«Правда о страшной смерти Анжелины Радьё»

Максим Михайлов

Правда о страшной смерти Анжелины Радьё, графини де ла Видэ, урожденной баронессы де Фортересс

Сейчас, когда прошло уже много лет с той памятной ночи, мне все еще снятся кошмары, от которых я с криком просыпаюсь, комкая влажные от пота простыни. Молчаливая служанка Мария, — на молчании я особенно настаивал, принимая ее на работу, — бесшумно приносит мне кружку глинтвейна и мокрое полотенце. Пока я вытираюсь и обжигаю горло жадными глотками горячего напитка, она меняет мокрое белье. Затем Мария, не произнося ни звука, забирает поднос и полотенце и так же бесшумно исчезает. Я очень ценю ее беззвучие и незаметность, которые дают мне почувствовать, словно во всем поместье кроме меня нет ни единой живой души. С тех пор, как моя Анжелина, мой белокурый ангел со смеющимися глазами, покинула меня, я не хочу и не могу даже помыслить о другой женщине в доме. Я знаю, что будет. Однажды я проснусь и услышу звонкий голос. Услышу легкие шаги. Я выбегу в коридор, босой, в одном лишь халате, только для того, чтобы узреть перед собой довольную жизнью краснощекую простолюдинку, напевающую всякую чушь о ярком солнце и теплом лете. Не уверен, что рассудок выдержит подобный удар. Быть может, забытье в безумии — наилучший выход, но только не для меня. Когда настанет час, я должен подняться на небеса в здравом уме, чтобы там, увидев ее глаза, в которых снова будет эта затаившаяся от всех, кроме меня, ласковая улыбка, воссоединиться с ней на века.

Анжелина! Мой ангел! Небеса, выпустившие тебя, чтобы озарить мою жизнь лучом истинного света, оказались столь жестоки, что забрали подарок назад. Лишь два года, два стремительно промелькнувших года, в моем поместье было светло. Всего лишь два года я улыбался по-настоящему. Всего лишь два года я был живым.

Мне никогда не забыть день нашей первой встречи.

Я праздновал тридцать второе лето, считая себя мужчиной в самом расцвете сил. Несмотря на то, что все гости были приглашены на вечер, экипажи начали прибывать в поместье ла Видэ засветло. Все считали своим долгом вручить мне подарок сразу же, при встрече, и вскоре мельканье лиц и красивых безделушек слилось в единое разноцветное и утомительное пятно. Почувствовав, что этикет вполне может стать причиной моей безвременной кончины, я спихнул приветственные хлопоты на слуг и скрылся от всех на окраине обширного парка, где вряд ли бы кому пришло в голову меня искать.

Я недооценил смекалку некоторых приглашенных. Но жалеть о том не пришлось — именно так я познакомился с Лэйлой, кобылой чистейших арабских кровей, со шкурой настолько черной, что при первом взгляде она показалась мне пятном ночи на меркнущем сером полотне угасавшего дня. И в тот, и в последующие дни, когда мы с Лэйлой стали настоящими друзьями, я не раз замечал, что рядом с ней всегда светлее, чем то полагалось по времени. Но в ту минуту я лишь застыл в немом восхищении, а полковник Бутентрэн, мой старый приятель и сослуживец, продолжавший служить Его Величеству много после моего увольнения из армии, с усмешкой подвел великолепного зверя прямо ко мне.

Покрытые тонкой красной паутинкой жилок, выпуклые белки глаз на абсолютно черной голове лошади смотрелись ярчайшими звездами ночного неба.

— Пьер, мой добрый друг! — воскликнул Бутентрэн, — ты, как я погляжу, вообще не стареешь?

Я обнял его искренне и радостно и тепло приветствовал, но взгляд мой, помимо воли, возвращался к грациозно переступавшей рядом с нами красавице.

— Отличная лошадь, дружище, — сказал я, — признаться, мне будет неловко предлагать ей свою конюшню — мои лошади попросту умрут от зависти в таком соседстве!

— Мне жаль их, Пьер. Очень жаль, ибо ничто не убережет несчастных от печальной судьбы, предреченной тобой. Ведь это — твоя лошадь. С днем рождения, мой старый друг.

Он улыбнулся. А я потерял дар речи. Полковник продолжал говорить, но я не воспринимал ни единого звука. В умных глазах моей лошади, смотревших прямо на меня, казалось, была ответная радость от нашего знакомства.

— Как ее зовут?

Бутентрэн понял, что я его не слышу. Он прервал свои разглагольствования и расхохотался.

— Ее имя Лэйла. Араб, продавший мне ее, сказал, что на их языке это значит «Ночь». Говорил, будто кобыла волшебная, и некогда могучий джинн заключил в ее теле самум, пустынный ветер. Владей ей, Пьер. Она стремительна, как ураган, но кротка, как овечка. Оседлай ее и поймешь, о чем я говорю.

И я мчался вдоль восхищенно шелестевшего парка, чувствуя, как Лэйла, казавшаяся мне тогда действительно воплощением урагана, не бежит, но летит вперед, послушная каждому движению руки, а ветер, не сумевший обогнать нас, яростно хлещет меня по щекам в бессильной злобе. Упоенный восторгом, я повернул вглубь парка, туда, где под сенью раскидистых дубов притаилось маленькое озеро.

Видит Бог, в тот миг я думал, что достиг пределов своей радости. Но как же я ошибался…

Там, у тихих вод покрытого нежно-зеленым одеялом ряски озера, я встретил ангела, открывшего мне сам смысл счастья.

Волосы мои разметались от ветра по плечам, а на лице застыло выражение экстаза — наверное, я показался ей каким-то языческим богом, духом рощи, и черная кобыла подо мной казалась существом скорее сверхъестественным. Неудивительно, что девушка, сидевшая у самого края озера на принесенном мною же когда-то бревне, испуганно вскрикнула, когда мы вылетели из-за деревьев. Я спрыгнул на землю, а Лэйла немедленно подбежала к воде и принялась жадно пить. И тут я увидел ее.

Краска смущения залила мои щеки. Удивительно, но девушка сразу же перестала бояться — она засмеялась. Этот звонкий смех, в котором перемешались облегчение, нежность и радость, заставил меня окончательно потерять голову.

Признаюсь, сначала я принял ее за нимфу. Белые, с золотистым отливом, волосы были распущены, и свободно падали до лопаток. Глаза цвета ясного весеннего неба словно смеялись сами по себе, но ласковым и нежным смехом, предназначенным только мне. А полные нежные губы, которые, когда она улыбалась, приоткрывали белоснежные зубы, алели, как чуть недозрелые вишни — уже сладкие, но все еще упругие и сочные. Зрелище было настолько неземным, что красноречие оставило меня и я сбивчиво, рассыпаясь в извинениях, торопливо пробормотал свое имя. Когда она в ответ назвала себя, я понял, как ошибался.

— Я — Анжелина Радьё, ваша светлость. Я так рада видеть вас воочию — по словам моей тетушки вы представлялись мне угрюмым сухарем и невеждой, и уж никак не ожидала я встретить… — она вспыхнула и потупилась. Счастливый от ее слов, я поспешил сгладить неловкость и спросил, кто же ее тетушка, страшась обнаружить перед собой какую-нибудь родственницу, на что ответ был тихим и коротким:

— Баронесса де Фортересс, месье.

— О! Та грубая старуха, что все время хочет от меня какого-то представления к обществу, и никогда не объясняет толком, чего ей надо?

Когда Анжелина смеялась, на щеках ее появлялись очаровательные ямочки.

— О, ваша светлость, она же, все-таки, моя тетя!

— Простите меня, мадемуазель, я обязательно заглажу вину. Я даже выполню ее просьбу, если она сможет изложить ее внятно — или воспользуется помощью переводчицы. Например, вашей.

Я действительно ошибался. Не нимфа, но настоящий ангел — что лишний раз подчеркивало ее имя, — явился мне тогда в ее совершенном облике.

Так, в день своего тридцатидвухлетия, я обрел обе половинки своей души — черную и белую. День и ночь, Анжелина и Лэйла.

Спустя всего лишь год я сделал ей предложение. И снова понял, что предела счастью нет — ни с чем мне никогда не сравнить экстаз, испытанный мною, когда она сказала «да». Глаза ее смеялись, и я упивался этим смехом, тихим и добрым, который предназначался только мне.

Как сейчас помню наши конные прогулки по парку, когда Лэйла сначала везла обоих, а потом, дабы она не уставала, я спешивался, и, подобно верному оруженосцу, шел у стремени, в то время как моя возлюбленная ехала верхом. Она звала меня «Мой рыцарь», не греша против истины — ради нее я был готов к битве с любым драконом.

А через год после нашей помолвки произошло несчастье.

Лэйла умерла.

Шерсть клочьями опадала с ее покрывшегося блестящими язвами тела, и черная красавица стремительно превращалась в жалкое, дрожащее существо, вызывавшее у всех обитателей поместья лишь брезгливую жалость. У всех, но только не у меня. Вечера я проводил в конюшне, гладя бессильно склоненную голову лошади. Я сам носил ей воду и поил из фарфоровой чашки, когда ноги перестали держать Лэйлу. И все это время рядом со мной была Анжелина. Лишь она, лишь ее успокаивающее присутствие, не дало мне окончательно впасть в отчаяние. Ангел во плоти, она утешала и меня, и мою несчастную подругу, которая неотвратимо угасала на наших глазах.

Однажды, едва переступив порог конюшни, я понял — все кончено. Не в силах говорить, я подбежал к бездыханному телу, но лишь бессильно отступил. В помертвевших, затянутых мутью глазах, не было ни единой искорки жизни. Под левым глазом, где, вопреки таинственному недугу, шерсть оставалась такой же гладкой, как и в лучшие дни, пролегла мокрая дорожка. Я понял, что перед смертью Лэйла плакала, и заплакал сам, не в силах сдержать горьких рыданий. Так меня и застала моя Анжелина — весь в слезах, я баюкал на коленях тяжелую, окоченевшую голову Лэйлы.

Она утешала меня, как могла, окончательно укрепив в мыслях об ангельской своей природе. И когда судороги того, что врачи называют hysterica, прекратили сотрясать мое тело, я понял, что нашу свадьбу откладывать долее нельзя. Что теперь, потеряв одну половину своей души, я умру, если проживу хотя бы миг и без второй.