«Заколдованная усадьба»

Этот роман автор посвящает Яну Захарьясевичу в знак дружбы и уважения

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

КОРЧМА «У ОРГАНИСТА»

Величайший человек нашего века сетовал в иные минуты на то, что не может быть своим собственным внуком. Мы же, бедные романисты, томимся обратным желанием, мы скорбим о невозможности быть собственными дедами. О, если бы мы родились на свет хоть лет на сто раньше! Слишком тяжко ныне наше призвание, слишком трудна задача.

Современный роман, - пишет один из нынешних немецких профессоров эстетики,- даже если нет у него никаких иных целей, кроме развлекательных, должен искриться чудесными красками и блеском фантазии, как сказка из «Тысячи и одной ночи», и вместе с тем дышать правдой и естественностью самой жизни; он обязан всякий раз открывать нам все новые, дотоле неизвестные стороны души и сердца человеческого и всякий раз подводить нас к новым, неожиданным выводам; однако при этом он должен опираться на предельную простоту чувства, на самые общие и понятные каждому психологические истины, свободные от какой бы то ни было исключительности. Только в таком случае он будет более или менее соответствовать своей задаче.

Но это бы еще полбеды. С этими и подобными требованиями можно бы еще справиться, если б при теперешнем расцвете романа не так трудно было бы уберечь от нареканий свою репутацию писателя.

Роман наш, хотя и набрал в последнее время силу, все еще действует в таких тесных рамках, что бедному романисту стоит только сделать шаг, как он нос к носу столкнется с десятком предшественников, либо, сам того не ведая и не желая, невольно заденет локтем кого-нибудь из своих сегодняшних собратьев.

И не заметишь, как, сочиняя и компонуя совершенно новые и оригинальные, по твоему убеждению, характеры, ситуации, общественные коллизии и перипетии, ты только повторяешь их за кем-то, как за матерью молитву; или, вернее, создавая, как тебе кажется, нечто совершенно оригинальное, ты только неуклюже оживляешь нечто, уже бывшее. Часто даже и сам не знаешь, что вовсе не новое написал произведение, а всего лишь из калейдоскопа старых безделушек склеил новый образ, новое целое склепал из давних, сто раз использованных составных частей, как бы невольным обширным своим комментарием пожелал документально подтвердить слова Гете: «Кто может придумать что-либо умное или глупое сверх того, что придумано прежде другими?»

«Но к чему вы ведете? - спросит, быть может, читатель. - Рекламируете ли собственный роман или покорно признаетесь в отсутствии оригинальности?»

О, будь спокоен, ни то, ни другое! Если говорить с откровенным чистосердечием и чистосердечной откровенностью, то, поверь мне, все эти уместные и неуместные излияния и замечания вызваны попросту плохим настроением; хочу я этого или нет, я вынужден начать свой роман со встречи в корчме, самом распространенном в наших романах месте встреч и случайных или преднамеренных свиданий.

Увы, бог свидетель, я не мог поступить иначе. Утешаюсь лишь тем, что корчма займет у меня в романе самое заурядное место, Тогда как в жизни она играет далеко незаурядную роль.

Корчма эта расположена у наезженного большака, в четверти мили от маленькой деревушки Рычиховой; каменная и крытая гонтом, она как бы нарочно выдвинулась в развилке между Самборским и Пшемысльским округами, с тем, чтобы прославиться в обоих.

В самом деле, и в Самборском и в Пшемысльском округах вряд ли кто не знал рычиховской корчмы хотя бы по названию и не мог, хотя бы понаслышке, рассказать того-сего о ее почтенном арендаторе. Корчма и арендатор составляли здесь, как нигде, единое целое, так что невозможно себе даже представить одно без другого: кто вспоминал корчму, тут же вспоминал и горбатого Хаима, прозванного «Органистом». Постройка еще не была крыта гонтом, а он уже поместил в ней стойку, расставил свои горшки, фляжки, кварты и кружки и, окрестив будущее жилище корчмой «У Органиста», шинкарил с тех пор и по сей день с беспримерным в околице успехом.

Когда бы ты ни проехал этой дорогой - днем ли, ночью ли, в обычный или праздничный день, на ярмарку или храмовой праздник,- всегда в сенях и у входа толпился народ, людно и шумно было в самой корчме и в задней комнатушке.

Горбатый Органист, бог весть откуда получивший свое столь неуместное прозвище, умел с помощью бог весть какой неведомой силы привлекать в корчму людей, располагал к себе друзей и благодетелей, редкостной служил для всех приманкой.

Ни один колесник, засольщик, дегтярь и вообще ни один возчик из окрестных деревень не мог проехать мимо рычиховской корчмы, не задержавшись около ее ворот хотя бы на минутку и не перекинувшись словцом с ее арендатором.

Горбатый Органист, всегда готовый к услугам, ни на час не покидал своего дома, и в любую пору дня и ночи его можно было застать в корчме, всегда готового почесать язык, а главное, в неизменно отличном расположении духа.

И всякий, кто пускался с ним в долгий разговор, начинал постепенно догадываться, почему рычиховская корчма, не отличаясь от других подобных заведений ни мерой отпускаемых напитков, ни качеством их, ни ценой, повсеместно пользовалась такой громкой славой и имела такой успех.

Горбатый Органист, помимо водки, пива, меда и тому подобных напитков, торговал еще и другим, высшего порядка «спиритусом», что, видно, приносило ему наибольший барыш; корчмарь обладал живым и острым умом, а главное, всегда пользовался им к месту.

Беда всех остроумных людей в том, что, обладая способностью легко приобретать друзей и почитателей, они вместе с тем неизмеримо легче наживают противников и врагов.

Наш Органист был редким исключением из этого правила. Шутливым обращением он ежедневно умножал число своих друзей и никогда ни у кого не возбуждал ненависти. Ибо никто другой не умел так искусно, как он, в мгновение ока приспособиться к нраву и настроению того, с кем разговаривал.

Горбатый Органист иначе шутил с мужиком, иначе с проезжим мещанином или шляхтичем однодворцем, иначе с конторщиком из имения или поповной, которая спешит на свадьбу или на храмовой праздник. Он всех и каждого умел заставить хохотать до упаду, и хоть частенько у него вырывалось колкое словцо, относилось оно всегда к кому-то из отсутствующих. Хитрый еврей как огня боялся говорить колкости в глаза и чутьем улавливал, о чем и где надо промолчать. Когда ему случалось сиживать среди крестьян, он рассказывал им чудеса о славном Иване, неистощимом на выдумки герое народных сказок, который сыграл столько забавных шуток с жидом, так ловко выпутывался из всех затруднений и хитро загонял своих преследователей в сети, расставленные ему самому.

К мелкопоместному шляхтичу, который спешил на заседание суда, Органист подъезжал с другой стороны. Он приводил ему различные курьезные случаи из практики последних сеймиков, рассказывал об известных в околице рубаках и дебоширах, о забавных ухищрениях какого-нибудь сутяги и заключал свой рассказ любопытным анекдотом из судебной практики.

Когда, по дороге в соседнее село на ярмарку, в корчму заглядывали мещане из ближних местечек, Органист задавал совсем иной тон беседе. При старомястовских овцеводах он насмехался над старосольскими сапожниками, при радымнецких канатчиках вышучивал крукеницких скорняков, при дрогобычских луковщиках рассказывал несусветные вещи о комарненских садовниках и наоборот, однако и те и другие веселились от души и ни за что на свете не упустили бы возможности наведаться к Органисту на обратном пути.

Для проезжих конторщиков был у Органиста запас анекдотов о чудачествах местных господ, господ же он потешал рассказами о ловких кражах и мошенничестве конторщиков, словом, всех он забавлял отменно и всех по-разному.

Узнав с этой стороны горбатого Органиста, легче себе представить, чему была обязана его корчма своим блистательным успехом.

Однако пора уже нам и внутрь заглянуть. Шум в корчме стоит неслыханный. На праздничную послеполуденную беседу сошлась «У Органиста» вся рычиховская громада и сразу заняла главный стол, который тянулся от стойки у двери до противоположной стены.

Во главе стола с надлежащим достоинством расположился, разумеется, войт, за ним, согласно возрасту и достатку, расселись именитые хозяева.

Горбатый Органист в заломленной набекрень ермолке, со своей неизменной добродушно-насмешливой улыбкой на губах, снует по комнате и подливает то одному, то другому из большой жестяной манерки. Как обычно, он очень любезен со всеми, но особое внимание и почтительность оказывает человеку, что сидит за столом рядом с войтом и, сдается, верховодит собранием. Все со вниманием слушают его и, судя по всему, угощаются за его счет.

Но при этом по платью его и по наружности видно, что он не здешний. Это уже немолодой, сильный, плотного телосложения человек, в черной круглой шляпе и простой, серого цвета сермяжной свитке, подпоясанной широким ремнем. Черные пятнышки дегтя, испещрившие его лицо, руки и одежду, позволяют предположить в нем одного из тех сельских торговцев, что в одноконной тележке с небольшим запасом своего товара странствуют по отдаленным от городков дорогам.

И действительно, «кум Дмитро», как все его называют, был заезжим дегтярем. Его очень хорошо знали и часто видели в этой стороне. Уже по той фамильярности, с какой он «тыкал» всем без исключения хозяевам, видно, что он не впервой имеет честь угощать рычиховскую громаду.

В эту минуту он говорит собравшимся хозяевам что-то очень важное, ибо все так усердно впились в него глазами, будто жаждали поймать и понять каждое слово еще до того, как оно слетит с его уст.

Кум Дмитро говорит горячо, с каким-то особенным подъемом: