«Гайдук Станко»

Янко Веселинович

ГАЙДУК СТАНКО

Роман

Дорогие ребята!

Эта книга познакомит вас с творчеством выдающегося сербского писателя Янко Веселиновича (1862–1905). Роман расскажет вам об одной из самых героических страниц национальной истории Югославии — о Первом восстании сербского народа против турецкого господства.

Автор проникновенно повествует о «царях гор», как их называли в народе, гайдуках, уходивших из родных мест для того, чтобы мстить обидчикам. Отряды гайдуков устраивали налеты на богатых турок, защищали «сирых и убогих».

В книге рассказывается о многих воспетых народом героических битвах и славных событиях тех лет, которые никогда не изгладятся из памяти народа. Роман Я. Веселиновича, проникнутый глубоким патриотизмом, свободолюбием, ненавистью к угнетателям, является одной из самых любимых книг югославских читателей.

ЧАСТЬ I

ГАЙДУК

ЧЕРНЫЙ ОМУТ

В Сербии, пожалуй, не найдешь равнины более обширной, чем Ма́чва. Она простирается от Миша́ра[1] до Дри́ны и от вершины Це́ра — Видо́евицы до Са́вы. Чтоб пройти ее из конца в конец, потребуется двенадцать часов. Сколько ни броди по Мачве, не встретишь ни единого пригорка: она гладкая, как противень. Поля здесь чередуются с лугами, луга — с полями. Глаза путника устают от этого однообразия. Вот он входит в село. Ровными рядами стоят дома; при каждом доме хлев, за хлевом — колодец, за колодцем — сад. Поначалу на душе у него становится веселей, но очень скоро он опускает голову и снова впадает в тоску и уныние…

Так выглядит Мачва теперь. И все-таки она прекрасна! Прекрасны ее поля в зеленом убранстве, но еще прекрасней они в золоте поспевающих хлебов… Трудно расстаться с ней тому, кто пожил здесь хотя бы недолгое время. Но если ему все-таки придется покинуть этот край, он его никогда не забудет.

В те времена, когда происходили описываемые события, Мачва выглядела иначе. На месте полей и лугов стояли дремучие леса. Деревья в — чащах росли так близко друг к другу, что между ними не проползла бы змея. Вырубки в этом древнем лесу были раскорчеваны и распаханы. Здесь стояли домики с небольшими сараями. При каждом доме был сад, где росли яблони и сливы.

Крестьянские домики были очень простые — лишь бы защитили человека от дождя и непогоды. Строились они так: в землю вбивали четыре столба и оплетали их прутьями, оставляя дыру для двери и дымовое отверстие, служившее в то же время и окном; потом прутья обмазывали глиной, чтоб не продувал ветер. Сверху дом покрывали соломой или древесной корой.

Такие домики, как правило, состояли из одной-единственной горницы. Посреди находился большой очаг, в котором всегда горел огонь. Вокруг огня сидели домочадцы. Здесь они ужинали и разговаривали, здесь отдыхали после дневных трудов. Эта часть горницы называлась домом. Поэтому в Мачве и по сей день часть горницы с очагом называют домом.

Были в Мачве дома и получше. В них жили большие задруги[2]. Эти дома отличались своими высокими дощатыми крышами, увенчанными трубой, а если были в семье горячие головы, то и крестом на коньке. Кроме «дома», в них были и другие помещения: хозяйская горница, кладовая…

Дома эти, несмотря на свой убогий вид, были полной чашей. Даже в самой жалкой лачуге хлеба хватало и на еду, и на посев; водились в ней также масло, сыр и яйца; над очагом висело сало. Народ был трудолюбивый, работящий, потому и ел вволю!

Вот какая была Мачва.

На северо-западе Мачвы, на том самом месте, где Дрина впадает в Саву, находится Черный Омут. Это старое село. Предание гласит, что некогда оно называлось Йорда́н. Здесь, за селом, в одном из притоков Дрины утонула девушка, которая вместе с матерью пришла в Йордан погостить. Мать так убивалась по единственной дочери, что люди, слышавшие ее причитания, долго не могли забыть их. Причитая, она назвала речушку Черным Омутом, а жители окрестных сел прозвали так и Йордан. Впрочем, название это как нельзя лучше подходит селу. Со всех сторон его окружают реки, а посреди села множество бочагов.

Теперь Черный Омут большое село, в котором дома стоят ровными рядами. Проживает в нем более трехсот налогоплательщиков; но в те времена оно едва насчитывало пятьдесят домов. Однако ж мал золотник, да дорог.

В Черном Омуте были кмет[3] и священник.

Йо́ва Юри́шич уже тридцать лет держит в своих руках палицу. Предки его поселились в Мачве с незапамятных времен, и он по праву считался здешним старожилом. Дед и отец его до самой смерти были кметами, и он тоже надеялся остаться в этой должности до конца дней своих. Каждый дом он знал, как свой, каждого хозяина знал как облупленного. Обязанности кмета его не тяготили, напротив, он считал их для себя почетными.

Отец Ми́лое был прирожденным священником.

Ну и книги у него были!.. Не какие-нибудь теперешние, бумажные, от которых проку чуть, а те старинные, «косовские», пергаментные, каждая буква в которых начертана святой рукой. В тех книгах имелись молитвы от всякого зла и напасти. По этим своим книгам он читал заупокойные молитвы над теми, кто умер без святого причастия, и ни один из них не стал вурдалаком. И вообще за все время, пока он был священником в Черном Омуте, там не появлялось ни одного вурдалака.

Сама его старость была ключом к сердцам прихожан. Ему было лет восемьдесят, здоровый и крепкий старик, с лицом румяным, как яблоко, и седыми, как руно, волосами. Живые глаза его светились умом, а в осанке угадывалась сильная и твердая воля.

— Он знает, что делает! — говорили о нем люди.

Так оно и было. Он не обладал большой ученостью, но был человеком своего времени, наделен природной сметливостью и умением трезво смотреть на вещи; он был одним из творцов народной мудрости, наших пословиц.

Итак, эти два человека были первыми людьми в Черном Омуте. В любом деле они были примером для сельчан. Кмет Йова ничего не предпринимал, не посоветовавшись со священником, а священник — с миром. Он часто собирал народ и договаривался с ним.

А были на селе умные люди! Тут и Але́кса Але́ксич, и Иван Мира́жджич, и Сима Шокча́нич, и Евта Попович, и многие другие, все уважаемые хозяева.

Надо, скажем, разрешить какое-нибудь сельское дело. Кмет Йова тотчас же идет к священнику. Священник советует ему позвать кого-нибудь из сельчан и с ними потолковать. А уж когда они все обмозгуют, дядюшка Сима, посыльный, идет от дома к дому и сзывает хозяев в общину, что стоит посреди села.

Не успеешь оглянуться, как отовсюду тянутся к общине люди. Молодых здесь не ищи — одни седые косички[4]. На всех чистые рубахи, а поверх или суконные безрукавки, или гуни[5] с бахромой. На головах красные фески, будто в церковь собрались. Мало у кого увидишь бороду — подбородки выбриты; мало у кого увидишь и трубку — в те времена мало кто курил.

Старики степенно подходили друг к другу и здоровались. Потом садились и начинали беседу. Разговор у них умный, шутки деликатные. Никогда ни вражды, ни ссоры, ни крику, ни шуму, а уж про брань и говорить нечего. В те времена даже не умели сквернословить. Если уж кто очень рассердится, то поминал черта, дьявола, сукиного сына и т. д., но такое случалось очень редко. В несколько лет раз услышишь здесь бранное слово.

Вот кмет со священником выходят из общины. Все сразу встают и подходят к ним.

— Я звал вас, братья, чтобы договориться об одном важном деле, — начинал кмет и, изложив суть дела, обычно продолжал: — Я вот посоветовался со священником и Иваном и думаю, что нам лучше поступить так… Что вы на это скажете?..

— Хорошо, Йова! — говорят старики.

— Чего уж лучше! — говорят крестьяне.

— Все согласны?

— Согласны! Согласны!

— Вот и хорошо, братья! Значит, знаете, на чем мы порешили.

Решение их с этого момента обретало силу закона. Хозяева расходились по домам и сообщали его своим домочадцам. И как посмотришь, все от кмета до пастуха знают закон!

Жили дружно, как одна большая семья. Если веселье, то у всех; если печаль, то общая. Каждый был желанным гостем в любом доме. Не имело значения, богат ты или беден, важно только быть черноомутцем. Другие сёла завидовали такой дружбе, которая вошла даже в пословицу. А черноомутцы ею очень гордились.

Сказать по правде, к их гордости примешивалась и доля тщеславия. Они не упускали случая пошутить и посмеяться над жителями других сел, щедро награждая их разными прозвищами. На это они были великие мастера! Если уж кому доставалось прозвище от черноомутцев, то оно к нему так прирастало, будто он с ним родился.

Свирепый Ма́рко Шти́тарац и тот как огня боялся их насмешек. От Со́вляка до Черного Омута полчаса ходьбы; так вот, Марко Штитарац за это время успевал три раза наново обмотать чалму вокруг головы, только б в Черном Омуте его не засмеяли!..

Каковы родители, таковы и дети. И сейчас у меня сердце радуется, когда вижу, как молодежь соревнуется в метании камней, в прыжках и беге… В свое время это должно было являть собой прекрасное зрелище, потому что молодежь в Черном Омуте не знала иных состязаний. А девушки соревновались в том, кто больше шелковичных коконов соберет, больше пряжи напрядет и узористее чулки вывяжет.

Недаром говорится, что полного благополучия не бывает. На удивление хорошо жилось мачванцам. При такой жизни можно бы и два века прожить, однако всегда что-нибудь отравляет людям существование. Жили б себе в Черном Омуте без горя и забот, если б по вечерам не раздавался стук в дверь.

— Райя[6], открой! — гремит за дверью хриплый голос.

— Слышу, милостивый ага[7]! — отвечает бедный хозяин, весь дрожа в предчувствии беды.