, вправе ждать от него новых произведений о нашей советской жизни, о нашем человеке, созидательную силу которого Ю. Антропов хорошо знает, как живой участник социалистического строительства.

Георгий Марков

Часть первая

ЖИВЫЕ КОРНИ

1. ДОЛГИЕ СУМЕРКИ

Перед утром в морозном чутком воздухе было явственно слышно, как что-то надсадно вздыхает, сипит, ухает в той стороне, где играют сполохи света. Одно и то же повторялось каждую ночь, тревожа душу своей потаенностью.

На этот раз Иван Игнатьевич пробудился еще раньше, чем накануне. Похоже, что он и во сне слышал какой-то гуд.

«Может, это старость-то и приходит? — мелькнула у него мысль. — Раньше ведь ничего такого вроде не наблюдалось за мной, чтобы по ночам прислушиваться. Сказать Ане — высмеет…»

С неохотой отстраняясь от теплого бока жены, Иван Игнатьевич тихонько поднялся, стараясь не скрипеть кроватью. Пока ноги сами собой нашаривали шлепанцы, он пытался угадать по синему, в мерцавших блестках, стеклу с махровыми разводьями куржака, который теперь час и сильный ли стоит мороз.

Подойдя к окну, Иван Игнатьевич долго дышал на стекло, делая проталинку. Сквозь крохотный пятачок, который тут же норовило схватить ледком, он глянул одним глазом на улицу. Стыло оцепенели в палисаднике голые, подернутые изморозью яблоньки. Совсем неживыми выглядели они под матовым светом луны, тоже окоченевшей за ночь, которой не было конца. Нигде ни огонька. Казалось, уже и не отогреться всему живому. Только над заводом и полыхало зарево, высвечивая трубы и шлаковый террикон, издали похожий на окатистую сопку после пожара. Вот будто бы из нутра этой черной махины, как мнилось по ночи, и возникал берущий за душу звук, перехлестывал через ограду и знай себе гулял по притихшему городу. Хочешь — слушай, а хочешь — спи спокойнехонько, не так уж это и докучливо, если по правде-то.

«У Ани вон спроси, — подумал он о жене, чувствуя спиной ровное ее дыхание, — так еще и не поймет, о чем это идет речь».

— Ты чего вскочил? — Легкая на помине, зевнула она спросонья.

— Спи, спи. Я так просто.

Ивану Игнатьевичу до того стало неловко, будто невесть что он сделал на виду у людей. Для отвода глаз протопал в ванную, пошумел там водой, но, когда вернулся к постели и, еще не успев лечь, услышал, что жена опять запосапывала, снова тихонько подошел к окну.

— Ты чего полуночничаешь? — По ее голосу Иван Игнатьевич понял, что она и не собиралась засыпать.

«Еще притворяться вздумала!» — хотел было он упрекнуть жену, маскируя свое смущение, но вместо этого покорно вернулся, присел на постель с краешку, посидел ссутулившись, зажав руки меж колен, и сказал:

— На пенсию, наверно, выйду нынче.

— Что это ты? — удивилась Аня.

— Ничего. Мне ж скоро шесть десятков исполнится, — ровным голосом произнес Иван Игнатьевич, словно думал об этом уже не раз и не два и давно привык к такой мысли.

Аня озадаченно притаилась. Сроду не водилось промеж них такого, чтобы обсуждать, сколько кому исполнилось лет и что из этого вытекает. Жили и жили. Справляли, конечно, друг дружке именины, все как у людей, и каждый помнил, само собой, с какого кто года, но чтобы вслух подсчитывать свои лета…

«Приболел он, что ли?» — встревожилась она.

— На здоровье пока что не жалуюсь, дело не в этом, — будто угадал он ее мысли, — хотя глаза и барахлят маленько. Еще бы! Столько простоять у печей, — стал он уже и оправдываться, — да это какие глаза надо, чтобы не повредились от огня? Сама посуди. Но ты не пугайся, — живо обернувшись, Иван Игнатьевич с игривостью похлопал жену по плечу, — еще ничего мои гляделки, смотрят пока что, насквозь тебя вижу.

— Чего ты меня насквозь видишь?

— А то. Как ты с Петром Малюгиным перемаргиваешься, когда в карты играем.

— Мелешь, че не надо…

Иван Игнатьевич, довольный своей шуткой, с нарочитой громкостью расхохотался на всю комнату, чтобы жена, чего доброго, не подумала, что он и впрямь ревнует ее к соседу.

— Тише-то не можешь? — одернула она, все же, судя по голосу, заметно сконфузившись. — Нашел время в хохотунчики играть. Ребятишек разбудишь.

«Их разбудишь, как же! — Иван Игнатьевич на мгновение представил, как спят беззаботно в смежных комнатках Бориска и Наташка. — Их и пушкой не подымешь с постели».

Он побурчал по тому поводу, что младший сын и меньшая дочка всю жизнь, видно, будут для матери ребятишками, хотя вымахали уже под потолок. Парню в армию скоро, уже восемнадцать стукнуло, а девица-молодица тоже с паспортом, вполне взрослые люди.

Конечно, если рассудить, ничего особенного в том не было, что мать все-то называет их ребятишками, дети есть дети, сколько бы лет им ни было, но Ивана Игнатьевича порой брала обида за старших, за Марию и Вениамина, которые давно жили отдельно, со своими семьями. Ведь их-то, большуху и большака, мать перестала звать ребятишками еще тогда, когда они подростками пошли на завод — Марию взяли ученицей в химцех, а Веньку удалось пристроить к слесарям. Рано стали работать, время тогда выпало такое, и жалко было отцу своих старших детей, и порой он укорял, правда, мысленно всякий раз, своих последышей, что жизнь им досталась куда более легкая и они плохо знают ей цену.

Аня, потеряв надежду на продолжение разговора, который затеял сам Иван Игнатьевич, спросила, не скрывая раздражения: