«Духов день»

Феликс

Евгеньевич Максимов

Духов день

Глава 1

  В году одна тысяча семьсот

семьдесят первом третий Спас наступил в срок.

  На зеленых горах простые

холсты не растягивали.

  Синие молдаванские сливы,

вязкий черемуховый плод, кайсацкий кизил растоптали сапогами на мостовой.

  Привозного и своего торга

совсем не стало. Пустынно на Москве. Сквозь ясеневые городские рощи встала на полсвета

Успенская синева. Высоко-далеко.

  Сулемное солнце опрокидывалось

в слободы и сады так быстро, словно и не вставало.

  Ртуть в старое время

отравой не считали, давали играть на блюдечке детям, пусть посмотрят, как вертится,

прикоснутся, зла от опасной забавы не видели.

  Девичий виноград в Донском

монастыре налился кислым соком докрасна. Сам собой распустился по палисадам паслен-бессонник,

сорный свирепый цвет. Из львиных следов пророс без спросу. Львиными ногами посетил

Москву Господь. Седьмую неделю длились бездождье и засуха. Росли на востоке ярусами

немилостивые медоносные облака. Рассеивались впустую в сумерках. По косым улицам

писали городскую линию слепые, совсем деревенские плетни. Высокие заборы, посадские

ворота, крыши - высоко вырезаны на скатах восьмиконечные кресты от сглаза. Москва

по высям крыта тесом, лубом и соломой.

  С креста на крест, со

стрехи на стреху, с версты на версту просяным семенем растратился август.

  Колодцы на перекрестках

заколотили досками.

  Осы расплодились в подвалах,

заселили испод Москвы, зудели на румынские голоса. Кусались. В августе всегда являлись

морильщики - ярославцы. Они усыпляли ос особым подкуром, гнезда собирали в мешки

про запас. Бумажные перепонки, осами из себя сотканные, нужно разделить, как слюдяные

пластинки, в сыворотке вымочить, на пару подержать, распялить всухую, получится

осиная грамотка с непростыми письменами. Осиные соты на тонкие дела годятся - если

класть под невестину простыню - станет что ни год приносить сыновей.

  Больше морильщики не

ходят. Забыли нас. Боятся. Неусыпные осы застывали на весу горстями.

  В субботу по улице меж

Земляным Валом и живым Крымским мостом торопился мальчик-гимназист. Разночинный

зябличий сюртучок скинул впопыхах на плечо. Всем такие знакомы - штатские солдатики,

родительские сироты государыни. Долгие полы малинового сукна, голубые обшлага, небесный

кант, два ряда больших медных пуговиц на груди. На туго причесанной голове - поярковая

треуголка. Плясали по соломенному настилу - балясинки - белесые чулки с кострой.

Некрасивый. Губы обветрились, треснули заеды в углах. Слизнуть коростку недосуг.

Мусолил ситник в кулаке. Укусить недосуг. За пазухой у гимназиста - свернутая ведомость,

осиная серая грамотка в семь листов. Пролистать недосуг.

  На улице десять ворот

- все досыта распахнуты. Выползли из московских плесневых поднорков всякие. Лица

наизнанку, съеденные. Стояли по двум сторонам улицы хозяева, бабы, старики, подростки.

Ждали. Поджимали пустые рты, насильно кутались в серое. Смотрели вслед. Окликали

гимназиста обыденными голосами:

  - Дитя, дитя, сколько?

  Мальчик летел с прискоком,

всем отзывался:

  - Шестьсот! Шестьсот!

  Люди быстро крестились

и говорили про себя:

  - Слава Богу.

  Накануне тот же гимназист

- отвечал "семьсот", а третьего дня - восемьсот.

  У него всякий день за

пазухой, за обшлагом или за пояском - осиная ведомость - в семь, а то и в десять

листов. Отец приказал ему доставлять от старшего брата, письмоводителя в Серпуховской

полицейской части, поименную записку о ежедневной городской смертности.

  В августе покойников

на всей Москве, согласно реестру, вышло восемь тысяч душ. В сентябре хватит за двадцать

тысяч, в октябре - восемнадцать, в ноябре, когда подморозило - всего шесть тысяч.

Обыватели убирались во дворы. Запирали створы и ставни. Мостовые пустели. Редко

по бревнам, по убитой соломе, по ослиным тропкам через открытые ненароком дворы

трусил рысцой полицейский, которому вверили досмотр - всюду ли, согласно приказу,

разожжены постоянные костры. Всюду.

  На минувшее Рождество,

фабричный привез на Большой Суконный двор неизвестную женщину с малолетней девочкой

- вроде как дочкой, а может падчерицей или приемышком. Сукновал взял их с собой

в город из милости, одеты они были по-деревенски, ничего не смыслили. Плакали. Кланялись

за корочку.

  Женщина жаловалась на

сухость во рту, жар и ломоту в суставах, показывала всем, кому ни попадя желваки,

набухшие за ушами. Говорила, что тем же Бог наказал подмышками и в стыдном месте.

  Девочка посматривала

на больную бабу, и на первых порах молчала. Личико и тело у нее были чистые, как

яичко. Голова повязана косынкой на церковный лад концами назад. Черная косынка в

крупный белый горох. Фабричные жалели их - пускали под кашеваренные навесы, клали

спать с собою в семейных бараках у Каменного моста, и, просыпаясь среди ночи - слышали,

как девочка бесконечно клянчила:

  - Теточка, теточка, пойдем

домой...

  А баба в ответ:

  - Молчи!

  Больная часто вставала

пить, слонялась у общих бочек близ суконных мастерских. Брала мировые черпаки, хватала

руками квашенину из кадушек, помогала другим бабам-суконщицам стряпать, всюду лезла.

На четвертый день желваки лопнули и начали гноеточить. Баба бредила, не вставала

до вечера.

  Соседи не вынесли смрада,

сказали, кому следует. Теточку наладили во Введенский госпиталь, но не довезли

- умерла по дороге, прямо на телеге. Девочка испугалась покойницы, соскочила с телеги

в ночь, и в суматохе ее искать не стали. Никаких бумаг при мертвой не сыскалось,

да и фабричный милостивец ничего не мог показать - он сам уже второй день лежал

пластом, а за ушами пылко цвели нарывы, края язв в паху перетекали иззелена в трупную

чернь.

  С 1 января по 9 марта

на Софийской набережной умерли 130 человек. Причиной смерти назвали злую лихорадку,

хоронили тайно, по ночам, никто ничего не предпринял, сказали сор из избы не выносить.

  Заболевшие мастеровые

с суконного двора самовольно разбегались, разнося заразу по Москве. Во многих домах

стала показываться язва. Лихорадочные больные прятались до последнего, заматывали

шеи и заушье тряпицами, противились осмотру, таскались по церквам и питейным. Несколько

человек умерли в военном госпитале. Генеральный штаб-доктор Афанасий Шафонский сразу

опознал черную язву, переполошился, написал донесение Московскому штат-физику и

медицинской конторы члену Риндеру. Немец оскорбился, фыркнул "фот еще!",

не бывать тому, чтобы первым признаки мора обнаружил не он, а подчиненный его, к

тому же русский. Спустя сутки штат-физик сказал, что черные пятна на телах софийских

мастеровых, не чумные карбункулы, а пролежни, насмеялся над Шафонским и дело порешил

не тревожным. Шафонский настаивал, что пролежни от долгого бездвижия происходят,

а некоторые больные умерли на третьи сутки. Риндер не удостоил ответом. Шафонский

приказал на Введенских горах круглосуточно жечь круговые костры из сырых березовых

дров, где дегтю больше. С гор покатился валами первый копотный дым, черным жиром

осел на стенах. На Москве заговорили разом. Началось. С Земляного вала утробно заматерились

холостые пушки. В храмах напропалую забили в колокола - звонари падали от усталости,

на колокольни поднимались новые, из мещан, кто горазд балаболить за копейку. Верили,

что сотрясение заполошного трезвона очистит воздух от заразы. В Преображенской и

Петровской слободе вымирали приходами, ворота и двери были растворены настежь, будто

все разом потеряли ключи. В пустые дома и склады, пригибаясь, пролезли псы. Глодали

темное, дрались. Тянули зубами посинелые мясные лоскуты с кожей и телесными волосками.

  Зачумленная старуха лежала

под окном в доме священника, просила ради Бога, воды. Соседи жались по каморам,

читали правило ко Святому Причащению, кричали на детей: Кто подойдет к поповскому

окну, выгоню на улицу, отдам негодяям!" Старуха стонала, визжала чуть не двое

суток, все дивились, откуда силы берутся. Наконец, сосед не вынес воя покликухи,