«Вода»

Элиман Итта

Вода

Еще там, за Гарь-рекой, мама держала постоялый двор, не столько с целью заработать, сколько от своей непреодолимой любви к историям и путешественникам. Мой отец и отец Феры были как раз из таких веселых парней, что тралили по весне реку и собирали с нее молодые огни. Они пришли однажды по серой дороге, и этого оказалось достаточно, чтобы мы с сестрой появились на свет. Тогда у нас не было нужды. Люди со всего Тенро приходили окунать черные палки в Гарь-реку и непременно останавливались у нас. Я помню горький запах сушеной амилы, пропитавший кухню и мамины передники. Помню чистые столы и дух влажного дерева, царящий в столовой по ночам, когда убирали и скребли мятными листьями пол. Помню первое настоящее платье Феры, которое заказали в стольграде, синее, с серыми пелеринами по рукавам. Помню Феру в этом платье, стоящую на крыше в день наводнения с Первой книгой и шкатулкой в руках. Фера не плакала, она смотрела на реку, словно это не Гарь-река, пожирающая и пожигающая селенье, а диво небесной воды, о которой каждый из нас читал в Первой книге.

Здесь, по эту сторону реки, наш новый дом ничем не напоминал старый. Мама велела построить его так, чтобы дорога проходила через гостиную, и никому, даже Фере, не удалось отговорить ее от этой сумасбродной затеи. Теперь через нашу комнату шли караваны и одинокие странники, богатые и нищие, мужчины и женщины, дети и старики, — всякого разного народу, что хотели глядеть на Гарь-реку. Но они редко останавливались у нас. Были дни, когда люди лились потоком, не прося ни соков, ни пищи. Никто уже не рассказывал маме своих историй, никто не дарил ей стеклянных бус, и нечего было записывать в Первую книгу. Люди по эту сторону Гарь-реки вовсе не походили на тех, кто жил там, в Тенро. Но мама не унывала. Каждое утро ставила она у входа кувшин с яблочным соком, а у выхода — каравай хлеба. Она сидела по ту сторону дороги, а мы — по эту. Мама вязала концо по памяти, не глядя на спицы, а всматриваясь в проходящих людей с восторгом, любовью и любопытством. Каждый отражался в ее теплых глазах какой-нибудь удивительной тенью. Забавно было подсматривать, как мама глядит на людей.

В новом доме больше не пекли ничего, корме хлеба. Амила не росла в здешних местах, здесь было пыльно и пахло потом странствий. Пока не пришла нужда, я менял у одного купца папиры и забавлялся тем, что рисовал людей, день и ночь проходящих через наш дом. Но после того года, как морозы побили яблони, не было больше соков. Мы могли умереть от жажды, и тут уж было не до сидения на циновках. Даже мама встала из-за своего вязания и вышла во двор, чтобы посадить новый сад и пустить кровь старому. Я взял забытые кем-то инструменты и начал вырезать из дерева посуду на продажу. Поначалу миски выходили грубыми, и мало кто давал за такую больше гроша. Но постепенно я освоил столярное дело и даже стал добавлять изделиям простенькие рисунки. Теперь я смог купить столько соку, сколько дал бы нам погибший сад. Мама вернулась к своим гостям и концо.

Так было до тех пор, пока не исчезла Фера. В то осеннее утро, когда новый яблоневый сад принес свои первые плоды, наш порог переступил высокий худой человек, весь увешанный огромными коробами. На нем была наша одежда и высокая обувь на шнуровке, которую носят только в Тенро. Странник сошел с дороги, сгрузил в угол свои коробы и молча уселся на половик рядом со мной. Так впервые в моей жизни появился Сач. И так началась эта история, записанная впоследствии в Первую книгу.

Сач пробыл, пока мы не собрали первый урожай яблок. Он купил у нас кувшин молодого сока, открыл свои коробы, доверху забитые странными желтыми кувшинчиками, плеснул в каждый сок. Затем накрепко закупорил крышки и бережно собрал кувшинчики. Вечером мама подарила ему вязаное концо, и он ушел. С ним ушла Фера. Она исчезла вместе с платьем и Первой книгой. Давно следовало ждать, что это произойдет. Фера смотрела на дорогу задолго до своего совершеннолетия. Жизнь среди нескончаемого потока чужих судеб заставила Феру мечтать. Я знал это — я, но не мама. Со дня ухода Феры мама запретила говорить о ней и с пущим усердием принялась за концо, которые иногда, особенно в зиму, удавалось сменять на муку.

С уходом сестры некому стало печь. Маме пришлось взять женщину из местной деревни. Она не говорила по-нашему, и хлеб у нее выходил другой, но мама была довольна: путники по-прежнему получали хлеб и сок.

Со времени переселения прошло уже семь весен, а в нашей деревне не появилось ни одной новой семьи. Наш проходной дом своим сквозняком и бедностью гнал чужаков дальше. Моя работа по дереву приносила все меньше дохода. Иной раз мне удавалось продать кое-какие деревянные безделушки: миски, кувшины и изредка — игрушки для плачущих детей. Гроши, полученные за них, я складывал в старый платок Феры, точно знал, что придет время, и они пригодятся.

И вот однажды дорога опустела. В один холодный, ветреный день хлеба в нашем доме остались нетронутыми, их обернули тряпками и оставили на завтра, но и завтра некому было утолить голод. Целую луну мама выходила на дорогу и ждала, что хоть кто-нибудь растревожит осевшую пыль. В тот вечер я вернулся с поля рано и увидел, что мама лежит посреди дороги. Я принес ее в дом. Она была легкой и серенькой, точно мышка. Седые пряди выбивались из-под платка, и только частые нитки бус на груди напоминали о женщине, что родила меня на той стороне Гарь-реки.

Она пришла в себя на следующий день. Ее руки по-прежнему искали вязанье, но глаза смотрели мимо меня. Дорога забрала у мамы все, что дала. Мама ослепла.

На следующее утро я достал из погреба платок с грошами и кинжал удачи, выменянный у тенронца еще в цветущие времена.

— Сегодня я ухожу, — сказал я маме.

— Ты вернешься… — ответила она.

— Что-то произошло там, откуда приходили люди!

— Верно, сынок! Узнай, отчего опустела дорога…

— Может, я увижу Феру. Мир не так уж велик, ведь многие люди проходили по нашей дороге дважды.

Мама не ответила. Я поцеловал ее впервые в жизни, надел дорожный ремень и вышел на дорогу, чтобы вернуться совсем другим.

Еще в детстве, на том берегу Гарь-реки, слушая рассказы жителей других поселений, я часто думал о том, что гонит людей в путь. Я никогда не мечтал покинуть дом. Но день за днем, глядя на проходящих мимо людей, мне все нестерпимее хотелось узнать, как выглядит мир за Туманным лесом. Когда-то, еще до наводнения, все считали, что по ту сторону Гарь-реки живут волосатые люди, у которых один глаз и нет шеи. После, когда вскипевшая река выплюнула горстку домов покрепче по другою сторону своего шипящего чрева, мы убедились, что дороги здесь топчут точно такие же люди, с той лишь обидной разницей, что говорят они по-иному. Прошли весны и мы научились понимать чужаков и даже научились носить их одежды, но так и не встретили никого из тенронцев, кроме того, кто увел Феру.

Туманный лес я прошел за луну. Каждую ночь на землю падал непроходимый туман, холодный и белый, как молоко диких кир. Я ночевал в шалашах или просто в дуплах огромных деревьев, а днем снова выходил на дорогу и шел, надеясь, что именно сегодня лес отпустит меня. Это произошло гораздо позже, чем я перестал надеяться. За Туманным лесом потекли нескончаемые луга, которые лишь спустя долгие дни пути превратились в поля и сады. Здесь было много, очень много яблонь и еще больше домов, совсем не напоминавших наши. Они были сделаны не из дерева — это все, что я мог сказать наверняка. Мне следовало приблизиться к ним и спросить хозяев, что случилось с дорогой, но я ждал знака и шел дальше. Шел, пока не увидел дом вышиной с самое огромное дерево Туманного леса. Его острая крыша задевала облака, а на макушке торчала палка, похожая на те, что искатели огня окунали в Гарь-реку. Исполин стоял, окруженный и стиснутый своими кряжистыми товарищами.

Чем ближе я подходил, тем выше он становился, и тем страшнее было оказаться в кольце домов, каменных, точно набережная Гарь-реки. Я попал в центр мира. Было не по себе, но я стоял, не в силах оторвать взгляд от каменной стены, уходящей под самые небеса. Раз уж этот могучий дом еще не упал, должно быть у него под крышей живет сам Владыка, который поставил камень на камень и заставил его держаться. Исполненный искреннего ужаса и восхищения, я не заметил юношу, протиснувшегося в щель между домами. Он встал неподалеку и тоже долго глядел в небо.

— Эй, приятель, ты чего там увидел-то? — спросил меня этот широкий юноша с белыми, как яблоневый цвет, волосами. — Иль ты не местный? Башня у нас в городе — что надо! Высоченная! На много миль отсюда такую не сыщешь!

— Я думаю — она самая высокая в мире… — проговорил я.

— В мире? Ну, нет… Говорят, в столице таких полно, и еще выше встречаются! С золотыми куполами! Тятка был, рассказывал. Ты откуда сам-то?

— Из-за леса! — махнул рукой я. — Пришел узнать, почему опустела дорога.

— Из-за леса? Не свисти! Там никто не живет, и никто оттуда не приходит. Проклятое место, смерть! Потому и закрыли. Ходили там всякие счастья пытать. А возвращаться — никто не возвращался. Может, конечно, другой дорогой, да втихаря…

— Почему, проклятое? — удивился я. — Там, у Гарь-реки, люди живут, и мама там.

— Мама? Да ты, и впрямь, чудак! Пойдем-ка, по чарочке пропустим, потолкуем!

В проходе между домами пахло сыром и тухлыми овощами. Мой новый приятель толкнул грязную дверь.

— Заходи! — я сделал шал, и тотчас на меня навалилось что-то ужасно тяжелое. Я упал прямо на порог.

— Ишь ты! Как неловко! — шепнул мой приятель, и я почуял, как его руки, быстрые, точно пауки, шарят по моим карманам, за пазухой и в голенищах ботинок. — А! Вот оно!