«Скит, или за что выгнали из монастыря послушницу Амалию»

Василий Иванов

Скит, или за что выгнали из монастыря послушницу Амалию[1]

Я искал себе работу, но такую, чтобы было тихо, тепло и спокойно. Свою основную профессию я оставил по причине выработки льготного пенсионного срока. Дальше продолжать тянуть лямку в патолого-анатомическом бюро больше не хотелось. Ностальгии по своим неживым клиентам, которым мне всегда удавалось ставить очень точные диагнозы, чем, в сущности, и отличается патологоанатом от терапевта, я не испытывал. В общем, я решил уйти на покой, но с одновременной подработкой. Безделье меня не прельщало, да и на пенсию не разбежишься отдыхать.

Начал я просматривать предложения о вакансиях на сайтах Интернета. Всё что-то не к душе попадалось. Впрочем, было одно очень незаурядное: например, присматривать за орангутангом, то есть быть ему компаньоном, пока хозяин по делам в отлучке. Я даже впал в задумчивость на десяток минут. Денежное довольствие вполне приличное обещали — тысячу рублей в день, и обеды можно разделить с обезьяной. Но что делать один на один с ней? Не читать же ей книжки вслух или колыбельные петь?! Такой вариант отпал сам собой. Наконец я натыкаюсь на предложение: «Требуется вахтёр». Эка невидаль — вахтёр, подумаете вы, но я тут же позвонил. Мне ответили:

— Женский монастырь. Слушаем.

Это вызвало во мне жгучее любопытство, и после нескольких наводящих вопросов женский голос, который так и не представился, предложил приехать для собеседования. Как мне показалось — устроить мне смотрины или кастинг, выражаясь современным языком.

На следующее утро, надев свой лучший пиджак, я — в канцелярии монастыря.

Меня ещё раз опросила женщина в чёрной одежде. Открытыми у неё были только кисти рук и не улыбнувшееся ни разу лицо. К ней все почтительно обращались «матушка». Как я понял, она была главным начальником в этом заведении и моим вероятным работодателем. Матушка детально, пожалуй, даже с пристрастием, спросила о моём семейном положении (разведённый холостяк, дети, внуки), чем раньше занимался, уточнила возраст, отношение к алкоголю (эпизодически могу и выпить), крещён ли (не сподобился почти принципиально), на что она хмыкнула и коротко заключила:

— Исправим. Оформляйся.

Получив инструкции, я уже на следующий день приступил к своим служебным обязанностям вахтёра. Рабочее место действительно оказалось тихое, но, учитывая, что из посетителей на вахту заглядывали в основном то окормляющий монастырь батюшка, то экспедиторы, привозившие продукты, иногда строительные материалы, никто особенно не тревожил меня как привратника. Я мог наслаждаться тишиной и чтением, а последнее мне никогда не надоедало. Постепенно перезнакомившись почти со всем населением монастыря, я начал проникать в его сложную жизнь. Как мне отчётливо показалось, матушка-игуменья управляла коллективом железной рукой, пресекая на корню любые бабские склоки, которые всегда возникали в таком месте, как женское сообщество.

Вахтёром, конечно, может быть и женщина практически без ограничения возраста. Но в любом хозяйстве нужны мужские руки. Всегда требуется что-то прибить, привинтить, отпилить, на что и рассчитывала хозяйка монастыря и чем я безотказно занимался в процессе выполнения обязанностей вахтёра.

Через некоторое время матушка-настоятельница решила, что я должен принять крещение:

— Негоже при богоугодном заведении и при церкви быть — и не крещёным-то.

Сопротивления с моей стороны не было. Подготовка была несложной: «Отче наш» я знал и раньше, «Символ веры» накануне крещения вызубрил. Пройдя обряд посвящения, тут же, в приделе Зосимы и Савватия, я пополнил ряды ортодоксальных, то есть православных, христиан и украсил свою грудь алюминиевым крестиком на толстой нитке из искусственного щёлка. Религиозного экстаза я так и не достиг, но стал причастным к религии предков, которую «предавать неприлично», как говаривал мой дед, царствие ему небесное.

Церковная жизнь обязывала регулярно посещать службы, получать благословение батюшки, так как я был практически в составе клира.

Всякий раз после ритуала благословения я должен был приложиться к тыльной стороне ладони иерея, что мне оказалось сделать крайне сложно. Ну не мог я поцеловать руку мужчине! Даме — куда ни шло, но однополому представителю рода человеческого — нет! Ритуал так и не давался мне. Ассоциации и комплексы были выше моих психологических сил! Я имитировал. Моя имитация состояла в том, что вместо лобызания длани я касался пястья руки лбом, что явно вызывало недоумение у иерея, проявляющееся воздеванием одной из бровей и следующим за ним хмыканьем. Наблюдавший мои экзерсисы дьякон Сергий однажды сказал мне:

— Ты, Виктор, раб Божий и не глумись, когда получаешь благословение, ибо не руку иерея лобызаешь, но через него припадаешь к руке самого Иисуса Христа, Господа нашего.

По прошествии примерно месяца матушка-настоятельница снова потребовала меня к себе. Она сурово-критично посмотрела на меня и изрекла:

— Раб Божий Виктор, велю тебе прекратить бриться и отпустить браду, как приличествует образу мужчины. Ежели растёт, конечно. Ступай, Виктор. И исполняй.

Монастырский устав требует подчинения. Я мысленно отвечаю: «Есть!» — делаю поворот «кру-у-угом!» через левое плечо, правда, после предварительного полупоклона в сторону матушки-настоятельницы.

Матушка крута и строга, как старорежимный полковник, который любит солдат, но держит своих подчинённых в ежовых рукавицах. Не успел я сделать двух шагов, как она меня снова позвала:

— Постой. Входную молитву выучи. Читай, прежде чем войти, — и подала мне листок с текстом.

С тех пор я останавливался перед её дверью, стучал, слушал, отвечал о своём пришествии, произносил молитву, потом входил в кабинет.

По весне матушка-настоятельница приняла решение откомандировать меня в скит, помочь послушницам и монашкам в возделывании огорода и посевной. Скитом в монастыре называется что-то наподобие дачи или заимки. Матушка-настоятельница давала задания, или послушания в монастырской терминологии, хозяйке скита, как председатель колхоза бригадиру, а та, в свою очередь, делегировала трудовые задания монашкам, послушницам или, как мне, трудникам.

Я сразу согласился на эту работу. Появилась возможность выехать из города, сменить обстановку замкнутости монастырских стен, шума и суеты города. Так я оказался в скиту-даче.

Участок по периметру был огорожен ржавой сеткой рабицей и достигал почти гектара. На нём расположились два бревенчатых жилых дома, большой сарай с дровяником и уличный туалет. В большом доме уже жили три монашки и послушница. Меня поселили в меньшем доме, где я занял комнатку. Моё недвижимое имущество было привезено в рюкзаке и легко уместилось в прикроватную тумбочку и старый плательный шкаф. Небольшой столик был плотно приставлен к стенке и застелен клетчатой клеёнкой, протёртой на углах за давностью лет. Над столом висела на двух гвоздях полка, на левом краю которой стояла эмалированная кружка и две книги на её правом конце. Меня, как старого книгочея, конечно, заинтересовали книги. Одной из них оказалась Библия в потрёпанном переплёте, а другая, имела название «Жития святых». Ну что я должен был ожидать? Монастырь всё же. Некоторое время погодя, обследуя тумбочку, я обнаружил третью книгу — молитвослов.

Интерьер комнаты дополняла заправленная кровать-койка, сделанная из железа. Такая была в родительском доме, отец с матерью когда-то купили после женитьбы, году в пятьдесят пятом-четвёртом. Для упругости и мягкости такие койки снабжались панцирной сеткой. Они были очень пружинистыми, и мы с братом могли лихо прыгать на ней, как на батуте. Я потрогал койку и обнаружил деревянную твёрдость. Заглянул под койку. Точно! На дырявую сетку были положены необстроганные доски. «Ну что же, монастырь обязывает к аскетизму», — последовало моё логичное заключение.

Выглянув в единственное окно, открывающее вид на поле моей будущей бурной деятельности — непаханый огород. Я не спеша разложил привезённые вещи, прилёг на своё деревянное ложе и провалился в сон. Разбудил меня настойчивый стук в дверь.

— Виктор! Ты спишь, что ли? Матушка Устинья зовёт! — голос был громкий, звонкий, до рези в ушах, как говорят — мёртвого поднимет.

Моя теперешняя начальница, матушка Устинья, знакомая ещё по монастырю, дала мне ключ от сарая, где находился весь огородный инвентарь. Она сказала, что моей наиглавнейшей задачей является вспашка всего огорода. Мерина с плугом не предвиделось, и я предположил, что пахать земельку придётся самому. В сарае на этот случай стоял мотоблок, с помощью которого мне и предстояло орать землю до рыхлого состояния. Но прежде, чем заняться нелёгким крестьянским трудом, матушка отвела меня в столовую, сиречь трапезную. Отвечающая за кухню монашка Антонида щедро черпанула щей без присутствия какого-либо мяса, за которыми последовали пшённая каша, прозрачный компот из сухофруктов. Белый хлеб, нарезанный крупными ломтями, был без ограничений, присутствуя посередине стола в плетёной корзинке.

Монастырская еда по уставу не предполагает мяса, но по определённым дням дозволялось вкушать рыбу. Мне предстояло испытать себя почти вегетарианской пищей. К этому я был почти готов, так как к мясоедам себя не относил. Ну что же, жизнь преподносит мне новый опыт, и я его безропотно принимаю, проявляя теперь уже христианское смирение.

Подкрепившись таким образом, я осмотрел мотоблок, проверил наличие бензина, вывел агрегат на край поля и сделал попытку завести мотор. К моему удивлению и, не скрою, удовлетворению, мотор заработал сразу! Вернув мотоблок на прежнее место, решил приступить к труду с утра пораньше, а оставшееся время посвятить знакомству с окрестностями.