«Из единой любви к отечеству»

Сеславин — где не пролетит

С крылатыми полками,

Там брошен в прах и меч и щит

И устлан путь врагами.

В. А. Жуковский

«Певец во стане русских воинов»

22 августа 1812 года^[2] Кутузов согласился вверить подполковнику Денису Давыдову 50 гусар и 80 казаков для партизанских действий в тылу неприятеля. «Более он не дает», — сказал Багратион, представлявший рапорт Давыдова на рассмотрение главнокомандующего.

Однако вскоре было сочтено полезным послать еще несколько отрядов на охоту за мародерами. Князь Вадбольский с мариупольскими гусарами основался возле Можайска; генерал Винценгероде с драгунами — на Петербургском тракте; поручик Фонвизин с казаками — на Боровской дороге; вдоль Смоленской дороги лихие налеты на транспорты французов совершали гусары и казаки генерала Дорохова; Кудашов контролировал Серпуховскую дорогу; у самых московских застав истребляли врагов два артиллерийских капитана, два Александра — Фигнер и Сеславин. Опустошенная пожаром Москва превратилась в западню. Без продовольствия и фуража, бездействуя среди погорелых развалин, армия Наполеона теряла боеспособность. С мнимым доброжелательством Наполеон предложил императору Александру начать мирные переговоры. Ответа на его письмо не последовало. Тогда он направил своего генерал-адъютанта к русскому главнокомандующему.

Еще в начале войны Наполеон как-то назвал Кутузова «старой северной лисицей». Узнав об этом, седовласый фельдмаршал с усмешкой пообещал, что надеется не дать ему ошибиться. И вот сейчас происходила та заочная, невидимая, но крайне напряженная борьба, в которой побеждают дипломатический опыт, расчет и мудрая прозорливость. Кутузову необходимо было продлить пребывание французов в Москве, чтобы успеть пополнить русскую армию. Он намеренно затягивал переговоры с приехавшим в Тарутинский лагерь генерал-адъютантом Лористоном, внушая ему надежду на заключение мира.

После визита Лористона Наполеон 14 суток терпеливо дожидался окончательного ответа. Он получил ответ Кутузова 6 октября, когда был разгромлен вышедший из Москвы авангард под командованием заносчивого Мюрата.

Русская армия ликовала! Наконец произошло сражение, увенчавшееся успехом. Эта первая несомненная победа имела огромное нравственное значение. Потери французов составили 2 тысячи убитых. 1500 солдат сдалось в плен.

Известие о разгроме под Тарутином поразило Наполеона. Он понял наконец хитрость одноглазого старика. «Итак, нам суждено делать только ошибки!» — с досадой сказал император и, поручив обозы маршалу Мортье, объявил, что покидает Москву. Решено было возвращаться по новому маршруту: на Боровск, Малоярославец, Медынь. Война еще не коснулась этой территории, и, при достаточном снабжении продовольствием и фуражом, здесь предполагалось развить быстрое продвижение.

Наполеон двинулся по старой Калужской дороге, пустив впереди дивизию генерала Брусье, но внезапно перешел западнее — на новую Калужскую (Боровскую) дорогу, рассчитывая обойти Кутузова и открыть себе свободный путь на Смоленск.

В расположении главной квартиры русской армии, между пехотных биваков, коновязей кавалерийских и артиллерийских полков появились всадники в егерских шинелях, гусарских ментиках, казачьих чекменях. Многие с бородами, в косматых бараньих шапках. Замелькали дротики казаков, кавалерийские карабины и трофейные ружья, взятые у врага. Сойдя с коней, двое вошли в большую избу посреди села. Их встретил дежурный офицер начальника штаба генерала Ермолова.

— Доложите Алексею Петровичу: Фигнер и Сеславин, по его вызову.

Рослый, могучего сложения генерал в походном сюртуке без регалий беседовал со штабными офицерами. На лавке лежали офицерские плащи, на столе — карты, листы реляций и приказов. Наклонив над картами широколобую голову, Ермолов водил пальцем по кривым линиям, означавшим передвижения корпусов. Голос Ермолова рокотал в низенькой горнице, офицеры с вниманием следили за генеральской рукой.

О военной дерзости и смелости Ермолова рассказывали легенды. Он был не менее знаменит в армии, чем сам Багратион или беспримерно храбрый генерал Неверовский. Посмеиваясь, вспоминали, как Ермолов просил царя пожаловать его в «немцы». При Бородине, видя, что французы готовы прорвать центр русских позиций, он бросился отбивать батарею Раевского во главе одного батальона. Говорили, будто в кармане Ермолова были Георгиевские кресты; он кидал их впереди себя, и солдаты под ливнем пуль завладевали наградами. На выручку Ермолову спешили полки Васильчикова, в тыл французам ударил Паскевич. Перед батареей вырос холм из окровавленных тел, Ермолова ранило картечью в шею, но батарея была отбита…

Ответив на приветствие партизан и кивая на оконце, за которым шумели прибывшие отряды, Ермолов шутливо сказал:

— Вы обращаете мою квартиру в вертеп разбойников… Что скажете? Бонапарт в Москве?

Главнокомандующий и погибший в Бородинском сражении князь Багратион — ученики великого Суворова — называли императора французов его корсиканским именем, как бы подтверждая свое неизменное и презрительное мнение об «узурпаторе». Так же именовал Наполеона и Ермолов. Он считал себя генералом суворовской ориентации.

— Пленные показали, что по Калужской дороге идет дивизия Брусье…

— Что еще?

— …по Боровской дороге движутся неизвестные колонны…

— Неизвестные?! — Ермолов с насмешливым удивлением посмотрел на Фигнера.

В длиннополом неопрятном казакине Фигнер и правда походил на разбойника; наряд его дополняла гусарская сабля и пистолеты, заткнутые за пояс. Говорил он уверенно, громким голосом; его круглое лицо е начесанными на лоб редкими волосами и словно бы сонными, небольшими глазками казалось лицом очень спокойного и благодушного человека.

— Давно ль стал ты пленных-то брать? — Ермолов укоризненно покачал головой. — Знаю ведь о твоей чрезмерной жестокосердости… и не одобряю ее.

Фигнер хладнокровно пожал плечами.

Рассказывали, как при отступлении из-под Смоленска Фигнер увидел разоренную сельскую церковь, а в ней трупы священника и замученных озверевшими мародерами малолетних девочек. Фигнер побледнел, глаза его вперились в тела убитых. Положив руку на алтарь, он в присутствии своих солдат поклялся мстить врагам без снисхождения и пощады.

— Совместно с Александром Самойловичем мы рассеяли конвой обоза, шедшего из Москвы, — докладывал, в свою очередь, Сеславин; в отличие от Фигнера, на нем был аккуратно пригнанный конноартиллерийский гвардейский мундир с черным воротником и красной выпушкой. Собираясь к начальнику штаба, Сеславин прикрепил на грудь ордена: Анны 2-й степени и Владимира 4-й степени. Он поминутно поправлял иностранный крест под воротником, будто смущаясь устремленных на него глаз и особенно — пристального, тяжелого взгляда Ермолова.

— Пленный подтвердил присутствие неприятельских колонн на Боровской дороге…

— Где же пленный-то ваш? — хмурясь, спросил Ермолов. — Надо показать его Михаилу Илларионовичу.

Сеславин с некоторой досадой указал на невозмутимого Фигнера:

— Александр Самойлович приказал…

— Эк его! Ну так добывайте мне теперь верные сведения. И немедля. На сей раз разойдитесь. Речку Нару (Ермолов ткнул в карту) должно перейти ночью, не привлекая неприятеля. Изловчитесь узнать: что за колонны движутся по Боровской дороге. Сие есть задача первостепенная.

Отпустив партизан, Ермолов поспешил к главнокомандующему. Кутузов встревожился. Он прикатал генералу Дохтурову вести к Фоминскому 6-й пехотный корпус с предписанием завязать бой. Тою же ночью Фигнер трижды пытался перейти Нару, но всякий раз натыкался на засады, был обстрелян и, проклиная свалившееся на него невезение, повернул назад.

Брезжил рассвет 10 октября. Над лугами стелился рыхлый туман. Сеславин зорко всматривался за реку в белесую мглу, но тишина, не нарушаемая ничем, кроме теньканья синицы, успокоила его. Он приказал перейти речку, ведя коней в поводу.

На рысях миновали желтые перелески, лощины, заросшие ольшаником, просторные поляны с поникшей травой. Чем дальше — тем ехали осторожней, сдерживая разгоряченных коней. Остановились перед матерым лесом, за которым пролегала Боровская дорога.

— Дальше я один разведаю, — сказал Сеславин младшему офицеру.

— Да как же, Александр Никитич! А вдруг что-нибудь такое? Возьмите казаков.

— И впрямь, ваше благородие, — вмешался бородатый казачий урядник. — Взяли бы полусотню, мигом бы доскакали…

— Нельзя, братцы. Шуму наделаем, всполошим всю округу. А коли у француза дозор?.. Словом, ежели часа через четыре меня не будет, возвращайтесь в главную квартиру.

Сеславин спешился, снял шинель, отцепил саблю, передал вестовому и, положив за пазуху пистолет, скрылся в лесу.