«Рассказы»

РАССКАЗЫ

ТРИ ЛАНДСКНЕХТА

—  Пойду за веревкой,— сказал Швед и смачно выругался. Пока он не исчез за дверью, его голубые круглые глаза про­должали угрожающе глядеть на крестьянина.

Двое оставшихся еще ближе приступили к крестьянину, чтобы уже в который раз заставить его говорить, прибегая для этого то к угрозам, то к уговорам, то к пыткам. И каждый раз, не считая нужным придумывать новые доводы, они начинали все сначала. «Эй, мужик, где у тебя деньги, говори сейчас же, сию минуту!» Но хотя в большой пустой горнице с глиняным полом и гладкой изразцовой печкой все так и гудело от их криков, крестьянин оставался немым.

—  Говори! Говори! — орал Гнилой.— Говори, а не то!.. Вот принесет он сейчас веревку, и тогда тебе конец, и это так же верно, как то, что цербер — адский пес, а мы еще хуже него. Где ты хранишь деньги, здесь или в другом месте? Бере­гись, он пошел за веревкой, так что ты уж лучше скажи нам,

356

где ты их спрятал, дерьмо ты эдакое!..— И Гнилой разразил­ся ругательством, состоявшим из слов на пяти языках.

—   Да-да, пошел за веревкой,— подтвердил Юнкер свой­ственным ему спокойным, любезным тоном, как бы говоря: тут уж ничего не поделаешь. Да, собственно, так оно и было. Ведь, хоть и не обменявшись ни словом, все они знали, что в ту ми­нуту, как долговязый швед вышел из дому, крестьянин был приговорен к смерти. Они были не хуже других людей того же сорта, и, так как крестьянин ничего не хотел, а может быть, и не мог им открыть, им только и оставалось, что из милосердия добить его. Юнкер схватился за шпагу. Но в ней не было необхо­димости. У его ног лежали два раскаленных докрасна ножа, рядом дымилась лужа воды и головешки, выхваченные из сто­явшего поодаль горшка с углем, а в другом углу сверкали сва­ленные в кучу пики и мечи. Оружия у них было с избытком.

—  Далекарлийцу¹ этого очень хочется,— с насмешливой ухмылкой оправдывался он,— хотя, если крестьянин сдохнет, мы останемся ни с чем. Но я не прочь поглядеть, как он сдох­нет.  Все равно этого мужика надо прикончить.

—   Кое-чем мы все же обязаны шведам, даром что они языч­ники. Научили нас пить пунш, а также применять конский волос и веревку. Но вообще-то паписты мне больше по душе.

Снаружи по застывшей земле проскрипели шаги, застонала дверь амбара, и звуки эти далеко разнеслись в прозрачном зимнем воздухе и проникли в избу, где, несмотря на горшок с горячими углями, было так же холодно, как и на дворе.

—  Тс-с,— остановил  Гнилой Юнкера,  затянувшего:

Священный Рим имперский, тебе желаем мы...

Связанный крестьянин зашевелился, словно хотел что-то сказать. Наконец-то! И не удивительно: хозяин такой с виду зажиточной усадьбы, хотя другие бандиты успели еще до них растащить большую часть домашней утвари и скота. Сокрови­ща! Сбудутся мечты многих лет! Пуховые перины, угодливые спины слуг, жареная дичь, гусиная печенка, «Бизамбергское», «Аликанте»,  «Токайское»,  вот это да!

Нагнувшись вперед, оба ландскнехта жадно впивали дыха­ние крестьянина. Оно предвещало им поток золота, драгоцен­ные, чистейшей воды камни, которые, подобно источнику, те­кущему под землей, были невидимы, и только истерзанный мозг