«Виктор Вавич»

Борис Житков

Виктор Вавич

ВИКТОР ВАВИЧ

Роман

КНИГА ПЕРВАЯ

Прикладка

СОЛНЕЧНЫЙ день валил через город. В полдень разомлели пустые улицы.

У Вавичей во дворе шевельнет ветер солому и бросит - лень поднять.

Щенок положил морду в лапы и скулит от скуки. Дрыгнет ногой, поднимет пыль.

Лень ей лететь, лень садиться, и висит она в воздухе сонным золотом,

жмурится на солнце.

И так тихо было у Вавичей, что слышно было в доме, как жуют в конюшне

лошади - как машина: "храм-храм".

И вдруг, поскрипывая крыльцом и сапогами, молодцевато сошел во двор

молодой Вавич. Вольнопер второго разряда. С маленькими усиками, с

мягонькими, черненькими. Затянулся ремешком: для кого, в пустом дворе?

Ботфорты начищены, не казенные - свои, и не франтовские - умеренные.

Вкрадчивые ботфорты. Не казенные, а цукнуть нельзя. Он легко, как

тросточку, держал наперевес винтовку. Образцово вычищена. Утки

всполошились, заковыляли в угол, с досады крякали. А Виктор Вавич от

палисадника к забору с левой ноги стал печатать учебным шагом:

- Ать-два!

Когда он печатал, лицо у него делалось лихим и преданным. Как будто

начальство смотрело, а он нравился.

- Двадцать девять, тридцать!

Виктор стал перед забором. Тут он достал из кармана аккуратно

сложенную бумажку. Мишень. Офицерскую мишень - с кругами и черным центром.

Растянул кнопками на заборе и повернулся кругом. Ловко шлепнул голенище о

голенище. Отчетливо:

- Хляп! - Постоял, прислушивался и снова: - Хляп! Старик кашлянул в

окне. Виктору стало неловко. Спит же он всегда в это время.

Виктор подтянул голенище и ворчливо сказал:

- Хлопают, прямо стыдно, - и вольным шагом пошел к палисаднику.

Старик Вавич стоял в окне в расстегнутой старой землемерской тужурке

поверх ночной рубахи. Он толстыми пальцами сворачивал толстую папиросу, как

будто лишний палец вертел в руках, посматривал на сына, подглядывая из-под

бровей.

Виктор остановился и снова дернул голенище - зло, как щенка за ухо.

- А, черт, удружил тоже... сапожник и есть.

Мазнул глазом по окну. Отец уже повернулся спиной и зашаркал туфлями в

столовую. Закурил, задымил и вместе с дымом пыхнул из усов:

- Голенищами!

- Нищие? - обрадовалась Таинька. - Музыканты пришли? Таинька

захрустела крахмальным ситцем и высунула в дверь беленькую головку, с

веснушками, с вострым носиком.

- Голенищами! Голенищами аплодирует лоботряс-то наш. Не мешай, -

сказал старик, когда дочь сунулась к окну, - пусть его!

А самому где-то внутри, как будто в желудке, тепло стало от того, что

все же хоть дурак сын, а красивый. Красивый, упругий.

Но старик вслух корил себя за эти чувства:

- Мы в это время в землемерном читали... этого... как его? Еще поется

про него. - И мотив вспомнил: - "Выпьем мы за того". Да и пили. Идейно

пили. А не: "ать-два". Дурак!

Виктор с опаской исподлобья глянул на окна. Никого. Потоптался,

поправил фуражку. Вдруг нахмурился, сказал:

- А черт с вами! - И снова отсчитал тридцать шагов - от мишени к дому.

Он стоял, держа винтовку к ноге. Раз! - и Виктор ловко отставил левую ногу

и взял наизготовку.

- Отставить! - шепнул себе Виктор. И броском, коротко и мягко, взял "к

ноге". Хлопнули голенища. Хотел оглянуться. - А плевать! Я дело делаю.

Каждый свое дело делает. Ать! - И винтовка сама метко влетела под мышку и

замерла. Виктор взял на прицел. Он видел себя со стороны. Эх, вольнопер!

Картина! Чувствовал, как лихо сидит на нем бескозырка, прильнул к винтовке.

Он пока еще не видел мишени, не глядел на мушку, глядел на

молодчину-вольнопера.

Что-то заскребло за забором, и одна за другой показались две стриженых

головы: мальчишки впились в Вавича и так и замерли, не дожевали

скороспелку, - полон рот набит кислой грушей.

"Кэ-эк пальнет", - думали оба.

Но Вавич не пальнул. Он прикладывался, щелкая курком, резким кивком

поднимал голову от приклада и брал наизготовку. Теперь он прикладывался,

целился аккуратно, затаив дыхание, и твердил в уме: "как стакан воды".

Бережно подводил мушку под мишень. Он замирал. Затаивали дух и мальчишки.

Цок! - щелкал курок, и все трое вздыхали.

Вольноопределяющиеся допущены к офицерской стрельбе. Вавич всех

обстреляет. Шпаков-перворазрядников.

"Гимназеи!" - подумал он про перворазрядников. И еще тверже вдавил в

плечо приклад.

Потом - значок за отличную стрельбу. Он даже чувствовал, как он твердо

топорщится у него на груди. Бронзовый. Мишень такая же и две винтовки

накрест.

Обстрелял офицеров. Офицерам неловко. Они жмут ему руку и конфузятся

от злости и зависти. А он - как будто ничего. Навытяжку, каблуки прижаты.

"Молодчага! - Рррад стараться!"

Герой, а стоит как в строю. От этого всем еще злее станет.

Картина!

Обиды

ВИКТОР Вавич не любил лета. Летом он всегда в обиде. Летом приезжают

студенты. Особенно - путейцы в белых кителях: китель офицерский и

горчичники на плечах. С вензелями: подумаешь, свиты его величества

стрекулисты. (Технологи - те повахлачистей.) А уж эти со штрипочками! И

барышни нарочно с ними громко разговаривают и по сторонам глазами

обмахивают, - приятно, что смотрят. И нарочно громко про артистов или о

профессорах:

- Да, я знаю! Кузьмин-Караваев. Я читала. Бесподобно!

А студент бочком, бочком и ножками шаркает по панели.

Ну эти бы, черт с ними. Но вот те барышни, которые зимой танцевали с

Виктором, - и какие они записочки по летучей почте посылали (Виктор все

записочки прятал в жестяной коробочке и перечитывал), - эти самые зимние

барышни теперь ходили с юнкерами и наспех, испуганно, кивали Виктору, когда

он им козырял. Юнкера принимали честь каждый со своим вывертом, особенно

кавалеристы. Вавич каждый раз давал себе зарок:

"Выйду в офицеры, без пропуска буду цукать канальев. Этаким вот козлом

козырнет мне, а я: "Гэ-асподин юнкер, пожалуйте сюда". И этак пальчиком

поманю. Вредненько так".

И Виктор делал пальчиком. "Так вот будет, что барышня стоит, в сторону

отворачивается, а я его, а я его: "Что это вы этим жестом изобразить

хотели? Курбет-кавалер!" Он краснеет, а я: "Паатрудитесь локоть выше!"

Правда, студенты и юнкера болтались не больше месяца, но Вавич уж

знал: взбаламутили девчонок до самого Рождества.

Виктор злился и, чтоб скрыть досаду, всегда принимал деловой вид,

когда приезжал из лагерей в город. Как будто завтра в поход, а у него

последние сборы и важные поручения.

"Вы тут прыгайте, а у меня дело", - и озабоченно шагал по главной

улице.

Шагал Вавич к тюрьме и, чем ближе подходил, тем больше наддавал ходу,

вольней шевелил плечами, его раззуживало, и все тело улыбалось. Улыбалось

неудержимо, и он широко прыгал через маленькие камешки.

У калитки смотрителева сада он наспех сбивал платочком пыль с

ботфортов.

Смотритель Сорокин был вдов и жил с двадцатилетней дочерью Груней.