«Часы»

Итта Элиман

Часы

— Откуда ж ты свалился, сынок?

Я не знал. Сидя в лодке и глазея по сторонам, я тщетно пытался вспомнить «откуда». Увы, события, предшествующие моему появлению здесь, терялись в памяти основательно. Одетый в чужой растянутый свитер, трико и грязные сапоги, по всей вероятности тоже мне не принадлежащие, я не без радости узнал на запястье собственные часы. «Хоть так…» — растерянно мелькнуло в голове.

В лодке пахло краской и заживо иссохшей рыбой. Палило солнце, лодочник щурился, глядя под ладонь сквозь меня на белый горизонт. Весла покоились по бортам, а лодку несло по течению широкой реки к сверкающему рыбьей чешуей морю.

По берегам лежали сумрачные леса, черно-красные и безликие. От них разило покорностью и равнодушием. Даже прозрачные стрекозы жались к камышу, опасаясь растерять в лесной черноте крылья.

Все могло бы обернуться сном, красивым и тревожным, но во сне не печет солнце и не режет от сверкающей воды глаза. Хотелось спросить, куда мы плывем, но лицо старика уверяло, что вопрос не найдет ответа. Мы плыли долго, а море все не приближалось. Птицы сторонились нас. Лодочник поглядывал на меня редко, хмурым и скучным взглядом. Старик был маловнушительный, крохотный и сухой, как кузнечик, но отчего-то слово «влип» накрепко засело в голове. Мысли посещали разные и, положа руку на сердце, выглядели одна глупее другой. Удрать вплавь представлялось вполне осуществимым и совершенно безумным. Куда? Лес не внушал доверия…

— Хорошие часы. — Вдруг произнес мой попутчик. Его голос звучал глухо и отдельно от голосов реки, камыша и чаек. — Чтобы заполучить их, многие поплатились бы совестью, не так ли?

Я взглянул на свои часы. Они жили у меня так давно, что я и не помнил их, как не помнит человек лица своего, формы ногтей и расположения родинок. Часы были военные, круглые и точные, с золотой секундной стрелкой и расслоившимся от времени кожаным ремешком.

— Я нашел их, — мой голос показался чужим. — Еще в детстве. Лазили с друзьями по старому немецкому форту. Мы тогда много чего находили. Оружия всякого кучами брошено было. Вот и часы…

— Значит, на старом форте? — перебил лодочник. — Гм… Любопытно. Кто бы их мог обронить? — он бросил мне хмурый взгляд, — Ну, что ж, судьба…

— Чьи ж это за часы? — спросил я.

— Чьи, чьи… — передразнил старик. — Раньше много чьи. То один заявится, то другой. А потом и вовсе ничьи, лет пятьсот уже их не видывал…

— Особенные, значит! — догадался я. — Старинные.

Лодочник только ухмыльнулся и покачал головой.

Море немного придвинулось навстречу, и чайки, наконец, осмелились пролетать близко. Когда ветер принес шум прибоя и запах соленой воды, лодочник взялся за весла и стал править к берегу. Он втиснул свою посудину в узкую заросшую протоку, и мы долго ползли почти в траве. Море то появлялось, то исчезало в зарослях камыша, вокруг вились островки с одинокими ивами, они нагоняли зеленую мошкару. Солнце преследовало и морило. Протоки, точно вены реки, то разветвлялись, то сходились, то сужались, то разливались. Я догадался, что старик путает след. Неведомо сколько здесь пряталось островков, но мне наверняка достался самый большой и «уютный». С мягким шелестом лодка въехала носом в камыш и старик, ковырнув траву напоследок, осушил весла.

— Прибыли. Вылезай, старатель. — Несколько дружелюбнее произнес он и добавил: — Покурим?

Я машинально обхлопал карманы трико. Там лежала новенькая пачка «Монте-Карло» и зажигалка. Дым потянулся по воде, точно кто-то сверху брезгливо сдувал его прочь.

— Срок тебе до новой луны, — скрутив недокуренную папиросу, молвил старик. — Продержишься, считай — в рубашке родился. А нет — ну и нет, дальше поплывем.

— В смысле? Что мне делать?

— Так бы все и знали… Возьми вот, пригодится. — Старик протянул мне почерневший от времени кинжал. Я взялся за лезвие и сразу поранился, потому что руки тряслись. Лодочник крякнул презрительно. — Ишь! Не тряси гузкой-то. Кому и этого не даю. Парень ты умный. Вот головой и думай, а если надо — еще чего включай. Ну, бывай! Повезет — не свидимся. — С этими словами мой поводырь поднял весло и толкнул лодку от берега.

— И все? — не поверил я.

— Все. А ты как хотел? — лодка скользила легко, точно ничегошеньки не весила. Старик поднял руку на прощание и канул в зарослях речной ивы.

Это был не остров, а крохотный клочок земли, каких сотнями нарезали протоки этой странной местности. Но деревья здесь все же росли. Ивы окружали плешивую поляну в самом центре островка и купали в протоках зеленые волосы. Растянувшись в тени, я закурил, и мысли, толкаясь, как несмышленые цыплята, полезли со всех сторон.

Проклевывались какие-то неясные подозрения, но и только. Очевидным казалось следующее: неизвестно где, почему и зачем, мне надлежало продержаться до новой луны.

Сраженный этим обстоятельством я положил кинжал под голову и задремал. Я слышал, как пролетали птицы, и как солнце ползло по моим ногам, я слышал шелест воды и листвы, а когда проснулся, то понял, что сон и явь поменялись местами.

Солнце запуталась в траве, вечерело мягко и тихо. Исследовать вверенный мне остров не хотелось, но голод — не тетка. «Роскошный» ужин из щавеля и ежевики доставил лишь бесполезное буйство вкусовых ощущений. Напившись воды из реки, я снова растянулся в траве. Луна, откушенная с правого бока, разгоралась на темнеющем небе. Каких-нибудь три дня до полнолуния. А если и пять — продержусь. Внезапная болезненная веселость охватила меня. Захотелось купаться, брызгаться и петь. Я стянул чужую одежду и сиганул с берега прямо в протоку. Теплая вода вмиг остыла, стремительное течение схватило меня холодными сильными лапами и поволокло, потащило, как поживу, как бочку царевича Гвидона, то вовсе не позволяя дышать, то милостиво бросая глоток воздуха. Меня отнесло к берегу и швырнуло в камыш, давая понять, что путь через реку закрыт. Когда я, стуча зубами, выбрался на проклятый остров, от былого задора не осталось и искорки. На суше меня ожидала новая удача: одежда провалилась сквозь землю. Сколько я ни шарил в потемках, сколько ни лазил днем по кустам и в осоке, отыскать ее не удалось. Никогда.

В карманах трико остались сигареты и, что обиднее всего, зажигалка.

Смеркалось, мир неприветливо хмурился. Я топтался у кромки воды голый и злой. Проклятые часы втянули меня в переделку. Как пить дать они! Я посмотрел на циферблат. Тонкие золотые стрелки показывали без двадцати двенадцать. Часы шли исправно, вода им была нипочем.

Пинать камни не помогло, пришлось бежать нагишом десять кругов вокруг острова. Хорош же я был! Если бы во всей этой шутке присутствовали видеокамеры — кто-то помер бы со смеху. Но не я.

Согревшись немного, я уселся ровнехонько голым задом в крапиву. И после, когда злость сменилась тупым равнодушием, мир ощетинился тенями, и стало черным-черно, точно в небе выключили и луну и звезды. Я подумал о смерти. Мысль эта впервые в жизни выглядела заманчивой.

Время шло, как бог на душу. С ним так всегда: то бежит, сломя голову, то замирает на месте, прячется и стучит зубами. Ночь продолжалась вечность. Я пялился в черноту и страшно мерз. За полночь прилетели белые птицы. Светящиеся точки, которые издалека походили на звезды, превратились в птиц и, бесшумно сложив огромные крылья, опустились на поляну. Они уселись, как шахматные фигуры, мраморные статуи на черной доске, и все разом обратили взгляды ко мне. Точно сами звезды удивленно разглядывали грязного околевшего человека, сидящего на островке под кустом ивы черт знает где. Время от времени кто-то из гостей едва поводил крылом, и снова все замирало.

Я старался вспомнить, испытывал ли когда подобное, но не мог. Страх давил изнутри, съеживал и пьянил. Я сидел под ивой, не в силах пошевелиться, и, вдруг, понял: страх необъяснимым образом греет. Как греет понимание того, что от тебя ничего не зависит.

К утру птицы знали обо мне все. Они прочитали меня, словно книгу, скудный романчик, без начала и конца. Возможно я разочаровал их, хотя мне бы этого не хотелось. Медленно в темноте проступили очертания стволов, травяных холмиков, туман потянулся с воды, в черных кронах засерело небо. Светало. Птицы раскинули крылья и, пролетев надо мной, растворились в небе. Теперь страх не беспокоил меня, из всех чувств остались холод и голод. Я вспомнил про часы, они показывали без четверти двенадцать. Рановато для полудня, поздновато, для полуночи. Но часы никогда не врали.

Утренняя пробежка стала отныне моим любимым видом спорта. К ней прибавились отжимания, ивовый турник и дыхательные упражнения. Когда курить нечего и есть тоже, лучшего способа согреться и успокоиться, просто не придумаешь.

И впрямь помогло, после тренировки проклюнулось и созрело первое волевое решение.

В детстве сестра учила меня плести из осоки косички. Для восстановления навыка и изобретения веревки потребовалось полдня и уйма терпения. Затем мой кинжал сотворил из плотного корешка некоторое подобие крючка. Удочка получилась хлипенькой и никакого доверия не внушала. Однако с ее помощью я без труда натаскал в протоке десяток карасей. Солнце палило, караси подпрыгивали и сверкали, мне стало весело. Я распотрошил рыбешек и проглотил сырыми.

Зуд успеха требовал действовать. Памятуя о жутком ночном холоде, я нарезал вдоволь тростника, большущую охапку осоки и воодушевленно принялся плести циновку.