«Возвращение невидимки»

Фридрих ГОРЕНШТЕЙН

Возвращение невидимки

Арест антисемита

Ольге Юргенс

Бывают осколочки-самородки, которые в памяти отлагаются целиком. Их надо не воспроизводить, а просто взять, может быть, несколько отшлифовав, особенно если речь идет о чем-нибудь необычайном, почти что невиданном и неслыханном.

Безродных космополитов арестовывали, сионистов — убийц в белых халатах, троцкистов, зиновьевцев-каменевцев, бухаринцев и т.д. Об этом всем известно. Но чтоб арестовывали антисемита, об этом мало кто слышал, если вообще кто-либо слышал.

А я не только слышал, но даже видел и, можно сказать, принимал в том участие.

Правда, всего один раз в жизни в десятилетнем возрасте, значит, в 1942 году.

Был узбекский город Наманган. Лето, июнь или июль. Нет, пожалуй, август, потому что немецкие войска уже подошли к Сталинграду.

О том мне впервые сказала соседка, мать моей девятилетней подруги.

Эта соседка в предлагаемой необычайной истории играет главную роль, но как ее звали, не помню.

Софья Семеновна? Рафа Моисеевна? Тетя Бетя?

И как звали тогда ее девятилетнюю дочь, не помню.

Фаня? Маня?

Интересно, что все бытовые детали помню в подробностях, имен не помню.

Помню, что о Сталинграде «тетя Бетя» сказала мне у протекающего через двор арыка, из которого она зачерпывала ведром воду:

«Сообщили — бои под Сталинградом, на Сталинградском направлении, ой вейз мир!»

Арык этот густо зарос травой, на которую садились стрекозы, иной раз спаренные, которых особенно хотелось поймать.

Привычная жара, азиатская раскаленность, но переносимая из-за арыков и тенистого строя деревьев вдоль улиц. Страшно, по-печному жарило только в глиняных узких лабиринтах старых кишлачных уличек. Но туда ходили лишь по необходимости надобности попытать счастья украсть виноград или яблоки. Узбеки если поймают, не бьют детей, только отнимут украденное.

Ну могли выругаться: «Ана некутегескай!» Однако могла сильно укусить собака.

Если поймают, надо, было чуть склонившись, прижав правую руку к сердцу, сказать:

«Больше не буду, клянусь мамой». Однако собаки эту клятву не принимали.

Поэтому иные предпочитали красть на базаре, где собак не было. Схватят — и бегут.

Перехватят — отнимут и выругают. А ты ему, приложив свою руку к сердцу: «Клянусь своей матерью, в последний раз». Крали только у узбеков и узбечек.

У русских бабок, торговавших салом, молоком и творогом, не крали — боялись, потому что те били.

Бабки были крепкие, костистые, почти все голубоглазые, народ в основном ссыльный, раскулаченный.

Местных узбекских раскулаченных высылали в Сибирь, а сибирских или вологодских и прочих подобных — в Среднюю Азию. Однако по цепкой хватке кулацкой своей ухитрялись и здесь, на сухих глинах, завести допустимое законом хозяйство, которое бдительно охраняли. Идешь мимо прилавков с их соблазнами, ешь глазами сало, творог плюс молоко, а они глазами охраняют.

Глазами охраняют, а между собой говорят. Часто про евреев. Тот, говорят, — еврей, та, говорят, — еврейка.

А тот вроде бы не похож. А поймут, что услышали, так посмотрят прямо и усмехаются по-народному.

Или выскажутся еще более вызывающе, откровенно, остервенело, во всеуслышание в антисемитском направлении. Узбеки тоже случались, особенно молодые, однако не так зло, более весело.

Помню, на старика пальцем показывает, смеется: «Джигут. Джугут».

Я удивился, думаю, почему на старика «джигит» говорит. Оказывается не джигит, а джугут.

«Джугут» по узбекски — еврей.

Но никаких арестов, как сами понимаете, ни среди тех, ни среди других не производилось.

И вдруг такое происшествие — арест по обвинению в антисемитизме.

Кто же этот подвергшийся репрессиям антисемит? Недалеко от моего двора по улице Испарханской (название улицы почему-то запомнил. Наименование улиц более вещественно, чем имя личностное). Так вот, по улице Испарханской располагалось некое учреждение — Облстройводоканалхлопокмелиорация и т.д. в этом роде. Главный бухгалтер этого Облстрой и т.д. был личность колоритная. Я когда его видел, всегда смотрел вслед. Высокого роста, покатые литые плечи, облик величественный.

По сегодняшним своим понятиям, я бы сказал «рёмеркопф» — римская голова из учебника по латинской истории. И профиль — медальный или монетный. На древних монетах германских или славянских такие профили. Или господарь номер такой-то.

Притом что был уже человек, доживший до седин.

Лицо бритое, безбородое и безусое. Короткая стрижка на рёмеркопф, седая, серебристая. И одевался главбух необычно. Вокруг были узбекские халаты и тюбетейки или военный, полувоенный стиль — шинели, гимнастерки, пилотки, фуражки. А он носил белые, серые, розовые рубахи, вышитые русской гладью или петушками, а в холодное время — бекешу и шапку, которые Троекуров у Пушкина носил. Должность главного бухгалтера Облводканал и т.д. была, конечно, для него ссыльная. Был он из ссыльных, из лишенцев. Даже главный его контригрок — бухгалтер того же учреждения «тетя Бетя» — говорила, что главбух прежде занимал в столице высокую должность. Вообще был из какой-то «старорежимной аристократии», из помещиков и капиталистов. Рассказывала о главбухе тетя Бетя своей подруге, кажется, татарке из местных, наманганских. А я, придя в гости к своей однокласснице, это слышал.

Муж тети Бети «пал смертью храбрых», а ей еще тридцати не было. Она воскресными вечерами, приодевшись и надушившись духами «Кармен» или «Красная Москва», вместе с подругой-татаркой ходила гулять в парк. Мужчины тогда были в ужасном дефиците. Даже и увечные ценились. Особенно с умеренным увечьем, природным или фронтовым. Хромые, однорукие, с бельмом на глазу, но и более изувеченные пользовались успехом. Анекдот тех времен. Учительница задает загадку: «Без рук, без ног, а на бабу скок». Надо было ответить: «Коромысло». А ученик ответил: «Инвалид Отечественной войны».

Молодого здорового мужчину встретить можно было не часто. Разве что уголовников в парке, имеющих власть над улицей и почитание мальчишек. Крепкие холеные парни в парке у озера, у гипсовых статуй в тени чинары играли в карты или нежились, разбросав ноги в тапочках, всегда окруженные молодыми девицами. Но это был иной мир. Единственная, я думаю, допустимая и терпимая при Сталине оппозиция со своими законами. И вот на фоне такого безмужчинья главбух, хоть уж не слишком молодой, но все еще заметный красавец гвардейского роста, конечно же, бросался в глаза, особенно женские.

Тем не менее, со слов тети Бети, «был он холост» или некогда разведен, но имел, конечно, много любовниц, одну из которых хотел пристроить на прилично оплачиваемую должность бухгалтера. Ради чего тетю Бетю, окончившую финасово-экономический институт, имеющую диплом, выживал. Тем более, исполняя обязанности директора. Конфликты случались часто, но один достиг такой степени, что все раскалилось, вскипело и, накопившись, вскипев, вырвалось наружу.

Однажды, откуда-то возвратясь, я увидел двор в необычном возбуждении. Посреди двора, возле арки, стояла тетя Бетя с красными заплаканными глазами. Соседи между собой переговаривались, дети возбужденно выбегали на улицу и что-то высматривали. Моя одноклассница, дочка тети Бети, весело сообщила мне, что главный бухгалтер ругал маму, ругал всех евреев и сейчас его придут арестовать. Начал он ругаться в учреждении, а потом вышел во двор вслед за выбежавшей тетей Бетей. «У меня сложилось впечатление, что он меня хочет ударить, — с плачем говорила тетя Бетя. — Поэтому я выбежала, чтобы он меня ударил при свидетелях». Главбух при свидетелях тетю Бетю не ударил, но он при свидетелях будто сказал: «Читайте, жиды, газеты, слушайте радио. Скоро вам всем конец. Сюда прибежали, а куда дальше побежите?» Вопрос этот был серьезным. Последнее время я начал рано вставать и ходил на городскую площадь слушать радио. Сходились почти всегда одни и те же, группой, в основном евреи. «Сходится миньян, — горько шутили. — Мальчик тоже всегда приходит». Обсуждали новости, вздыхали и начали поговаривать, что надо бы обдумать, как бежать в Иран.

Во дворе жило несколько семей эвакуированных. Но была семья и бухарских евреев. «К нам это не относится, — сказал глава семьи, бухарский еврей, недавно мобилизованный, но очень скоро вернувшийся с удачным ранением правой руки. — Мы столетиями живем здесь в мире с узбеками. А вы, русские евреи, приехали и портите нам добрую жизнь». У бухарского еврея были два мальчика, братья, почти мои сверстники. С одним я как-то повздорил, и он мне сказал: «Сам-то русский еврей». – «А ты — бухарский еврей», — ответил я. — «Бухарский еврей лучше. Русский еврей выходит и так вот смотрит на горы», — так выразился. Куда смотрит? Какие горы? Впрочем, были они туповаты, под стать родителям, и несильны в русском языке. По-моему, их звали Михаил и Даниил. Их запомнил. Память — дело тайное, ждущее сенсационных открытий. Может быть, поняв механизм памяти, можно понять психологию времени. Время ведь не сплошное, а прерывистое, сотканное из отдельных кусков, далеко не равноценных и часто абсолютно лишних. Впрочем, кто знает, что в этом мире лишнее, что необходимое.