«На заре»

Петр Павлович Радченко родился в 1910 году в станице Уманской (ныне Ленинградская) в семье крестьянина. Учился на рабфаке. В 1942 году закончил краснодарский педагогический институт. Много лет работал в школах станиц Васюринской и Тимашевской[2].

Тридцать пять лет назад в Краснодарском книжном издательстве вышла в свет первая книга трилогии «На заре». Это произведение старейшего кубанского писателя хорошо известно читателю. Большой исторический материал, собранный им, знание местных обычаев, уклада жизни казаков позволили достоверно рассказать о людях и событиях, происходивших на Кубани в годы гражданской войны.

КНИГА I

ПОСЛЕ ЗАТИШЬЯ

Как на заре-то было на зорюшке,

На заре-то было на утренней,

На восходе было солнца красного,

На рассвете-то денечка прекрасного.

Все сизые орлы в поле солеталися,

Кубанские казаченьки в поле соезжалися;

Как слезали казаченьки с добрых коней,

Выходили казаченьки на высок курган,

Расстилали они черны бурочки,

Поснимали они бараньи шапочки,

Как садились казаченьки во единый круг

Да и думали они думушку единую…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

На бурной стремнине Кубани горела огненная полоса косых лучей утреннего солнца. Река вздувалась от вешних горных вод, пенилась и разъяренно бушевала водоворотами. Изжелта-мутные волны стремительно накатывались на изборожденные дождевыми ручьями и опаленные южным солнцем красно-бурые берега, поросшие вербами, с шумом и стоном разбивались о кручи.

Левобережный густой лес и пойменные луга залиты полой водой. Деревья, тальниковые и калиновые кусты отражались на гладкой ее поверхности, слегка покачивались от дыхания ветра.

Дорога, выползавшая из лесу узкой черной лентой, пролегала по каменистой дамбе, вела на мост через Кубань.

В зеленом ракитнике, опутанном плющом и хмелем, сновали лодки. Голоса рыбаков отдавались эхом на глинистых берегах и далеких лесных опушках, сливались с птичьим гомоном, таяли в прозрачном воздухе.

Сквозь дымку вдали проступали заснеженные горные вершины, облитые лучами солнца. Ближе, над темным лесом, тускло поблескивая старой позолотой крестов, бугрились два церковных купола Успенского Пресвятой Богородицы женского монастыря.

На правом высоком берегу реки раскинула свои запыленные сады и хаты станица Краснодольская.

С коромыслом через плечо и двумя ведрами на сгибе руки к обрыву вышла девушка с тугими темно-русыми косами, лежавшими двумя толстыми жгутами па спине. Поглядев из-под руки на заречную даль, кое-где еще дымившуюся остатками утреннего тумана, она спустилась по ступенькам к реке, подоткнула юбку и, тихонько запев, начала полоскать ведра.

Со взвоза донесся глухой стук колес. Девушка обернулась н увидела выезжавшего на берег Андрея Матяша. На загорелом круглом ее лице проступил стыдливый румянец. Она привычным движением одернула юбку и, делая вид, что не замечает своего соседа, стала набирать в ведра воду.

Матяш остановил коней, обнажил в улыбке белый ряд зубов:

— Ну, Оксана, подстерегла нас с тобой вчера моя Одарка… Все подслушала, о чем мы говорили.

На лице Оксаны сгустились тени, брови сдвинулись.

— Я так и знала… — хмурясь, сказала она.

Андрей с наигранной беспечностью повертел на пальце наконечник казачьего пояса, озорно кивнул:

— Ну и пусть следит…

— Э, нет… — вычерчивая носком башмака на мокром песке замысловатые фигуры, возразила Оксана. — Коли услышу, что твоя жинка болтнет обо мне что-либо, то не обижайся тогда…

Матяш оперся на бочку, спрыгнул с подводы и взял Оксану за руки.

— Будет молчать… А ежели что вздумает, то я скручу ее.

Лошади, свернув к водоплеску, начали пить, и у них отчетливо один за другим побежали глотки вверх по горлу, ходуном заходили обшмыганные постромками бока… Андрей хотел заключить Оксану в объятия, но она легонько оттолкнула его, игриво погрозила пальцем, потупилась.

По деревянному настилу моста гулко застучали конские копыта. Оксана и Андрей увидели верхового казака в темно-синей черкеске[3] с костяными газырями и в каракулевой[4] кубанке, чуть сдвинутой набекрень. Под ним в поводу, круто изогнув шею, картинно вышагивал серый конь в яблоках.

— Здорово, Андрей! — крикнул с моста верховой и подстегнул коня плетью.

— Здоров, здоров, — провожая его недружелюбным взглядом, нехотя, сквозь зубы процедил Андрей.

— Кто это? — косясь на молодого казака, спросила Оксана.

— Не знаешь Виктора Левицкого? — удивленно уставился на нее Андрей и, помолчав, неловко подмигнул: — Приглянулся он тебе.

Оксана усмехнулась. Легко подняв коромысло с ведрами на плечи, повернула голову, с улыбкой бросила:

— А кому бы такой казак не приглянулся?

— Но-но, еще скажешь, что я хуже!.. — пошутил Андрей, ревниво провожая ее глазами.

Оксана валкой походкой подошла к ступенькам, начала подниматься в гору. Сбористая бежевая ее юбка плавно покачивалась подолом, попеременно обнажая при шаге белые налитые икры стройных ног. Ветер теребил тяжелые ее косы, пузырил на спине кремовую кофточку, вышитую цветным гарусом…

Матяш не отрывал от нее зачарованного взгляда. Наконец, уселся на подводе, закурил, тронул лошадей…

Оксана выбралась на кручу, пошла в станицу.

У крайней хаты ей повстречалась молодая смуглая девушка в монашеской рясе.

— Сонюшка, милая! — радостно воскликнула Оксана и, торопливо поставив ведра на землю, обняла ее: — А недавно Вася письмо из Крыма прислал… спрашивал и о тебе. Все жалеет, что ты за него не пошла.

Соня потупилась, с обидой сказала:

— Зачем об этом, Оксана? Никогда не говори мне о нем.

Оксана метнула на нее косой взгляд, подняла ведра и молча пошла своей дорогой.

Соня свернула в улицу, ко двору своих родителей, остановилась у приоткрытой калитки, робко заглянула во двор. Мать несла к свиному корыту помои. За нею, визжа и хрюкая, бежали поросята. Тут же, виляя хвостом и облизываясь, шла черная собака. Около сарайчика с прогнившей соломенной кровлей и кособокими турлучными стенами ворковали сизые голуби. Старуха вылила помои в корыто. Поросята жадно хватали куски размокшего хлеба, толкали и кусали один другого. В прохладной тени, под шелковицей, росшей у хаты, загоготали гуси и тоже направились к корыту.

Во дворе соседа Игнатчука, а по-уличному Гусочки, послышался крик. На покривившемся крылечке Соня увидела самого хозяина в заплатанных и залосненных до блеска полотняных штанах и рубашке. Он держал зарезанную курицу, отчаянно бил себя в грудь и шумел на соседку, вдову Белозерову, которая уличала его в краже ее курицы.

— Вот я тебе покажу, байстрюк поганый! — кричала вдова. — Будто я своих курей не знаю? Чтоб ты подавился ею, пес шелудивый!

— Ах ты ж, чертова гыдость! — взвизгнул Гусочка. Его маленькая неказистая фигура съежилась, зеленоватые глаза полезли из глубоких орбит, и он затряс угрожающе костлявыми кулаками: — Не попадайся мне!

— Вор! Вор! Вор! — кричала Белозерова, выбегая со двора.

— Я тебе етого не забуду! — свирепел Гусочка. — Жаль, что тебя в люльке не задушили, патолочь[5] городовицкая[6]!

— Эге ж, не пужай дюже[7]! Это тебе не при Мартыне Гречке кулаки греть на женах погибших партизан.

— Тьфу на тебя, окаянная! — плюнул Гусочка. — От твоих курей один только разор. Погляди, все скирды поразгребли… — Он ткнул пальцем на свой двор, застроенный сараями и амбарами последней ветхости: — Я теперички не дам им спуску, а отвяжу Дурноляпа, так он им хвосты повыдергивает!

— Ты со своим Дурноляпом — пара!

Гусочка точно ужаленный погнался за Белозеровой, но неуклюжие боты мешали ему бежать, и та успела вскочить в свой двор. Заперев калитку, она бросила:

— У тебя и голова тыквой!

На улице уже толпились женщины и дети, покатывались со смеху. Гусочка, осыпая вдову бранью, пригрозил напоследок:

— Ну, берегись! Вот скоро из-за границы наши придут!

Белозерова показала ему два шиша:

— Вот тебе, черт довгомордый! Жди. Ваших за границей закопали по колена в землю, и о них свиньи чухаются!

— Отака чертяка!.. — опешил Гусочка. — Да что же ето такое? Ты могешь так поносить казаков?

— Не казаков, — огрызнулась Белозерова, — а беляков, таких, как твой брат-милигрант.

Гусочка загромыхал досками, перемахнул во двор соседки, но она, юркнув в сенцы и показав ему фигу, закрыла дверь. Озлобленный, Гусочка почесал затылок, вышел со двора. К нему подбежали ребятишки.

— Дядько, а она вам дули давала, — шмыгнув носом, хихикнул чумазый мальчуган.

Гусочка топнул ногой.

— Кыш от меня, гадость! Лозины захотел?

Ребятишки с хохотом ринулись прочь и помчались по дороге, клубя ногами пыль.

Гусочка широкими шагами направился к своему двору. Белозерова снова появилась на улице, крикнула ему вслед:

— Дурноляп!.. Курокрад!

Из-за угла неожиданно выехала автомашина.

— Ах, бабоньки! — испуганно шарахнулись в стороны женщины, затем остановились, наперебой закричали: — Пропустите, дорогу дайте!

— Это ж наш председатель ревкома[8]! Подавай, Фекла, жалобу товарищу Корягину! — тоненьким голоском воскликнула низенькая, юркая казачка.

Машина замедлила ход, остановилась.