«С кошелочкой»

С КОШЕЛОЧКОЙ

Журнал «Огонек», №35 (3293), 25 августа - 1 сентября

ПОВЕРХ  БАРЬЕРОВ

Рубрику  ведет

Виктор  ЕРОФЕЕВ

ФРИДРИХ  ГОРЕНШТЕЙН:  УРОВЕНЬ  МАСТЕРСТВА

Участник «Метрополя» Фридрих Горенштейн пришел к нам в «штаб» неподцензурного альманаха в 1978 году с философской повестью «Ступени» и двумя фотографиями: анфас и в профиль. Мы посмеялись, но он оказался прав: он смеялся последним. После скандала с «Метрополем» Горенштейн эмигрировал в Западный Берлин. Отчаявшись состояться на родине, опубликовав в Союзе всего лишь один-единственный рассказ, «Дом с башенкой», в начале 60-х годов, в журнале «Юность», — рассказ об эвакуации, который до сих пор трудно читать без слез, — писатель стал очередной, бесчисленной жертвой той «культурной» политики, что триумфально оскуднила нашу культуру.

Бесспорный мастер реалистического письма, учившийся на прозе Бунина, Горенштейн, казалось бы, не будучи диссидентом, мог без труда вписаться в советскую литературу, стоило захотеть. Но он не вписался, оставшись верным экзистенциальным темам, мученическим судьбам своих героев, напряженным религиозным раздумьям, своей непредсказуемой личности. Я помню его по Москве: он умел по-бунински зло, но не злобно, шутить, был одновременно суетен и сосредоточен, был безумно эгоцентричным, при том самозабвенно любил свою рыжую кошку Кристину, саркастически относился ко всему, включая костюм французского посла («Не правда ли, — заявил он раз во весь голос на званом вечере, — что у посла плохо пошит костюм?»  — Присутствующие обомлели.), и утверждал, что в писательстве главное — профессионализм.

Он продолжал настаивать на важности профессионализма и сейчас, когда я звонил ему в Берлин в связи с этой публикацией.

 — Русская литература кончилась в 30-е годы, — услышал я все тот же ворчливый, но куда более вальяжный, чем раньше, голос, — с именами Булгакова, Платонова, Набокова. Последний мне не близок, но виден уровень мастерства. В 60-е годы их неверно прочли, смотрели через собственную призму.

 — Художественной самодеятельности. У шестидесятников был личный напор и политический энтузиазм. Талант тоже был, но не хватало мастерства. Потеряли культуру.

 — А нынешних писателей читаешь?

 — Я их не знаю, — признался Горенштейн безо всякого сожаления. — Я отщепенец. Мне некогда. Нет времени даже здешнюю прессу читать. Но вообще современный литературный процесс мне не нравится. Слишком много истерии. Другое дело  — XIX век. Все, начиная от Пушкина. Я тут недавно прочел повести средних русских прозаиков первой половины XIX века. Теперь бы мы сказали: масс-культуру того времени. Но как же хорошо они писали!

Кстати, ты видел портрет Кристины во французском «Нувель обсерватер»? Найди. Я скажу, в каком номере. Франция — моя любимая страна. Почему? Там все мое издается.

 — Ты рад, что рухнула берлинская стена?

 — Меня тогда не было в Берлине. Я вернулся. Ничего. Все то же самое. Только грязнее стало. Объединение Германии? Этого нельзя предотвратить. Я только боюсь союза неонацистов с ультралевыми. Об этом возможном союзе я писал еще в 1982 году. Ни одна немецкая газета не напечатала.

А теперь вернемся к началу. Фридрих Горенштейн родился в 1932 году в Киеве, в семье профессора экономики: В 1935 году отца арестовали; позднее он погиб в ГУЛАГе. Опасаясь ареста, мать уехала с Фридрихом в провинцию; ее все равно посадили. Вернулась из тюрьмы с очень слабым здоровьем. Во время эвакуации умерла под Оренбургом. Некоторое время Фридрих жил в детдоме. Потом взяли родственники. Учился а школе в Бердичеве. После школы работал на шахте. Окончил Горный институт в Кривом Роге. Был мастером на стройке. В 1962 году, уже написав «Дом с башенкой», поехал в Москву поступать на сценарные курсы. Не приняли. Но помог тогдашний Юрий Бондарев: поддержал, и взяли вольнослушателем. С Андреем Тарковским пытались «пробить» фильм по «Дому с башенкой». Не дали. Писать было негде: писал в Некрасовской библиотеке. Повесть «Зима 53 года» (о жизни шахтеров) долго обсуждалась в «Новом мире». Отказались. Один либеральный член редколлегии с возмущением заметил, что труд свободных людей там показан хуже, чем в концлагере. Однажды Горенштейну добрые, умные люди предложили взять псевдоним; объяснили: поможет при публикациях. Он подумал и не согласился.

Он стал известен как сценарист фильмов «Солярке» и «Раба любви». Автор в общей сложности 17 сценариев.

Написал много. Несколько больших романов: «Искупление» (1967), «Псалом» (1975), «Место» (1976), «Попутчики» (1983). Три пьесы: «Споры о Достоевском» (1973; пьеса действительно насыщена страстными спорами, но каков самородок: автор тогда не читал даже Бахтина!), «Бердичев» (1976), «Детоубийца» (1985). Все три пьесы ставят сейчас московские театры. В будущем намерен писать роман о Германии. У него полно тем!

 — Ты приедешь в Москву?

 — В сентябре. На премьеру.

Но все же первая столичная премьера Фридриха Горен штейна  — в «Огоньке».

Рассказ «С кошелочкой» печатается с сокращениями (площадь тонкого журнала, к сожалению, не позволяет дать его в полном объеме). Впрочем, целиком он был уже опубликован — в парижском «Синтаксисе».  

С КОШЕЛОЧКОЙ

Авдотьюшка проснулась спозаранку и сразу вспомнила про кошелочку.

— Ух ты, ух ты, — начала сокрушаться Авдотьюшка, — уф, уф… Вчерась бидон молока несла, ручка подалась, прохудилась… Успеть бы зашить к открытию…

И глянула на старенький будильник. Когда-то будильник этот будил-поднимал и Авдотьюшку, и остальных… Кого? Да что там… Есть ли у Авдотьюшки ныне биография?

Советский человек помнит свою биографию в подробностях и ответвлениях благодаря многочисленным анкетам, которые ему приходится весьма часто заполнять. Но Авдотьюшка давно уже не заполняла анкет, а из всех государственных учреждений главный интерес ее был сосредоточен на продовольственных магазинах. Ибо Авдотьюшка была типично продовольственной старухой, тип, не учитываемый социалистической статистикой, но принимающий деятельное участие в потреблении социалистического продукта.

Пока усталый трудовой народ вывалит к вечеру из своих заводов, фабрик, учреждений, пока, измученный общественным транспортом в часы пик, втиснется он в жаркие душегубки-магазины, Авдотьюшка уже всюду пошнырять успеет, как мышка… Там болгарских яичек добудет, там польской ветчинки, там голландскую курочку, там финского маслица. Можно сказать, продовольственная география. Вкус родимого владимирского яблочка или сладкой темно-красной вишни она уже и вспоминать забыла, да и подмосковную ягодку собирает, как помощь к пенсии, а не для потребления.

В еще живые лесочки с кошелочкой пойдет, как в продовольственный магазин, малинки-землянички подкупит у матушки-природы, опередит алкоголиков, которые тоже по-мичурински от природы милостей не ждут, малинку на выпивку собирают. Так лесочки оберут, что птице клюнуть нечего, белке нечего пожевать. Оберут братьев меньших, а потом на братьев-сестер из трудящейся публики насядут.

Продаст кошелочку подмосковной малинки — пятидесятиграммовую стопочку по рублю, купит килограмм бананов из Перу по рупь десять кило. Продаст чернички по рупь пятьдесят стопочку, купит марокканских апельсин по рупь сорок кило. Чем не жизнь при социализме? Правильно говорят западные борцы за мир. Жаль только, что в наглядной своей агитации не используют они Авдотьюшкин баланс, Авдотьюшкину прибавочную стоимость.

Авдотьюшка, продовольственная старуха, в торговом разбое участвовала давно, опыт имела, а орудием труда у нее была кошелочка. Любила кошелочку Авдотьюшка и, готовясь к трудовому дню, приговаривала:

— Ах ты моя кормилица, ах ты моя Буренушка.

И план у нее был заранее составлен. Сперва в «наш» — это магазин, который рядом с домом. Посля в булочную. Посля в большой, универсальный. Посля в мясной. Посля в молочный. Посля в «килинарию». Посля в магазин возле горки. Посля в другую «килинарию». Посля в магазин, где татары торгуют. Посля в овощной ларек. Посля в булочную против ларька. Посля в магазин возле почты…

В большом магазине покою никогда нет. Человек туда нырнул, волны подхватили, понесли… Из бакалеи в гастрономию, из гастрономии в мясной… И всюду локти — плечи, локти — плечи… Одно хорошо — пихнуть здесь не могут, падать некуда. Но локтем в обличье — морду, это запросто.

Вот вывезли на тележке горой плоские коробки селедки. Для Авдотьюшки такая ситуация мед-печенье… Очереди — порядка нет, разбой в чистом виде. Кто схватит. Тут не лисья хитрость Авдотьюшке нужна, а мышиная. Как в цирке — раз, два — тележка уже пустая. Оглядывается народ, смотрит, что у кого в руках. Мужчины схватили одну-две… Некоторые схватили воздух, стоят злятся. Лидируют крепкие, умелые домохозяйки — по три-четыре коробки. Есть и одинокие старушки среди лидеров. У Авдотьюшки три коробки в кошелочке…

Вообще, если продовольственные старухи объединяются — это грозная сила. Однажды семь старух, в том числе Авдотьюшка, перли к прилавку, друг на друга опираясь цепочкой. А передняя, Матвеевна, которая ныне с переломом в больнице, опиралась на палку-клюку. Всех раскидали, добыли польской ветчинки. Правда, предварительно ситуацию оценивать надо. Например, в такую ситуацию, которая у мясного отдела, лезть нельзя… Что-то вывезли, а что — неясно. Полутолкучка, полупотасовка. Некоторые натянуто улыбаются. Это те, кто пытается свое озверение превратить в шутку. Однако большинство лиц серьезные и злые. Работают…