«Снег в пустыне»

Виктория «Таэль» Абзалова

СНЕГ В ПУСТЫНЕ

Заки-Хайрат слыл человеком мудрым, потому как ошибался он редко. Не ошибся он и в тот раз, когда вечером сказал за столом своему племяннику об одном из подарков новому наместнику:

— Попомни мои слова, добром это не закончится! Что за ишак мог додуматься до такого дара?

Имад лишь промолчал, полностью согласный с почтенным дядюшкой, а заодно его непосредственным начальником и управляющим дворца, благополучно пережившем уже с десяток наместников, не пошатнув своего положения. На его вкус затея тоже имела дурной душок, и еще какой!

Тем более что дядюшка знал подробности от евнухов и других рабов и слуг, зато он «подарок» видел собственными глазами, а как говорится видеть и слышать — это две больших разницы. У мальчишки даже имя не спросили, так и обозвали — Атия, подарок.

…Он стоял, потеряно поджимая пальцы — нагретые безжалостным солнцем плиты жгли тонкую, ненатруженную кожу ступней. Гладкие золотые браслеты — в пару к охватившему горло ошейнику — тяготили узкие щиколотки и запястья. Прозрачная лазурная кисея — в тон к распахнутым глазам, — едва прикрывала худые мальчишеские бедра и нервные ноги. Ослепительно белая кожа, казалось, сияла самым дорогим атласом, а волосы под солнечными лучами смотрелись пышной паутиной из золотой проволоки.

Собственно, это и стало первым впечатлением для Имада, недвижно застывшего в ожидании распоряжений господина наместника, — свет… Прозрачный, хрустальный, звенящий тоненькой струной на грани слуха, и от того — еще более пронзительный.

А лицо мальчика было белым не только от природы и от того, что кожу ему тщательно высветлили, избавляя от приобретенного загара. Густые ресницы вздымались и опускались в каком-то неровном ритме, вздрагивали розовые приоткрытые губы и трепетали ноздри красиво очерченного носа… Пальцы — тихо, едва заметно — тискали и мяли символический кусок ткани, с грехом пополам прикрывавший его наготу от бесцеремонных придирчивых взглядов, и на материи оставались влажные отпечатки. Капелька пота медленно скользила по выступающей лопатке… Мальчик напряженно прислушивался, но отблески отчаяния позволяли сделать вывод, что он либо никак не может сообразить о чем идет речь, либо вовсе не понимает язык. А скорее и то и другое сразу!

— Того, у кого есть все, что только можно пожелать, — витиевато излагал гость, — неизбежно подстерегает пресыщение! Такова жизнь, что пресытиться можно самой изысканной пищей… Но есть приправа, которая никогда не теряет вкуса! И кто может сказать, что познал все, если не изведал очарования невинности?

— Так он еще не тронут? — хохотнул господин Аббас Фатхи аль Фоад, не поднимаясь с места.

Действительно! Имад отстраненно разделил удивление господина — мальчику было лет 13-ть уже, и прекрасен, как утренняя заря над горными вершинами Ливана. Хотя, возможно, что его поэтому и берегли, многократно умножая цену, а теперь решили воспользоваться оказией и преподнести жестокосердному, но жадному до наслаждений наместнику неслыханный дар?

— Скажу больше! — меж тем вещал гость, — я клянусь сединами своего отца и родовыми муками матери, что ни рта его ни входа не нарушало еще ни что и никто! И душа его невинна, как распустившаяся лилия, ибо он вырос в храме, пусть нечестивом, но должен был служить обряды богу, а не отдаваться желаниям мужской плоти…

Когда смысл речей дарителя проник в сознание Имада полностью, то молодость и горячая кровь все же взяли верх над вдолбленными правилами. Он затаил дыхание, едва переводя вздох, и уже с сочувствием взглянул на «дар» — все услышанное значило, что мальчишку никто не готовил ни к его нынешней участи, ни к тому, что случается с подобными ему в постели с мужчиной. Не удивительно, что мальчик едва в себе от страха! И судя по всему, его к тому же чем-то опаивали или окуривали…

Тем временем, господин Фоад все же соизволил встать и приблизился к своему подарку, резко вздернув ему голову, чтобы оценить изящную хрупкость черт. Мальчик дернулся, но тут же замер, задохнувшись, когда пальцы мужчины и воина сдавили ему шею под челюстью.

— Красив, невинен, и явно хороших кровей, — Фоад говорил так, как мог бы о любом из жеребцов в своей конюшне или псе. — Покорность же дело наживное! Что ж, ты заинтересовал меня!

Он обращался не к невольнику, а к своему гостю, разумеется. И кликнул слугу, чтобы тот позвал евнухов, а когда Имад впустил их, распорядился дабы его нового раба поселили отдельно от прочих наложников и не давали им знаться между собой. К тому же немедленно показали и подробно объяснили, что означает неповиновение господину.

Часть первая. Атия

Атия… Даже имени теперь не осталось! Мальчик сжался и сквозь тонкие ладони, закрывавшие лицо, прорвался даже не всхлип, а тоскливый жалобный вой.

Он не плакал, когда обитель сгорела дотла, — не все же погибли, убитые братья в Раю теперь, а страх он гнал от себя — его найдут, выкупят, в бою отобьют! Не плакал, когда в городишке у моря смеющийся кочевник впервые продал его презрительно поджимавшему губы перекупщику-греку: надежда жила, и потом, он ведь обучен грамоте и счету — такие умения должны цениться. Да даже если на грязную работу поставят, в обители быт тоже был куда как суров и послушания случались разные, не только книги игумену читал! Не плакал, когда его придирчиво вертели, щупали, в зубы заглядывали как коню, даже в срамных местах смотрели, — ему говорили, что Бог посылает всякие испытания, он молился и верил, что Господь и Святая Дева защитят его и спасут.

Еще сегодня утром он тоже не плакал. Хотя хозяин дворца, куда его привели и которому, как он понял, его подарили, перепугал мальчика до дрожи. Высокий крепкий мужчина годами был не стар, а двигался быстро, как дикий кот, так что несмотря на драгоценные одежды становилось ясно — он воин, а не изнеженный царедворец. Хищный жадный взгляд бросил в жар, только хватка на горле и удержала — ноги подкосились.

Атия… так изволит называть господин своего нового раба, а он раб и слово господина было исполнено, невольнику немедля красноречиво продемонстрировали, что это значит, что значит неповиновение даже в малой степени! Его долго вели куда-то — даже не вели, а скорее несли под руки, потому что перепуганный оцепеневший мальчик не успевал за тем, как бодро семенили ноги евнухов. Потом и вовсе тело отказалось слушаться…

Его предусмотрительно держали под руки. Пока давно обмякшего мальчика не стошнило прямо на себя едкой желчью — он не знал в чем было прегрешение несчастного юноши и было ли вообще то прегрешение — тем нагляднее оказался «урок»: малейшее неудовольствие, одно слово — и от него тоже останется лишь комок костей и сочащегося кровью мяса… Для раба не иной судьбы, чем слово господина. Ибо раб живет лишь дозволением господина и для того, чтобы исполнять волю господина. И до того дня, пока господин доволен им. А чтобы раб не забыл, кто теперь его хозяин, мальчишку там же бросили на лавку, стащили испачканные шальвары и раскаленное клеймо отметило нежное бедро личным знаком господина Фоада.

Жизнь раба — услаждение господина и счастье раба — в удовлетворении господина… — мальчик, которого отныне называли Атией, вздрогнул, и слезы снова поползли по щекам, насквозь пропитывая драгоценный шелк простыней.

Шелк… шелковые простыни на ложе. Тончайший шелк свободного одеяния струится с по-детски узких плеч. Шелковыми нитями самых причудливых и ярких цветов расшиты разбросанные везде подушки, пышные занавеси с витыми шнурами и даже драпировки на стенах. Лучшие платья его матери не были так богато украшены, как прозрачные шальвары, одетые на невольника дабы заинтриговать взор господина сокрытым под ними, или покрывало на широкой постели, предназначенной чтобы господин мог познать своего раба как пожелается!

Роскошной была клетка для диковинной игрушки, и золотыми оковы, дабы хозяин в тот же миг мог, не утруждаясь особо, пресечь сопротивление и облегчить надругательство! Камча и бархат, тяжелые складки тканой золотом и серебром парчи, чеканные лампы на изукрашенной сканью подставке… пол покрыт цветастым ковром, в котором босые ноги утопают по щиколотку. А золотые браслеты впору сравнить разве что с латной рукавицей брата! Руки поднять трудно, так тяжелы, и на ногах даже кожа местами сбита…

Браслеты — не украшение, тем более не защита, и сердце сжималось в предчувствии чего-то невыразимо страшного, ужасней чего и не бывает ничего на свете!

Атия очнулся уже в купальне, где евнухи тщательно вымыли его, не обращая внимания на жалкие попытки вырваться из чужих рук, с равнодушной бесцеремонностью трогавших его в самых стыдных местах. Под речитатив старшего из евнухов, диктующего правила поведения для невольника, все тело ему споро обмазали какой-то дрянью, похожей на глину, смыв вместе с ней и легкий золотистый пушок. И только когда его отвели в угол, уложив на скамью, подхватили под колени, широко разводя ноги, а еще один приблизился с чем-то, напоминавшим мех и попытался приставить горлышко к розовой звездочке ануса, мальчик понял, в каком смысле хозяин будет «познавать» его и в каком смысле он должен доставлять удовольствие господину…

Святая Дева! Да как же может такое быть?! — он не верил. — Этот коршун в человеческом облике будет тешится с ним, как с дурной женщиной, с блудницей?! Хуже — предаваясь не только разврату, но и мерзкому греху, ведь он — не женщина!

Но он раб этого ужасного человека, ошейник охватывал горло, бедро жгло тавро, и слуги «хозяина» сноровисто и привычно готовили его для поругания.