«Ледяной принц»

Виктория «Таэль» Абзалова

ЛЕДЯНОЙ ПРИНЦ 

Знаете, как-то вычитал в сети, что 90-е в демографическом плане обошлись нам в не одно поколение. Что? Слишком сложное слово «демографический»? Тогда буду говорить проще. Под этот нехитрый вывод попадали и братки, с увлечением мочившие друг друга, и тихо спивающиеся прочие мужички, резкий спад рождаемости и те редкие дети, до которых все равно никому не было дела по вполне банальной причине выживаемости, как следствие еще и падение нравов и куча отклонений в развитии и т. д. и т. п. Апокалипсис, короче.

Честно говоря, тогда читал это исследование чисто из академического интереса, да и по социологии реферат нужен был до зарезу, а комп уже исправно устанавливал долгожданного «Ассасина» и оставалось где-то процентов 15-ть… Только потом как-то попалась моя испорченная, зажеванная распечатка и подумалось вдруг, что писали-то это все-таки умные люди! Ко мне ведь эта модель подходит на полную сотню… Потерянный.

Я как раз родился на заре 90-х. Мой папаша не был братком, скорее любителем азартно ловить удачу и хотя бы за это ему спасибо — по крайней мере, расти довелось не в задрипаной общаге, как Натке или в однокомнатной хрущевке, экономя карманные деньги на банку кока-колы как близнецы Семеновы из одного со мной класса. Прежде, чем раствориться в неизвестной туманной дали, он оставил нам дом, хоть и наполовину с черновым ремонтом, а потом долго платил неплохие алименты. Ну а что не приезжал, не звонил, — я не обижен, я его вообще смутно помню.

Во всяком случае, мама могла закончить ремонт, не париться на счет няни, я учился в «английской» школе, занимался в секции, имел навороченный комп и даже с некоторого времени пластиковую карточку в своем полном распоряжении.

Правда, последнее было скорее необходимостью. С некоторого времени мать устроилась в солидную турфирму и круто поднялась, зато была постоянно в разъездах, так что если дома она бывала в общей сложности где-то полгода, — уже хорошо!

Замечательная картина, да? Для иного подростка предел самых фантастических мечтаний: достаток и полная свобода.

Для меня тоже был. До определенного дня.

Нет, я не стану плакаться, что мне было грустно и печально, и на ночь мне никто не читал сказок и не подкладывал плюшевого мишку под одеяло. Мою историю вообще трудно назвать детской.

С чего она началась? Наверное, с самого первого дня, как в моей жизни появился ОН. Отчим. Тогда еще будущий.

Не надо смеяться, что, мол, обычная детская ревность. Может быть. Только в наше время трудно быть наивным, и я еще в начальных классах прекрасно понимал, что «дядя Володя» или «дядя Саша» приходят к нам в дом не просто так. В конце концов, моя мать эффектная, ухоженная и еще вполне молодая женщина, не говоря уж о том, что достаточно слышал. Иногда она даже спрашивала меня: «А что ты думаешь, если он будет жить с нами?»

В этот раз не спросила. А я, 10-тилетний дурак, все пытался доказать, что ОН — «плохой», и никак не мог понять почему он может говорить мне идти спать, когда я еще не доделал то, что хотел, почему он раскорячившись валяется на моей любимой подушке, которую мне подарила бабушка, сама вышивая наволочку, почему даже когда он порвал маме халат и кричал, виноват оказался я, — что подглядывал, что вмешался в разговоры взрослых… Хренасе разговоры! Что в нем такого особенного, что мама с гордостью говорила подвыпившим за праздничным столом подругам «настоящий мужик»?!

Наверное те приглушенные стоны из-за дверей их спальни, которые я иногда слышал, пробираясь ночью в туалет. Слава Богу, что хоть тогда они были заняты собой и это избавляло меня от очередных разборок на тему почему я не угомонюсь и продолжаю вредничать. Я научился радоваться тому, что меня не замечали. Ведь, с другой стороны, мне они тоже не мешали. Мать выполняла свои обязанности, оплачивая мое образование и нужды, я выполнял свой «сыновий долг» — зарабатывая золотую медаль, исправно получая призы на олимпиадах и соревнованиях… и вечерами ставя «хай левел» на очередной игрушке.

Пока была жива бабушка, было легче и светлее, но пережив войну, ровно 22 июня она и умерла. Инсульт и все. А потом через год умер дед от пневмонии. Это он от нас ехал обратно в Ярославль, где они жили. До сих пор чувствую свою вину: тем немногим, что есть во мне хорошего, я обязан им, а даже спасибо не сказал ни разу, и думал о них… гадости думал, на которые по правде способен только испорченный обиженный ребенок.

А ведь это бабушка отвела меня в секцию впервые! Она сама в юности была гимнасткой и всегда смотрела Олимпийские игры, чемпионаты по всем видам спорта. Это был своего рода ритуал с полуторалитровой кружкой крепкого обжигающего чая, и ничто не могло его нарушить… Не знаю почему, но меня она отвела на коньки.

Только с тех пор — лед стал моим наваждением и единственной страстью. Даже комп мерк по сравнению с ощущением как режет поверхность острая кромка конька. Пан Геральт, конечно, знатный мачо с крутым серебряным мечом, но и он и вечная «Готика» никуда не денутся! На них у меня хватит ночи до рассвета, а лед… Лед, это лед!

Я летел по нему, я танцевал, я парил в эйфории… Конечно, плакал бывало, особенно от вычиток тренера, когда ошибался. А потом снова были только витые росчерки лезвия на прозрачной тверди. И никаких лишних мыслей…

Лед стал моим спасением до поры, я бредил им наяву. Лед стал ступенью к падению, сведя с человеком, полностью изменившим самою суть.

Я давно заметил, что человеку не свойственно задумываться о своей жизни глубоко, пока не случается чего-то глобального, и то не всегда, а я не исключение. Только никогда не мог даже подумать, что получится именно так — от детской глупости все-таки никто не избавлен, ведь дети тоже не думают, что могут попасть под машину, когда бегут за мячиком на дорогу.

Если продолжать сравнение, то я попал под каток. Солидный, асфальтоукладочный. И жизнь, как пафосной книжонке, — разделилась на «до» и «после», хотя дошло это тоже не сразу.

В тот вечер я валялся в постели под толстым ватным одеялом, скулил и очень жалел себя. Под Новый год погода стояла далеко не новогодняя, я тупо попал под дождь после тренировки, промочил ноги едва не до колен, и продрог на остановке, опоздав на маршрутку. Благодаря чему, сейчас температура зашкаливала, несмотря на антибиотики, дышать горлом было больно, носом невозможно вообще, все тело выкручивало и ломило, ныла каждая мышца, как у наркомана со стажем во время ломки. Уши и те заложило, что странным образом не мешало предельно отчетливо слышать звуки пьянки внизу: у отчима были гости, и они уже дошли до стадии общения «за жизнь».

Мать была в очередной командировке, но она все равно никогда не скандалила по поводу таких сходок, чем бы они не заканчивались, видимо считая их нормальными для «настоящего мужика». Обычно мне они тоже не очень-то мешали, но в этот раз меня просто коробило всего от злости, и невероятно хотелось, чтобы они наконец заткнулись и угомонились. Когда наступила тишина, я наверное начал задремывать, поэтому не помню как он вошел в комнату и оказался у моей кровати.

Я проснулся от того, что стало холодно, потому что одеяло теперь лежало на полу. В следующую минуту рот был зажат потной ладонью, вторая рука прижимала к постели, опрокинув навзничь как котенка. Я бы сам посмеялся над своими вялыми трепыханиями, если бы мгновенно не стало так страшно, как никогда не было, хотя в то мгновение я еще не понимал, что конкретно отчим хочет сделать.

Он действительно «мужик», я бы и здоровый не отбился от него, а температура вообще лишала шансов: я едва-едва барахтался, а когда он отвлекся, чтобы связать чем-то мягким, но крепким запястья, героическое сопротивление вылилось в тщедушный писк:

— Что делаешь, козел?

Оплеуха обожгла щеку, и в глазах без преувеличения поплыло звездное небо. Очнувшись, я почувствовал, что отчим стягивает с меня пижамные штаны, и хотя сознание все еще отказывалось четко назвать происходящее и указать какой-нибудь путь к спасению, я рванулся изо всех сил, выворачиваясь из-под него.

— Пусти, урод! Помогите!

Охраны у нас не водилось сроду, не тот размах все-таки, домработница теть Валя была приходящая, но может кто-то из двоих его приятелей внизу вменяемый, услышит, и вмешается в то, что творилось… чтобы это не было.

Мои жалкие выкрики принесли совсем другой результат, а порыв обернулся тем, что я оказался развернут на живот, почти поперек кровати с наполовину стянутыми штанами и бельем. Следующий удар пришелся на ягодицу: я даже не вскрикнул, а пискнул жалко.

— Что, сученок, — запах коньяка у лица был таким резким, что обжег носоглотку, а сознание совсем поплыло, — никогда не пороли? А надо бы! Давно пора! Аж руки исчесались!

Он продолжал сноровисто стягивать с меня штаны, и мои попытки уползти только помогали в том.

— Пусти, жлоб! Я матери скажу!

Какой-то другой, уж совсем темный и жуткий страх слегка отпустил, и в тот момент мне действительно казалось это удачной идеей. Хоть бы и выпорет, — а я уже слышал звяканье торопливо расстегиваемого ремня, — как только мама приедет, не только расскажу, но покажу какая он на самом деле сволочь!

Единственным последствием моего заявления стало то, что мне наконец заткнули рот тем, что находилось под рукой: моими же только что успешно стащенными трусами. Теперь я мог только отчаянно мычать и беспомощно дергаться, распластанный под ним с голой задницей и готовый вот-вот разревется от бессильного унижения.