«Агасфер»

Бѣлый, блѣдный, бѣдный бѣсъ

Убѣжалъ голодный въ лѣсъ.

Лѣшимъ по лѣсу онъ бѣгалъ,

Рѣдькой съ хрѣномъ пообѣдалъ

И за горькій тотъ обѣдъ

Далъ обѣтъ: надѣлать бѣдъ

Неудача рождения.

Егор Нехотин был молодым человеком с отличным образованием, хоть и от 10 часов сна, как Декарт, не отказывался. Обладал отвратительным чувством юмора с положительной стороны, которое выделялось гротескными вставками о смерти и терактах. Его безмерно возбуждали мысли о верхе сквернословия. До описанных событий старался казаться душой любой компании, хотя был готов харкать в лицо каждому из своих друзей.

Был рождён за 19 лет до нынешних событий совершенно случайно студенткой мехмата после пьянки в общаге, поэтому рос без отца. Несмотря на продолжение отношений с мужчинами, мать потакала ему во всех стремлениях, красила ему волосы, терпела унижения в свой адрес и закрывала глаза на подростковый алкоголизм, из–за чего стал его нрав жалок и несуров. Мать, Елизавету Михайловну, он бросил одну, переехав жить в квартиру с девушкой.

Елизавета завела себе очередного любовника кавказской национальности, с которым отлично общалась, тем более, она привыкла распознавать акцент, потому что это работала с иностранными студентами. Женщина долгое время была действительно крепкая и готовая надавить на свою судьбу, но только не на сына: хорошо закончила университет и попала в бухгалтерию, со знаниями языков ей легко оказалось продвинуться по карьере и занять это место. Сына она особо не воспитывала и больше ему потакала, чем уделяла время – самая фатальная стратегия из возможных в воспитании.

Деньги приносила и она отправляла их Егорке, но тут, как пиявка, присосался этот любовник, из–за чего она, желая угодить всем сразу, стала отправлять ему меньше денег. Егорка не растерялся, приехал, устроил скандал, получил в поддых от любовника, который выгонял его из квартиры. Напоследок он умудрился плюнуть в лицо матери со словами: обменяла свою кровинку, как ты меня называла, на какую-то обезьяну. Долго же она страдала, билась в конвульсиях, что и любовнику это стало надоедать. Чтобы удержать его, она стала заниматься сексом, подчас забывая надеть защитные средства, и вскоре снова забеременела. Радости сколько было: тут она с отцом – осознанная женщина, готовая дать ребёнку необходимое, – так и ещё молодость вспомнит, ведь полжизни уже как-никак прошло.

Недолго это длилось, к сожалению. Кавказский любовник ни с того ни с сего куда-то испарился, не оставив ни следов, ни намёков, ведь его тоже можно было понять: последние месяцы его удерживали уже только половые отношения, которые, впадая в сражения с меланхолией его женщины, все же кое–как перевешивали, но, делая нечто с частой регулярностью, рано или поздно это надоедает, а удовольствие не просто падает – оно в неведомый момент стирается настолько, будто его никогда и не было. Ещё ожидается приплод, безусловно важный и тяжкий момент для мужчины. Тут совсем нет времени до тугодумства и игр в надежды, вот он её покинул. Хочется отметить, что указание о нации партнёра здесь не играет никакой роли, кроме биографической.

Егорка не поддержал мать. Нехотя заехал к ней один раз на диалог, в котором до ужаса был груб и чёрств, а новость о братике привела его в то остервенело-маниакальное состояние, какое бывает у людей-собственников, когда они теряют свою игрушку. Он скоропалительно разыгрался и стал крыть маму благим матом. Безусловно, напрочь отказался съезжаться, потому что она, оказывается, до этого предала его наличием личной жизни, и он не может ей позволить манипулировать им дальше. Казалось бы, странные обвинения. В чем заключались манипуляции, столько выводившие молодого человека? Они заключались в давлении на жалость своим положением: тем, что она обременена и ей, следовательно, необходима его помощь.

В этот раз он не плюнул ей в лицо, но в душу-то, можно сказать, с размахом. Она, терзаемая одиночеством и нервными срывами, случайно поскользнулась в нашу живописную русскую зиму и приземлилась на бетонную ступень – выкидыш произошёл мгновенно. Еле откачали в больнице. Сын соблаговолил – именно это слово – навестить один раз. Все равно был бойкий и прыткий в агрессии, не стесняясь моральных норм, заявил о том, что пришёл из какой-то внутренней обязанности и чтобы у неё не было возможности демонизировать его в глазах других. В конце, стиснув зубы, бросил пакет на кушетку после объяснения и стремительно убежал к друзьям заниматься чем-то.

Через несколько месяцев мать прогуливалась по парку, умалишённая и грязная, с глазами красными от слез, вся печальная и драматичная. Незадолго уволилась из института и стала малоуспешным репетитором испанского, который выучила от студентов. Она умела свободно говорить, но подготавливать к экзаменам не слишком удавалось, поэтому карьера шла кое–как.

Один раз идёт по улице-проспекту среди тополей и видит свою кровиночку, последние деньги которому отправляет до сих пор, а он кидает обеспокоенный взор на неё, чуть после ускоряет шаг, плюёт на землю сигаретой и резко сворачивает в подворотню, словно в шпионских триллерах. Елизавета Михайловна беспокойно бросается за ним, неумело перебирая ноги, спотыкаясь сама о себя, – не поймала. Собралась наша горе-мать в сельхоз магазин, взяла верёвку, во время покупки которой кассирка, толстая взъерошенная женщина лет 40, монотонно-значно посмотрела на неё, далее прогулялась до банкомата, сняла все деньги с карты и потерянно добрела до дома, давящей коробки-улучшенки.

Пришла домой и прямо в коридоре, будто ушибленная по голове, рухнула пол, стала выть, утробно кричать и биться в истерике – заёрзала ковёр, параболически отбросив пакет в пространство. Приняла позу эмбриона и спустя тридцать минут, несмотря на свои же вопли, вырубилась прямо до утра. Лежала между шкафом и комодом, а сверху – люстра с паутиной. Давно не убирала , а, с другой стороны, зачем? Зачем убирать, если на доме, в котором она живет, кто-то краску с крыши сбросил и испачкал стену черными кляксами. Убирают с целью, а тут цели нет.

Встала, умылась, выдавила остатки косметических кремов, накрасилась, закапалась визином, посыпала муку на волосы для объёма и пошла в парк, предварительно купив вкусняшек в ресторане, там, в глубине среди клёнов и всяких зарослей, сожгла тетрадку, деньги , телефон, верёвку, все фотографии и альбомы с Егором. Спасение от радикальных решений – радикальные изменения.

Придя домой, с каменным лицом остервенело раскромсала ноутбук о стенку и принялась аппетитно обедать, что жир все губы покрывал. После с улыбкой на лице села на диван с “Камерой обскура” Набокова, поняла, как это напоминает “Невыносимую легкость бытия” Кундеры и бросила читать – предпочла чинно расхаживать по полупустой квартире и вдруг припомнила о ящичке со сбережениями на чёрный день. Умалишённо стала его искать и там, в шкатулочке из–под косметики, сверху лежала фотография дедушки и бабушки Егорки с ним же на руках, миловидный румяный мальчик с недовесом и щенячьими глазками, а глубже под первым признанием в любви лежал носочек, который изначально был большим ему, а сейчас, наверное, пришёлся бы как раз только к большому пальцу. Денег нашлось около 25 тысяч рублей разными купюрами.

Бабушка и дедушка Егора были авантюристами, после падения железного занавеса стали прыгать из страны в страну. Собственно, сами они познакомились ещё в советской университетской организации, которая отправляла на экспедиции с дипломированными географами на Алтай или на Урал. Сдружились два одиночества на почве любви к природе, к трепету перед великой Сибирью. С полусчастливой улыбкой вспоминает истории матери Елизавета Михайловна, но последующие мысли всё-таки вызывают слезу: под прыгающей лавиной в Альпах оказалась погребена машина её родителей и тяжко было даже мыслить, сколько должны были они там задыхаться. Хотя для впечатлительных читателей желаю пояснить, что, хоть и снег, тающий в руке, бесспорно лёгкий, но его залежавшийся вариант с водой может достигать более полтонны на кубометр, то есть более 10 раз плотности обычного снега. Будем честны для себя, её родителей, скорее всего, ударило сначала волной, а потом резко придавило. Должно быть, умерли быстро. Это произошло буквально через год-два после рождения Егорки.

Озадаченно потрепала на пальце маленький носочек, умылась от новых слез, но не припадочных, после уже скромнее накрасилась и открыла письмо к первой любви. Дело было в контексте, шёл конец девятого класса и парень её сердца собирался переходить в техникум, можно понять, нрав его был хамоват и резок, не ценитель высокого, не то что мягкий, блаженный, отец Лизаветы, который ей не раз говорил, что чёрствый тёртый калач можно замочить в молоке и он станет мягким, сладость к нему вернётся и вкус будет намного лучше. Она верила этому нравоучению и решила написать письмо, добавив под него стих Парнок:

Скажу ли вам: я вас люблю?

Нет, ваше сердце слишком зорко.

Ужель его я утолю

Любовною скороговоркой?

Не слово,– то, что перед ним:

Молчание минуты каждой,

Томи томленьем нас одним,

Единой нас измучай жаждой.

Увы, как сладостные «да»,

Как все «люблю вас» будут слабы,

Мой несравненный друг,

Когда скажу я, что сказать могла бы.