«Мой воздушный шар»

Пусть течет Река Времен – и впадает в Море-Вечность,

У меня родится сын – станет самым сильным воином.

Вырезаю оберег – в Рыбу-Кровь вдыхаю жизнь,

У меня родится дочь – и отдам ей свое сердце.

Русские карты были хороши в гальюне, а больше ни на что не годились. Наш капитан в ярости разорвал их в клочья, которые мы быстро растащили, а к командиру еще несколько дней не подходили без особой надобности, боясь испробовать на себе силу его гнева. Тем временем, мы вошли в Берингов пролив. Два дня мы видели то Азию по левому борту, то Америку по правому, и это стало, пожалуй, одним из самых удивительных зрелищ, хотя уж на что другое – а на зрелища наше плавание было богато. Рекорд, конечно, потом поставил сам капитан, когда его внутренности принесли нам в корзинке из-под фруктов – жаль, он этого не увидел. Ну а пока он был еще жив, то мы взяли курс на северо-восток, идя через шквалистый ветер и туманы, из-за которых старались держаться подальше от берега. Мы были похожи на гладиаторов с завязанными глазами, потому что не знали, какая тварь сейчас на нас может выскочить, а наши палаши были давно не точены. Мы смело бороздили южные моря. О северных морях мы представления не имели никакого, и вот тогда мы впервые почувствовали – лёд.

Точно, лёд мы сначала почувствовали – затылками, кончиками пальцев, дыханием. О борта шлюпа бились льдины и становились все крупнее, превращаясь в торосы: скоро между ними приходилось лавировать. Впередсмотрящий надорвал горло и не успевал закалять его ромом, а ветер крепчал. То палубу заливал холодный дождь, то на нас сыпал снег, то град. А потом мы его увидели: сначала сияющее зарево, а на следующее утро – буквально уткнулись носом в сплошную ледяную стену, высотой футов в двенадцать. Капитан снова неистовствовал. Когда нематерное слово встречалось в его брани – мы крестились. Все понимали, что Северный проход есть, и цена ему была уже назначена – двадцать тысяч фунтов стерлингов – но он для нас был закрыт. Да и какого дьявола было сюда идти, если даже Исландия в эти годы была заперта льдами. Жаль, что мы это поняли только сейчас. Семьдесят градусов и сорок четыре минуты северной широты – и ни минутой выше.

Впрочем, мы убедились, что пролив между Азией и Америкой действительно существует и это не выдумка русских – а от них можно было ожидать и не такого. Во-вторых, мы составили неплохие карты, а значит – через несколько лет по ним сюда можно будет вернуться и снова попытаться обогнуть Америку с севера. Но для капитана это было самое большое фиаско в его жизни. Он понимал, что десять лет в море не пройдут даром и четвертого похода для него уже может не состояться. Так, впрочем, и вышло, хотя и по другим причинам.

Становилось холоднее, нестерпимо холодно, особенно по утрам. Среди нас праведников не было – мы все собирались однажды гореть в аду за то, что успели натворить и, если удастся – натворим еще. Но мы теперь поняли, что для тех, кому кипящей смолы покажется мало, у дьявола приготовлено еще одно развлечение – и это Арктика. И тогда мы взяли строго на запад. Держа в поле зрения ледяное поле по правому борту, мы думали отыскать хоть небольшую лазейку – но через десять дней уткнулись в голые утесы Чукотки. Путь был закрыт наглухо, чего и следовало ожидать. Запасы провианта убывали, и даже проклятая всеми моряками квашеная капуста, которая должна была уберечь нас от цинги – заканчивалась, а течь в трюме становилась сильнее, поэтому ничего не оставалось, как повернуть на юго-восток и тем же путем вернуться в теплые моря зализывать раны.

Вот в таком настроении пребывала команда, когда в последний день августа перед «Резолюшн» возник этот остров. Голая гряда пологих скал – как отпечаток подошвы сатаны – таким я увидел его впервые. Мы стали обходить остров слева, когда Кук вдруг решил бросить якорь. Высаживаться на незнакомый азиатский берег он тогда не решался, памятуя рассказы эскимосов о воинственных дикарях по ту сторону пролива, и, видимо, ломал голову, как ему теперь поступить, когда заметил остров и лежбище моржей на нем. Их там были сотни, и капитану пришла в голову прекрасная мысль добыть их, чтобы накормить команду свежим мясом. По его разумению, это должно было придать нам новых сил. Мы же считали по-другому, но возражать не осмелились. Поэтому пока в Европе бароны и графы охотились на благородных оленей – на другом конце света, на краю холодного моря мы кололи моржей, перемазавшись в их крови, потому что коку было запрещено выдавать нам хоть какую-то еду, пока каждый из команды не осилит свою порцию тошнотворной похлебки.

Тогда я и ступил на этот остров. Матросы следовавшего за нами второго шлюпа, «Дискавери», нагуливая аппетит, уже стаскивали смердящие туши в кучу, чтобы поднять их на камбуз. Ну а команду флагмана в это время отправили крошить топорами лёд, чтобы потом растопить его. Запасы пресной воды старались беречь и правильно делали. Этим мы и были заняты, когда что-то блеснуло во льду под моими ногами. В толще синего, пресного льда я заметил золотые кристаллы и, честно признаюсь, в первые минуты поверил, что нашел золото. «Не может быть! Не может быть! – подумал я. – Неужели!» Я обернулся – не заметил ли меня кто-то – а потом быстро отколол кусочек и сунул в карман.

Отойдя в сторону, я дрожащими руками стал растапливать льдинку, чтобы убедиться, что сорвал главный куш в этом походе, но скоро, дьявольски матерясь, понял, что это не золото, но все равно не мог оторвать глаз от волшебной находки. Я крутил лёд в руках, пока мне не взбрело в голову попробовать его на вкус. Он был холодным и немного сладким. Я удивился и лизнул еще, а потом положил весь кусочек в рот и вернулся на свое место, как вдруг почувствовал, что хочу пить – нестерпимо хочу пить. И я отколол себе еще, а потом еще, а что потом было – мне описать сложно. Я помню, что я бросился на льдину и начал грызть ее, царапая ее ногтями и ломая об нее зубы. Я зарычал, как зверь, и я вполне верю рассказам своих товарищей, что меня трудно было оттащить от этого места. Меня сочли заболевшим и поспешили вернуть на судно. А я и вправду заболел – но не человеческой болезнью.

Поэтому я не видел, как взбунтовались матросы и как первый лейтенант Барни пошел к Куку, чтобы уговорить его не испытывать терпение команды, а Кук под дулом ружья заставил беднягу при всех съесть сразу две порции моржового мяса, а потом назвал остров его именем – островом Барни – и приказал обоим парусникам отчаливать. Когда я смог выйти на палубу, мой остров уже давно скрылся за кормой.

Капитан Клерк, командовавший «Дискавери», в это же время вышел из каюты Кука. Он был одним из немногих, кто мог хоть как-то еще на него повлиять. Вышагивая в задумчивости по палубе «Резолюшн», заложив руки за спину, кэп вдруг увидел меня и сразу подошел.

– А, вот ты где, – похлопал он меня по плечу, что было с его стороны необычным обращением. – Ты, матрос, напугал нас всех.

– Сам не знаю, что со мной было, сэр.

– Ничего, обошлось.

Клерк помолчал.

– Ну а лёд этот – ты не взял с собой? У тебя еще есть? – его лицо изменилось, и он сжал мое плечо. – Для научных целей – образец?

Я внимательно посмотрел на Клерка, как заблестели его глаза, сузились зрачки, как пробежала гримаса. А он внимательно смотрел на меня и ждал, что я ему отвечу.

И тут я понял.

О, да! Он его пробовал!

Да-да-да! Он тоже его попробовал! Якорь мне – в научных целях. Я увидел лёд в его глазах!

– Нет, сэр, – ответил я и одернул плечо.

Клерк повернулся и, сгорбившись, пошагал на мостик.

Лавируя «шашками» в потоке машин по извилистым улицам Петропавловска-Камчатского, местная съемочная группа «Второго канала» спускалась к порту.

– Ты что, бухой?! – ругалась Алена Доноваева на своего оператора. – Если ты мне материал запорешь, я тебя высеку, понял? На веслах будешь теплоход догонять, чтобы переснять!

– Руки мастера боятся, – успокаивал коллегу оператор, – доверься.

Когда свернули на набережную, до отправления «Академика Волохова» оставалось не больше десяти минут.

– Подводку потом снимем, – на ходу бросила Алена, проверяя микрофон, – давай сразу с синхронов.

– Подожди, дай мне баланс.

Оператор взял на плечо камеру. Алена вытянула в руке белый листок бумаги.

– Готово, поехали… Нет, не готово, еще минералки дай.

– Саша, блин, за ноги тебя к причалу подвешу!

– За ноги – это фигня…

В порту было шумно – играла музыка, собрались провожающие. Туристы – больше иностранцы, садились на круизный теплоход, который шел к острову Врангеля. Но телевизионщиков интересовало не это. Буквально час назад, как они говорят – «только чтО», им позвонили коллеги из столицы. Откуда-то они узнали, что на «Академика Волохова» садится «а-афигенный» пассажир (конечно же, узнали об этом «только чтО») – единственный оставшийся сегодня в живых «челюскинец». И попросили отснять «рыбу», чтобы потом добавить архивных кадров и сделать хороший сюжет для федеральной сетки. Устав от новостей про бездомных собак и ямы на дорогах, редактор схватился за интересный материал и снарядил группу.

– И где он, этот челюскинец, как его найти? – нервничала Алена, пробиваясь через толпу.

– Ему лет сто должно быть, – не успевал за ней оператор, стараясь отснять попутные перебивки и обливая шею минералкой. – Как мамонту.

– Извините, вы не Алексей Перов? – обратилась журналистка к бодрому деду с седой бородой, догнав его у самого трапа. Одной рукой он опирался на трость, а второй катил истрепанный китайский чемоданчик на колесиках.

– Что вы хотели?

– Это вы? Саша, быстрей!

– Давай, – оператор навел резкость и дал отмашку.