«Февраль»

Инга Максимовская

Бесконечность. 1. Февраль

Февраль. Кто его так обозвал, он не помнил, как и не понял своим шестилетним мозгом, за что. И теперь его только так и звали – Февраль, при этом так обидно смеясь. Он не мог спросить: «Почему февраль?». Не мог, потому что не умел. Не получалось складывать звуки в слова, изо рта шел лишь похожий на мычание звук, вместе с облачком теплого пара. А еще он не умел плакать. Давно разучился.

- Эй, болезный, идем накормлю,- мальчик встрепенулся, услышав старческий надтреснутый голос соседки, тети Глаши. Она тоже его не любила. Никто не любил, даже мать. Мать, за которую он готов был отдать свою любящую детскую душу, лишь бы она бросила пить, и как когда – то, открыто улыбнувшись, прижала его к себе, подула на макушку со словами: «Ты мой любимый зебреныш». Не было этого давно уже. А может и никогда, может ему просто приснилась эта теплая материнская любовь.

- Ну, чего задумался? Ешь давай, поскребыш,- в голосе старухи не было презрения. Что это? Жалость? Только не это. Он не любил сострадания, не желал его. Старческая, изуродованная артритом рука опустилась на его макушку, - ты лопай, мальчик, давай, не стесняйся. Сытый голодного не разумеет.

Он наблюдал за покрытыми старческой «гречкой» женскими пальцами, подкладывающими ему из кастрюли кусочки мяса, небольшие, на что пенсии Глашиной хватило, и гнал от себя недетские мысли, о том, что мать скорее всего не ела сегодня.

- И ее накормим,- словно прочтя его мысли, прошептала старуха,- бедовая мать у тебя. Непутевая.

Так и повелось у них. Никому ненужный Февраль, и такая же одинокая старуха. Она же и в школу его отвела. Записала в первый класс. Крепко держа вела по улице, не обращая внимания на укоризненные, стыдливые взгляды соседей. Им - то до него не было никакого дела. Странные взрослые. Где - то достала старенькую белую рубашку, накрахмалила ее до хруста, так что мальчик даже голову наклонить не мог, купила яркий ранец – самый лучший, чтоб не хуже других. А в руке букет лохматых пестрых астр из палисадника, которые Глаша берегла, как зеницу ока. Для него.