«Мария Стюарт»

Вступление

Если ясное и очевидное само себя объясняет, то загадка будит творческую

мысль. Вот почему исторические личности и события, окутанные дымкой

загадочности, ждут от нас все нового осмысления и поэтического истолкования.

Классическим, коронным примером того неистощимого очарования загадки, какое

исходит порой от исторической проблемы, должна по праву считаться жизненная

трагедия Марии Стюарт. Пожалуй, ни об одной женщине в истории не создана такая

богатая литература – драмы, романы, биографии, дискуссии. Уже три с лишним

столетия неустанно волнует она писателей, привлекает ученых, образ ее и поныне

с неослабевающей силой тревожит нас, добиваясь все нового воспроизведения. Ибо

все запутанное по самой природе своей тяготеет к ясности, а все темное – к

свету.

Но все попытки отобразить и истолковать загадочное в жизни Марии Стюарт

столь же противоречивы, сколь и многочисленны: вряд ли найдется женщина,

которую бы рисовали так по-разному – то убийцей, то мученицей, то неумелой

интриганкой, то святой. Однако разноречивость ее портретов, как ни странно,

вызвана не скудостью дошедших сведений, а их смущающим изобилием.

Сохранившиеся документы, протоколы, акты, письма и сообщения исчисляются

тысячами – ведь что ни год, вот уже триста с лишним лет, все новые судьи,

обуянные новым рвением, решают, виновна она или невиновна. Но чем

добросовестнее изучаешь источники, тем с большей грустью убеждаешься в

сомнительности всякого исторического свидетельства вообще (а стало быть, и

изображения). Ибо ни тщательно удостоверенная давность документа, ни его

архивная подлинность еще не гарантируют его надежности и человеческой

правдивости. На примере Марии Стюарт, пожалуй, особенно видно, с какими

чудовищными расхождениями описывается одно и то же событие в анналах

современников. Каждому документально подтвержденному «да» здесь противостоит

документально подтвержденное «нет», каждому обвинению – извинение. Правда так

густо перемешана с ложью, а факты с выдумкой, что можно, в сущности, обосновать

любую точку зрения. Если вам угодно доказать, что Мария Стюарт была причастна к

убийству мужа, к вашим услугам десятки свидетельских показаний; а если вы

склонны отстаивать противное, за показаниями опять-таки дело не станет: краски

для любого ее портрета всегда смешиваются заранее. Когда же в сумятицу дошедших

до нас сведений вторгается еще и политическое пристрастие или национальный

патриотизм, искажения принимают и вовсе злостный характер. Такова уж природа

человека, что, оказавшись между двумя лагерями; двумя идеями, двумя

мировоззрениями, спорящими, быть или не быть, он не может устоять перед

соблазном примкнуть к той или другой стороне, признать одну правой, а другую

неправой, обвинить одну и воздать хвалу другой. Если же, как в данном случае, и

сами авторы в большинстве своем принадлежат к одному из борющихся направлений,

верований или мировоззрений, то однобокость их взглядов заранее предопределена;

в общем и целом авторы-протестанты возлагают всю вину на Марию Стюарт, а

католики – на Елизавету. Англичане, за редким исключением, изображают ее

убийцею, а шотландцы – безвинной жертвой подлой клеветы. Особенно много споров

вокруг «писем из ларца»; если одни клятвенно защищают их подлинность, то другие

клятвенно ее опровергают. Словом, все до мелочей подцвечено здесь партийным

пристрастием. Быть может, поэтому неангличанин и нешотландец, свободный от

такой кровной зависимости и заинтересованности, более способен судить

объективно и непредвзято; быть может, художнику, охваченному хоть и горячим, но

не партийно-пристрастным интересом, скорее дано понять эту трагедию.

Конечно, и с его стороны было бы непростительной смелостью утверждать, будто

он знает непреложную правду обо всех обстоятельствах жизни Марии Стюарт.

Единственное, что ему доступно, – это некий максимум вероятности, и даже то,

что он по всему своему разумению и всей совести сочтет за объективную точку

зрения, неизбежно будет носить черты субъективности. Поскольку источники

загрязнены, ему приходится в мутных струях искать свою правду. И так как

показания современников противоречивы, он вынужден на этом процессе в каждой

мелочи выбирать между свидетелями обвинения и свидетелями защиты. Но как бы ни

осмотрителен был его выбор, в иных случаях он поступит всего честней, снабдив

свое суждение вопросительным знаком и признав, что тот или иной эпизод в жизни

Марии Стюарт остался темным, недоступным исследованию и таким, должно быть,

останется навсегда.

Поэтому автор представленного здесь опыта взял себе за правило не обращаться

к показаниям, исторгнутым пыткой и другими средствами запугивания и насилия:

тот, кому дорога истина, не станет полагаться на вынужденные показания как на

заслуживающие доверия. Точно так же и донесения шпионов и послов (в те времена

понятия почти равнозначные) лишь с величайшим отбором принимаются здесь во

внимание и каждый отдельный документ берется под сомнение; и если автор

держится взгляда, что сонеты, а также большая часть «писем из ларца»

достоверны, то пришел он к этому, тщательно взвесив все обстоятельства, а также

Фрагмент закончился. Продолжение — в полной версии книги на ЛитРес.

Реклама. ООО ЛИТРЕС, ИНН 7719571260, erid: 2VfnxyNkZrY