«Долог век, да недолговечно счастье»

Фернан Кабальеро

Долог век, да недолговечно счастье

В двух лигах от морского берега на вершине холма стоит Херес - богатый

могущественный город, любимец Вакха и Цереры ^[1]. Он окружен цветущим кольцом

славящихся на весь мир виноградников, где заботливой рукой взлелеяна каждая

лоза. На тучных нивах клонит свою золотую головку стройный колос.

Широко раскинулись огромные владения Хереса; уже давно потерян счет его

живописным холмам; с затаенным недовольством жмутся и отступают окрестные

области, бессильные перед вторжением мощного соседа.

Над Хересом гордо возвышается мавританский замок сеньоров Вильявисенсио,

древний свидетель знаменитых подвигов; память о них свято хранится в летописи,

составляющей золотую страницу испанской истории. Херес славится пышными

храмами - величественными памятниками веры, образцами высокого искусства

зодчих. Больно видеть, как рядом с ними разрушается замечательный картезианский

монастырь - предмет восхищения тех, кто присутствовал при его рождении,

и вызывающий скорбь и возмущение тех, кто ныне зрит его кончину.

По справедливому замечанию современных историков, некоторые испанские

провинции, как, например, Манча и Кастилия, в значительной степени обезлюдели;

к сожалению, именно через них пролегает дорога, являющаяся крупной артерией

нашего полуострова. Зато если мы бросим взгляд с любой вышки, украшающей почти

каждый андалусский хутор, где процветает виноделие, мы насчитаем не менее

пятнадцати крупных городов и селений в окружности. Это Херес, Альгар, Аркос,

Медина, Чиклана, остров Леон, Кадис, Пуэрто Реаль, Пуэрто де Санта Мария, Рота,

Чипиона, Санлукар, Требухена, Лебриха и Лас Кабесас.

Жители Хереса (мы не называем их хересинцами, ибо кое-кто из богатеев,

нажившихся на виноделии, пшенице или на торговле, не являлись уроженцами

города), - жители Хереса, не в пример их веселому и щедрому соседу Кадису,

благоразумно чуждаются шумных развлечений. Итак город, которому надлежало бы

стать образцом изящества и утонченности, пышности и великолепия всего уклада

жизни, сам отказался от подобных заманчивых преимуществ.

Если не считать обширных, точно дворцы, винных погребов, забитых

заплесневелыми бочками, нескольких богатых, правда довольно безвкусных

и аляповатых, домов и просторной площади для боя быков - то надо признать, что

возрастающее благополучие города отнюдь не способствовало его украшению.

Окрестности Хереса выглядят убого: ни садов, ни тополевых рощ. В городе не

найти ни тенистого парка, ни биржи, ни других учреждений, обычно возникающих

вместе с ростом населения, накоплением богатств и культурного процветания.

Лишь в делах благочестия и христианского милосердия жители Хереса -

уроженцы города и пришлый люд - проявляют незаурядную щедрость. Среди множества

городов, где нам случилось побывать, мы не знаем ни одного, который заслужил бы

столько искренних похвал своими добрыми делами. Когда узнаешь о частной

и общественной благотворительности, о милостыне, щедро раздаваемой на похоронах

богатых людей, о пожертвованиях в пользу храма, когда посещаешь прекрасную

больницу и приюты, где все сверкает белоснежной чистотой, когда входишь

в церковь, блистающую золотом и драгоценностями, - то невольно испытываешь

чувство восхищения и спрашиваешь себя: не является ли богатство духа более

ценным, чем все пресловутое, осязаемое великолепие, которым так гордится наш

тщеславный век?

Когда Херес обзавелся площадью для боя быков, жители Пуэрто были весьма

уязвлены, увидев в этом немалый ущерб, наносимый их корридам, которые издавна

пользовались заслуженной известностью в Андалусии. А так как из всех андалусцев

жители Кадиса, Пуэрто де Санта Мария и острова Леон более других прославились

своим насмешливым и дерзким умом, можно легко себе представить, какой град

шуток обрушился на серьезных и деловых жителей Хереса. В ответ хересинцы

с удвоенным рвением принялись украшать свой цирк, выкрасили его стены в яркие

цвета, застеклили ложи и даже не поскупились на позолоту. А затем, взобравшись

на винные бочки и бросив презрительный взгляд на скромно выбеленную арену

в Пуэрто, они крикнули своим незадачливым соседям: "Знай наших!"

Конкинерос ^[2], которые, по примеру многих, охотно тратились на наряды, но

никогда не имели ни гроша за душой, были положительно ошеломлены всем этим

великолепием и уверяли, что с приходом зимы хересинцам придется раскошелиться

на клеенчатый футляр для столь ослепительного цирка.

Между Хересом и Альгарскими горами приютилась уединенная долина. Там много

лет тому назад у тропинки, в тени деревьев, какой-то предприимчивый крестьянин

поставил навес и занялся продажей напитков. Со временем он возвел четыре стены,

покрыл их камышовой крышей, разделил домик перегородкой на две части - одну для

посетителей корчмы, а другую под жилье - и перевез сюда жену с детьми. Позади

дома он устроил квадратную ограду, служившую загоном для коз; днем же они

паслись в горах под присмотром младшего сына. Перед домом Басилио посадил

оливковое деревцо для привязи лошадей и мулов на тот случай, когда в корчму

мимоходом заглядывали путники. Весной деревцо принялось; шли годы, и олива под

рукой заботливого хозяина пышно разрослась и давала немалый урожай, ставший

подспорьем в хозяйстве: маслины и козий сыр были основным блюдом, утолявшим

голод посетителей. Господа из Хереса, отправляясь на охоту, частенько отдыхали

в харчевне дядюшки Басилио к щедро расплачивались за скудное угощение.

К началу нашего повествования жена корчмаря умерла; старший сын, воспитание

которого взял на себя его дядя-доминиканец, успешно окончил духовную семинарию

и был назначен полковым капелланом в Лиму ^[3] . Басилио остался совсем один

в корчме; лишь к ночи с горного пастбища возвращался меньшой сын, тупой

и молчаливый паренек, который со смертью матери и вовсе поглупел, - как

известно, физически слабые дети дольше нормальных питаются материнским молоком,

а нравственно слабые существа не могут жить без ласки и неустанной заботы

матери - их нежного ангела-хранителя на земле.

Было прекрасное декабрьское утро. Перед входом в харчевню на простой

каменной скамье сидел дядюшка Басилио, согбенный годами, немощный старик,

вместе со своим приятелем дядюшкой Бернардо, неунывающим и жизнерадостным

богатырем. Неподалеку, прислонившись к охапке хвороста, полулежал худощавый

юноша в охотничьем костюме: коротких штанах грубого сукна, гетрах

и надевающейся через голову куртке с карманами, которые заменяют сумку: туда

кладут ломоть хлеба и мелкую дичь. Бледное красивое лицо молодого охотника

выражало природный ум с хитринкой, но в жестком взгляде таились лукавство

и лживость, а во всем облике не было и следа искренней веселости, присущей

людям в этом возрасте. Рядом с ним лежало охотничье ружье и стояла островерхая,

покрытая зеленой фланелью клетка с приманной птицей.

Царило молчание, нарушаемое лишь песней ветра, зовущей и нежной, как

голубиное воркованье. Тщетно старался ветер расшевелить прямые, негнущиеся

стебли травы или найти отзвук в соседних горных вершинах. Вокруг корчмы

спокойно и самодовольно прохаживались куры; они то складывали, то вновь веером

распускали пышные хвосты и так близко подходили, что задевали ноги хозяина

и гостя. Время от времени петух поднимал увенчанную гребнем голову и,

откинувшись назад, бросал в воздух звонкое "кукареку", точно призывая прохожих

заглянуть в харчевню. Кот, любитель уюта, выбрав на завалинке, в затишье от

ветра, уголок, залитый солнцем, свернулся клубочком; он сладко подремывал,

жмурясь и искоса бросая лукавый взгляд на воробьев, которые, подобно беднякам,

питающимся крохами с богатого стола, подбирали остатки куриного корма.

Солнце щедро дарило радость и тихий покой сердцу; мысли невольно стремились

ввысь, в ослепительное безоблачное небо, а вся природа изливала такое

блаженство, что хотелось воскликнуть: "Боже, до чего хороша жизнь, когда все

в ней подчиняется тебе, как своему началу и концу!"

- Вот что, дружище, - сказал гость, обращаясь к корчмарю, - бросьте