«Чтение на несколько минут»

Чтение на несколько минут

Предисловие переводчика

Главное — жить в хорошее время…

Творческое наследие Бертольта Брехта не утрачивает своей притягательной силы с течением времени. В конце века, отмеченного печатью его могучего таланта и обаянием неповторимо самобытной личности, пьесы драматурга–новатора по–прежнему ставятся на сценах всего мира, по популярности он уступает тут только Шекспиру; сонги, созданные в содружестве с Куртом Вайлем, магнетизируют нас так же, как в годы первого, ошеломляющего успеха «Трехгрошовой оперы», теория эпического театра все еще вызывает жаркие споры, «эффект очуждения», заставляющий зрителя по–новому взглянуть на, казалось бы, хорошо известные вещи, находит все новых приверженцев, стихи поэта покоряют сочетанием философской мысли и искренности чувства, дневники писателя дают обильную пищу для размышления историкам, изучающим катаклизмы 30–50‑х годов.

Брехт актуален и сегодня — умением видеть мир во всей его сложности и противоречивости, своим обостренным чувством социальной справедливости, которую он называл хлебом народа, и стремлением сделать человека добрее, а среду его обитания светлее, приветливее.

Брехт считал, что он жил в мрачные времена: по его словам, разговор о деревьях казался тогда преступлением, ибо в нем было заключено молчание о зверствах. На пороге третьего тысячелетия он вселяет в нас надежду:

Когда–нибудь, когда будет время,

Мы передумаем мысли всех мыслителей всех времен,

Посмотрим картины всех мастеров,

Посмеемся над шутками всех шутников,

Поухаживаем за всеми женщинами,

Вразумим всех мужчин.

К 100-летию со дня рождения Б. Брехта издательство «Зуркамп» выпустило небольшую красивую книжку, составленную из интереснейших, парадоксальных суждений, взятых из его статей, дневников, писем, стихов, пьес.

Серия таких книжек (журнал «ИЛ» уже обращался к одной из них, посвященной швейцарскому писателю Роберту Вальзеру, — сентябрьский номер за этот год) предполагает чтение как бы мимоходом, которое тем не менее часто наталкивает на серьезные раздумья.

Юность — наблюдения и воспоминания

Иногда, обычно тихими вечерами, когда вокруг красота и покой, мелькнет вдруг мысль о том, что где–то, в далекой стране, убивают друг друга тысячи людей — таких, как мы, — что где–то далеко–далеко, на суше и на море, разыгрываются гигантские сражения, в которых гибнут тысячи людей, гибнут не по своей воле, мучительно, буквально раздираемые болью.

Батальон за батальоном движется мимо Кёнигсплац по Шранненштрассе к вокзалу. Твердой, привычной походкой, рассекая плотные, колышущиеся, восторженные толпы людей, солдаты идут на большую войну. У многих на лицах тоска и отчаяние. Но больше всего меня поразил один старик. Он стоял на краешке тротуара и смотрел вслед своим сыновьям. Он вытянулся в струнку. Стоял молча и недвижно. Неотрывно глядел, как трое его сыновей уходили, что–то крича ему. Так ни разу и не взмахнул рукой. Ни слезинки не увидел я в больших умных глазах. Но грубо вырубленное лицо было как молитва.

На Цойгхаусплац — кучка женщин. Это фабричные работницы, бедно одетые, с бледными, хмурыми лицами. В глазах — глубокая озабоченность. Некоторые с детьми. Все подавленно молчат. Над маленькой толпой витает что–то жалобное, скорбное. По угрюмому выражению лиц видно, что женщины стыдятся — да, стыдятся стоять вот так, выпрашивая подаяние. Но разве они виноваты в том, что им нечего есть, потому как кормильцы воюют и, быть может, гибнут там, на фронте… Вот только за кого? За нас?.. Во всем уже чувствуется нужда. На одних фабриках уволена часть женщин, на других — все. Семьи солдат брошены на произвол судьбы. И вот они стоят здесь: беззащитные, голодные…

Под грохот пушек, в борениях и заботах кончается лето. Мы почти не замечаем, что дни убывают, становятся прохладней, и в природу постепенно приходит тишина.

Вначале все просто, наивно, свежо. Двадцатилетний стремится постичь космос. Таким он и должен быть. С естественным красноречием он говорит и пишет о простых, надежных вещах. Некоторую патетику он умеряет смачными непристойностями. О, эта уверенность непобежденного и отвага непосвященного! И вдруг — ошибки, хотя все точно рассчитано. Вещи меняют облик или становятся недосягаемыми. О, самонадеянность впервые побежденного!

Читаю Библию. Вслух, главу за главой, не отрываясь. Иов и цари. Книга бесподобно прекрасная, могучая, но — злая. Такая злая, что сам становишься безжалостным и понимаешь: жизнь не несправедлива, а справедлива, и это не приятно, а ужасно.

Я могу писать, могу сочинять пьесы лучше, чем Геббель, похлеще, чем Ведекинд. Но я ленив. Знаменитым не стану. А если стану — двину в Америку, наймусь ковбоем: весь день в седле, смотрю на небо, разговариваю с быками и подслушиваю, как растет трава.

Молодые изо всех сил предаются всевозможным порокам и испытывают при этом огромное удовольствие (старики, напротив, ужасно боятся растерять милые сердцу привычки). Порок — нечто неизведанное, властное, диковинное. Так, мотоцикл для нас — не средство как можно быстрее добраться куда–нибудь. Это возможность не плестись, а мчаться, лететь так, чтобы любой путь стал слишком коротким.

Сдается, я постепенно становлюсь классиком.

Некая доля врожденного пренебрежения к собственной персоне оберегала его от последствий популярности.

Один китайский философ сказал: хочешь познать весну — думай о зиме. Что он имел в виду? Вспоминая черные, голые ветви какого–нибудь дерева, будешь с еще большей радостью созерцать цветущую яблоню. Это чувство я испытываю, когда вижу хорошую новую школу. Вернее, одну из хороших, ибо далеко не все они еще хороши. Но те из наших новых школ, что в самом деле хороши, гораздо лучше наилучших старых. Когда я был в вашем возрасте, учителя были нашими врагами.

О природе и вещах

Космос есть доказательство того, что ничего законченного нет. Наш мозг не в состоянии постичь суть бесконечности и не хочет смириться с тем, что все имеет конец. А потому никто не знает, что ожидает нас.

Вечерами — грозы… Однажды насчитал целых семь. Зеленые луга в желтом, как сера, свете, темно–синие деревья, лужи, словно дыры в лопающейся земле. Такое чувство, что у тебя контакт с электрическими разрядами. Молнии вселяют мужество, стягивают кожу лица. И приходит ясность. Я люблю грозы.

Невозможно представить себе парк, не думая о лесе.

Парк — это покоренный лес. Нет принуждения — и он опять превращается в лес.

И тот и другой могут, впрочем, исчезнуть, они движутся к этому.

Весна — пора грязи и родов. Надежда избавиться от ишиаса, клопов и национал–социализма.

Понятно, почему люди здесь так любят природу. Она разнообразна и величава. Реки и озера богаты рыбой, деревья в лесах стройны и горды, аромат ягод и березовой листвы пьянящ. Бесконечную зиму с трескучими морозами вдруг сменяет лето с южной жарой. И как зимой исчезает день, так летом исчезает ночь. Воздух тогда так густ и вкусен, что им одним можно насытиться. А какая музыка в безоблачном небе! Ветер дует почти беспрерывно и, трогая великое множество растений — травы, колосья, кусты, деревья, — рождает то нарастающую, то затихающую мелодию, которая уже почти не воспринимается слухом, хотя постоянно звучит вокруг.

Люблю поливать сад. Как все–таки политическое сознание влияет на все эти будничные занятия! Иначе откуда опасение, что какой–то кусочек лужайки можно пропустить; что вон тому растеньицу достанется меньше, чем положено, или вообще не достанется ни капли; что старое дерево можно просто обойти, ведь оно еще крепкое. В воде нуждается все живое, будь то чертополох или огурец. И на земле увидишь столько зеленого, если, конечно, начнешь поливать…

Как ни странно, в этом климате мне нечем дышать. Воздух начисто лишен запахов, одинаков утром и вечером, в доме и в саду. Времен года попросту нет. Где бы я ни жил до сих пор, по утрам я всегда высовывался из окна — и дышал, дышал… Здесь пришлось отказаться от этой привычки. Тут не вдохнешь ни дыма, ни запаха газа. Растения похожи на веточки, которые мы в детстве втыкали в песок; минут через десять листья вяли. Воду для полива того и гляди отключат — и что тогда? Порой, особенно когда еду на машине в Беверли–хиллс, начинаю различать детали ландшафта, которые, «в сущности», вполне привлекательны: плавные линии холмов, лимонные рощицы, кое–где калифорнийский дуб, даже иная заправочная станция выглядит, «в сущности», забавно. Но все это — будто за витринным стеклом, и на каждой цепочке холмов, на каждом лимонном деревце глаз невольно ищет маленький ценник. Такие ценники ищет он тут и на людях.

Любовь уходит, когда ее начинают контролировать.

То, что ты делаешь с любовью, не уронит твоего достоинства.

Я не говорю о плотских радостях, хотя рассуждать о них можно было бы до бесконечности, не говорю о влюбленности, которая еще меньше нуждается в объяснениях. Этих двух явлений миру хватило бы, однако любовь требует отдельного рассмотрения, ибо она равнозначна производству, изменяя любящих и любимых — как в хорошую, так и в дурную сторону.

О наслаждении и чувственности

Живу роскошно, с самой красивой женщиной Аугсбурга, пишу для кино. И все это средь бела дня, люди глядят нам вслед. Сколько времени пройдет, прежде чем терпение Всевышнего лопнет и я окажусь на обочине, а собаки будут справлять нужду на мои штаны!?