«С грядущим заодно»

Е. ШЕРЕМЕТЬЕВА

С грядущим заодно

РОМАН

Годы гражданской войны — светлое и драматическое время острейшей борьбы за становление молодой Страны Советов. Значительность и масштаб событий, их влияние на жизнь всего мира и каждого отдельного человека, особенно в нашей стране, трудно охватить, невозможно исчерпать ни историкам, ни литераторам.

Много написано об этих годах, но еще больше осталось нерассказанного о них, интересного и нужного сегодняшним и завтрашним строителям будущего.

Периоды великих бурь непосредственно и с необычайной силой отражаются на человеческих судьбах — проявляют скрытые прежде качества людей, обнажают противоречия, обостряют чувства; и меняются люди, их отношения, взгляды и мораль.

Автор — современник грозовых лет — рассказывает о виденном и пережитом, о людях, с которыми так или иначе столкнули те годы.

Противоречивыми и сложными были пути многих честных представителей интеллигенции, мучительно и страстно искавших свое место в расколовшемся мире.

В центре повествования — студентка университета Виктория Вяземская (о детстве ее рассказывает книга «Вступление в жизнь», которая была издана в 1946 году).

Осенью 1917 года Виктория с матерью приезжает из Москвы в губернский город Западной Сибири.

Девушка еще не оправилась после смерти тетки, сестры отца, которая ее воспитала. Отец — офицер — на фронте. В Москве остались друзья, Ольга Шелестова — самый близкий человек. Вдали от них, в чужом городе, вдали от близких, приходится самой разбираться в происходящем. Привычное старое рушится, новое непонятно. Где правда, где справедливость? Что — хорошо, что — плохо? Кто — друг? Кто — враг?

О том, как под влиянием людей и событий складывается мировоззрение и характер девушки, рассказывает эта книга.

Лучше всего думать — вспоминать, разбираться в прошедшем, представлять, что будет завтра и через месяц, через много месяцев и даже лет, — когда день кончился и ничего уже не нужно делать. Тут-то и думается свободнее всего — это Виктория знала с детства.

Но теперь начинала вечером расчесывать косы (занятие долгое и нудное) и окуналась в неразбериху, где и себя не найдешь.

Разве можно понять, зачем рвалась в эту дикую Сибирь? «Ах, необыкновенный край! Ах, интересно! Зима пролетит — не заметишь, а сколько впечатлений!» Впечатлений даже слишком… А зима свирепая, не московская, и тянется, тянется — конца не видно.

Ну почему уехала из Москвы? Совершенно как мама: чем-то восхитилась, закрутилась, не подумала, не представила. Она-то довольна — прекрасные роли, успех… Конечно, Сибирь интересная, своеобразная и все такое, но не вовремя. В этой перепутанице, в чужом, среди чужих… Не вовремя.

Ведь ничего не знаешь. Что будет? Непостижимая даль до Москвы. Россия — как бешеный вулкан. Черно и огненно, нет неба, и дрожит земля.

Где моя Москва? Ольга? Шесть лет вместе в гимназию, вместе домой, вместе уроки готовили, и в театр, в концерты… Из нашей столовой видны были их окна… А папа где? Невозможно представить, как они там живут. Теперь в Москве спокойнее, а в те дни… Родная Кисловка! Ольга писала: «Целую неделю бой шел вокруг нас. А когда брали Александровское училище, наступали по нашей Кисловке. Хорошо, что мы живем во дворе, — на улицу не выйти, да и лавки закрыты, съели все, что было в доме».

Невозможно представить: в Охотном, на Никитской — бои! Любочку Томилину и ее мужа убили на Страстной площади. На Красной, даже в Кремле, шло сражение.

А я здесь — ни при чем. Где-то тут митинги, какие-то собрания, ругань. Надоела эта политическая борьба до смерти. И, главное, ничего не понятно. Кто? Почему? За что? Раньше ругали всех почти поровну. Потом большевики получили перевес в городской думе — их стали ругать злее. А уж после переворота в Петрограде, и особенно после того, как они объявили, что и здесь Совдеп является верховной Советской властью, да каких-то «областников» арестовали, — их поносят и предают анафеме на всех углах и во всяких газетах: узурпаторы, шпионы, бандиты, вандалы, еще какая-то «охлократия»…

Ничего не понять. Но у большевиков кое-что безусловно правильно. Главное, заключили мир. И насчет земли, фабрик, заводов — все понятно и логично. А вот насилие никуда не годится, и несправедливы они. Зачем эта «диктатура пролетариата»? Ольга — за большевиков, конечно. У нее дядя Глеб давным-давно — еще до той революции девятьсот пятого — большевик, и Митька за ним. «Пыльная книга предыстории захлопнута. Начинается история». Смешной.

В Москве, конечно, все яснее. А папа за кого? От него хоть бы строчка. Как у него там с солдатами? Должно же быть от него письмо — мир ведь! А тетя Мариша была бы за кого? Нет, не привыкнуть. Так хочется, так нужно с ней поговорить, так трудно без нее. Полтора года уже, и никак не привыкнуть.

Все ее любили. И Ольга, да все Шелестовы любили ее как родную. А мне, после папы, они самые родные. В комнате бабушки и Оли висит портрет тети Мариши. И все ее вещи живут у них до моего приезда.

Тетя Мариша часто говорила: «Замучена бедностью деревня, задавлена невежеством, бесправием. А люди прекрасные, столько талантов», — и молилась за народ. Но она не простила бы большевикам безбожия. А Глеба Андреевича — большевика — любила, прятала в Кирюшине от жандармов… И он ее любил.

Может быть, и думать не надо обо всех этих большевиках, меньшевиках, эсерах, кадетах, областниках, буржуях? Надо быть хорошим человеком, надо, как завещала тетя Мариша, быть чище, щедрее к людям. Нельзя нянчиться с собой, надо помнить всегда о других. Буду. Буду учиться, буду лечить, буду помогать всем. А это можно? Можно — всем? Ничего не понять. Себя не понять — хорошо поступаешь или плохо? Сколько ни мучайся, не понять и не забыть, как уезжала из Москвы…

Спина офицера впереди на площадке вагона. Лица солдат внизу:

— Пусти! Мы с гошпиталя. Пусти!

— Быдло! Дезертиры! Прочь!

Сапог бьет по лицам солдат, брызжет кровь, течет. Кто-то обхватывает сапог. Оглушительный гудок паровоза. У офицера в руке револьвер. И ее руки с силой ударяют в эту спину…

Столкнула. И может быть, его убили. А иначе он убил бы.

Надо быть хорошим человеком. Хорошим? А что это: хороший? А вот просто хороший, и все равно какой партии, решительно все равно — большевик или… Все равно.

Скорее бы письмо от папы… и Москва.

Конец уроков — радуешься: надоело, осточертело. Выйдешь из гимназии — та же тоска. Хуже еще. Куда идти? Домой? Кому нужна? К Наташе? Тоже не нужна. Только здесь не стоять — девчонки проходят, смотрят, ухмыляются. Всем до меня дело: «Москвичка, дочь опереточной примадонны!» О господи!

Виктория перебежала улицу, спряталась за столб с афишами:

«Театр «Фурор». Роскошная историческая картина в 5-ти частях из интимной жизни предков Николая Романова: «Фавориты Екатерины II»…

«Небывало интересная гастроль… Мото — физо… Мистер Смит на глазах у публики превратит себя в каталепсию…»

«Театр «Модерн». «Веселая вдова»… В заглавной роли г-жа Вяземская…»

Отвратительное клише. Мама куда красивее. И тут старше гораздо. Не зря она ругала Нектария.

«Помещение бесплатной библиотеки… силами любителей драматического искусства… «Дети солнца».

Какая дрянь эта Заварзина — физиономия лисья, голос сладенький, вертится на парте, каждую перемену что-то жует.

— Однако никакого веселья при паршивых большевиках: «Гибель Надежды» какая-то, «Дети» чего-то какие-то. А до них — э-эх! «Дамочка с пружинкой», «Обезьяны, или Девичья невинность» — э-эх!

В театр Виктория не ходила, ничего этого не видела, но «заварзинский лагерь» возмущал, и она сказала:

— Прекрасное веселье — пошлые, безнравственные фарсы!

— Безнравственные? — Заварзина оглядела своих приверженок. — Новости какие: дочь бархатовской певички учит меня нравственности!

Вокруг хохот. Когда возникает разговор о матери, всегда страшно услышать такое, чего нельзя ни стерпеть, ни опровергнуть.

— Дочь артистки вполне может учить нравственности дочь спекулянта. — Это Настя Окулова, голос у нее мальчишеский, задорный.

Заварзинские из себя лезли:

— Кто это спекулянт?

— У-у-у, большевичка рваная!

— Погоди, еще покажут вам! — орали, пока не вошел физик.

Компания Заварзиной похожа на «охотнорядских» в московской гимназии. А Настя, может быть, и правда большевичка? Симпатичная, хотя… Подошла недавно:

— Мы тут… несколько человек… политической экономией занимаемся. «Капитал» читаем… Вы не хотите?..

Чудачка! Политическая экономия? Что-то вроде статистики, бухгалтерии — черт ее знает! Обидеть Настю ни за что не хотела:

— Мне, знаете, совершенно, ну, совершенно некогда. Я ведь готовлюсь на аттестат зрелости… с восьмиклассницами… в группе…

Может быть, Настя все-таки обиделась? Не заговаривает больше. А самой как-то трудно — не о чем, не получается. Она, конечно, славная, наверно подружилась бы с ней, если б не группа эта, не Наташа Гаева. А повезло. Могла и не услышать о группе, могли и не принять семиклассницу. Удача. Дотерпеть, выдержать экзамены и — в Москву! И уже не в восьмой класс, а сразу на медицинский… Скорей бы… Три месяца. А Ольга еще будет в восьмом. Трудно ей: учится, маленькую Любку взяла к себе, а с продуктами там — ох! Надо посылку собрать. Получила ли она последнюю — не пишет. Такого друга, как Ольга, не будет никогда.

Куда же все-таки идти? К Наташе все-таки. Скажу, в «Метаморфозах» с ударениями запуталась… Пойду!