«Дом чудес»

Редьярд Киплинг ( из сборника "Дебет и кредит")

Новая опекунша из Церковного Совета ушла, просидев  минут двадцать. Все это время миссис Эшкрофт говорила  с ней так, как подобает солидной, пожилой женщине,  которая знавала лондонское обхождение — она  жила в кухарках у столичных господ, — и заработала  себе на старость пенсию. Тем охотней поэтому она перешла  на свой привычный, по-домашнему мягкий сассекский говорок, когда автобус доставил ей новую гостью —  миссис Фетли, проехавшую в этот погожий субботний  мартовский день тридцать миль, чтобы навестить подругу.  

Они дружили с самого детства, но в последние годы  судьбы их разошлись, и встречались они редко.   За месяцы разлуки так много накопилось у обеих на  душе, так много разных нитей нужно было распутать и  связать, что подруги долго не могли наговориться.

Наконец  миссис Фетли достала мешочек с разноцветными  лоскутками — она собирала из них одеяло — и устроилась  на кушетке у окна, выходившего в сад, за которым  внизу, в долине, виднелось футбольное поле.   

— Почти весь народ в Буштае сошел, — сказала  она. — На футбол ехали. Так что последние пять миль не  к кому и прислониться было. Ох, и растрясло ж меня!  

 — С тобой и со старой что сделается? — ответила хозяйка . — Кость у тебя как была неломкая, так и осталась.    

Миссис Фетли довольно хмыкнула и, приложив друг  к другу два лоскутка, оценивающе прищурилась.   

— Что правда, то правда, хребет у меня крепкий.  А то б давно переломился, считай, лет двадцать назад.  Ведь жирка на мне отродясь не бывало. Или забыла?

  Миссис Эшкрофт медленно — она никогда не спешила  — покачала головой и снова склонилась над своей работой:  она пришивала холщовую подкладку к плетенной  из тростника корзинке для инструментов.

 Миссис Фетли  разложила перед собой еще несколько лоскутков, и они  заиграли в лучах весеннего солнца, пробивавшихся  сквозь листья герани на подоконнике. Некоторое время  женщины сидели молча.   

— А что за птица ваша новая опекунша? — поинтересовалась  миссис Фетли, кивнув на дверь. Она была  очень близорука и в прихожей едва не сбила с ног даму  из Церковного Совета.   Миссис Эшкрофт высоко подняла толстую иглу, выбирая  место, куда бы ее вколоть.

  — Ничего против не скажу. Одно плохо — новостей  пока мало приносит.   

— Которая к нам в Кейнслейде х о д и т , — сообщила  миссис Фетли, — ей бы только языком молоть. И рта не  закроет, все ах да ох, словечка не вставить. Я ее и слушать  перестала — про свое думаю.  

 — Нет, наша не трещотка. Губки подожмет — ну прямо  монашенка из Высокой церкви.   

— А наша-то замужем. Только это ей не впрок, если  правду люди говорят... — Миссис Фетли вскинула остренький  подбородок: — У-у, хренобусы чертовы, разъездились!  Весь дом ходуном от них ходит!   

Облицованный черепицей дом и действительно задрожал,  потому что мимо проезжали два открытых сорокаместных  автобуса — специальный маршрут для болельщиков  на матч в Буштае; за ними пыхтел еще один,  местный, — обычный субботний рейс в главный город  графства, за покупками; а от одной из переполненных  гостиниц, преграждая путь потоку встречных автомобилей,  пятилась на дорогу четвертая машина, чтоб присоединиться  к процессии.   

— Я гляжу, ты от крепких слов так и не отучилась, —  заметила миссис Эшкрофт.  

 — Ой, да что ты! Это я только с тобой волю себе  даю, а дома — ни-ни. Разве при внуках можно? Трое  ведь их у меня. А ты корзинку кому справляешь, тоже  внуку небось?   

— Артуру, моей Джейн старшему.  

 — Да разве ж он где работает?  

 — Так ему корзинка не для работы, а в лес ходить.  

 — Повезло тебе: дешево отделалась. У меня так мой  Вилли все деньги просит — на эти, как их там, проволоки  воздушные. Натянет их во дворе, вместо бельевой веревки,  и музыку из Лондона слушает. И я ведь, дура старая,  даю ему, даю!   

— А он, верно, обещает тебя за это поцеловать, да  потом забывает. — горько — себе самой, не подруге, —  усмехнулась миссис Эшкрофт.   

— Ох, и не говори. С парнями что сорок лет назад,  что теперь. Все им отдай, а взамен — ничего. А мы-то, дурехи,  им прощаем. Ведь всякий раз ему три шиллинга  подавай, не меньше!  

 — Нынче к деньгам отношение легкое.   

— Вот на той неделе, — подхватила миссис Фетли, —  дочке заказ от мясника принесли: четверть фунта жира  почечного. А она его обратно отсылает, чтоб порубили  помельче. Некогда, говорит, самой возиться.   

— Так это небось дороже стоит?   

— Само собой. А ей, видишь, возиться некогда — в  клуб надо идти, в вист играть.  

 — Ай-яй-яй, надо же!   

Несколькими уверенными стежками миссис Эшкрофт  закончила пришивать подкладку. Она едва успела закрепить нитку, как в саду появился ее внук, шестнадцатилетний  парень, а за ним — и его очередная подружка.   

— Ну что там, готово? — крикнул он, подлетел к  окошку, схватил корзинку и тут же исчез, даже не сказав  спасибо. Миссис Фетли глядела на него во все глаза.   

— В лес собрались, на весь день, — объяснила миссис  Эшкрофт.  

 — Ох, чую, — прищурилась гостья, — этот девок жалеть  не станет. Ему только попадись. Да на кого ж это,  черт, он так похож?  

 — Будто нас кто жалел. Сами должны уметь за себя  постоять.   

Миссис Эшкрофт начала накрывать на стол.   

— Ну ты, Грейс, умела, спору нет.  

— О чем это ты, не пойму.   

— Да сама не знаю. Чего-то мне эта вспомнилась, из  Рая. Как ее фамилия? Барнсли?   

— Баттен. Полли Баттен. Ты про нее?   

— Точно, Полли Баттен. Помнишь в Смолдине, на  сенокосе, она на тебя с вилами кинулась, что ты у нее  мужа отбила?   

— А ты забыла, как я ей ответила: «Оставь его себе,  так уж и быть, разрешаю?» — с добродушной улыбкой  отозвалась как ни в чем не бывало миссис Эшкрофт.   

— Разве такое забудешь. Мы все прямо ахнули. Сейчас,  думаем, она ей вилами грудь пропорет.   

— Ну да, не с ее характером на такое решиться. Это  ведь Полли. На словах-то горазда, а вот как до дела дойдет...    

— Я так думаю, — сказала, помолчав, миссис Фетли.  — У мужчины, если за него две бабы спорят, положение  глупее не бывает. Что твоя собака, когда ей с двух  сторон свистят.  

 — Может, оно и так. А с чего ты про старое вспомнила?    

— Да все внук твой: я ведь его с малых лет толком  и не видела. А тут, смотрю, и голова, и плечи, и ухватки  все — вылитый Джим Баттен, будто воскрес. По Джейн-  то твоей ничего не заметно, но парень...   

— Всякое бывает. И не бойся, нашлись охотники на  этот счет посудачить. Своих-то не нарожали.   

— Ай-яй-яй, боже ты мой, боже! А Джим-то Баттен  в могиле уже...   

— Двадцать семь годов, — коротко ответила миссис  Эшкрофт. — Подсаживайся-ка к столу, попробуй моей  стряпни.  

 Миссис Фетли попробовала и горячего, до горечи  крепкого чая, и сухариков с маслом, и коржиков с изюмом,  и домашних консервированных груш, и оладьев, к  которым полагались холодные вареные свиные хвостики.  Всему было воздано по заслугам.   

— Да, — вздохнула миссис Эшкрофт, — я свой желудок  обижать не привыкла. Ведь один раз живем.   

— Ну, а тяжесть в животе не мучит? — поинтересовалась  гостья.   

— Как не мучить... Медсестра говорит, что меня в  гроб скорей несварение сведет, чем нога.

(Миссис Эшкрофт  давно уже страдала от язвы на голени, и деревенская  фельдшерица, которая регулярно навещала больную,  хвалилась (если верить местным сплетням), что сделала  ей уже сто три перевязки с тех пор, как стала тут  работать. )

  — Ох, а какая ж ты ладная, проворная была! Раньше  я на тебя все глядела да радовалась. Не ко времени  тебя прихватило, до срока. — В голосе миссис Фетли звучала  неподдельная приязнь.   

— Своей доли не миновать. Слава богу, хоть на сердце  пока не жалуюсь.  

 — Сердцем ты всегда была щедрая, на троих бы хватило.  Есть о чем под старость вспомнить.  

 — Ну, этим, моя милая, и тебя, по-моему, судьба не  обделила, — заметила миссис Эшкрофт.   

— Всякое было. Годы-то молодые... О них только с  тобой на пару и можно вспомнить. Знаешь ведь как: порознь  старухи, вместе — молодухи...   

Полуоткрыв рот, миссис Фетли невидящими глазами  уставилась на яркий иллюстрированный календарь, висевший  на стене. Дом снова содрогнулся от рева проезжавших  машин, а внизу, в долине, почти столь же оглушительным  криком отозвался переполненный стадион.  Субботний отдых в деревне был в полном разгаре.   Некоторое время миссис Фетли говорила, не прерываясь.  Наконец она промокнула платком глаза и закончила  свою исповедь:   — А в том месяце прочитали мне из газеты объявление,  что умер он. Конечно, мне о нем горевать не пристало — столько лет не виделись. Конечно, слова не сказать,  слезы не пролить... Могила его в Истбурне, так и  туда не поедешь — кто я ему, спрашивается. Один раз  совсем уже на автобус собралась, да раздумала. Ведь  дома расспросами замучат. Хоть так думала сердце утешить,  а выходит — нельзя, даже этого нельзя.   

— Но было же тебе хорошо с ним?  

 — Господи, какой разговор! Натешились мы с ним  за четыре года, когда он в депо по соседству работал...  А какие похороны знатные ему машинисты другие  устроили!