«Черные воды Васюгана»

Юлиус Вольфенгаут

.

ЧЕРНЫЕ ВОДЫ ВАСЮГАНА

.

воспоминания

Перевод с немецкого Елены Шахтариной

Благодарности переводчика:

Спасибо тем, кто помог сделать эту работу — Анне Дерман, Сергею Понимаеву, Анне Малышевой, Юкке Малеке и Веронике Шахтариной.

Ю. Н. Вольфенгаут со своей ученицей Леной Павлик (в замужестве Шахтариной), в память о своем учителе сделавшей этот перевод воспоминаний. Томск, середина 1980-х гг.

Из предисловия к немецкому изданию

Юлиус Вольфенгаут родился в 1913 году в Черновице. Еврейская семья относилась к немецкому культурному кругу, имевшему в столице Буковины под господством Австро-Венгерской монархии целый анклав, который расцвел в условиях мирного сосуществования русинов, румын, венгров, поляков, словаков, где национальная или этническая принадлежность воспринималась как второстепенный признак. (…)

Юлиус Вольфенгаут пишет и говорит на безупречном немецком языке. Немецкий язык заменил ему в ссылке родину, немецкая литература сопровождала его на всем пути. Даже в далекой Сибири были доступны выпуски московского издательства «Иностранной литературы», а также издания из ГДР. В Советском Союзе книги были невероятно дешевы. Это относилось и к книгам на немецком языке. Помимо классической немецкой литературы, Вольфенгаут мог похвастаться великолепной коллекцией книг по немецкой грамматике и DDR-журнала «Sprachpflege», который можно было купить всего за 10 копеек. Но все книги пришлось оставить в Сибири. Юлиус взял с собой только один «Словарь языковых трудностей». Этот словарь и здесь, в Регенсбурге, всегда у него под рукой.

В черновицкой гимназии Юлиус Вольфенгаут изучал французский, латынь, греческий, немецкий, итальянский языки. Румынский был главным как на уроках, так и в повседневной жизни и стал для юного Юлиуса вторым родным языком. Сегодня, в отличие от французского, он его совершенно забыл вследствие, как он считает, физического отторжения.

Напротив, русский стал для него вторым родным языком, со своей женой Августой он и сейчас в основном говорит на русском, в старости немецкий дается ей с трудом. Сразу после советского вторжения в Черновиц Юлиус стал брать частные уроки у преподавателя русского языка. Но по-настоящему изучил он его в ссылке, он саркастически называет это лучшим способом обучения: «Меня просто втолкнули в среду, что называется, говори или сдохни».

Вольфенгаут был в Томске не только педагогом, но и проводником немецкой культуры. Работая в школе с углубленным изучением немецкого языка, а также как лектор по немецкому языку в Томском университете, он нашел себе поле деятельности, которое ему было особенно по душе. Он стал членом клуба иностранных языков и читал там лекции о немецкой культуре и музыке, а в школе руководил «кружком музыки и немецкой литературы», на базе которого проводил декламационные вечера Гейне и Брехта; постановки гетевского «Фауста», «Kabale und Liebe» Шиллера, сцены из «Эмилии Галотти», «Разбойников» были показаны общественности. Волнующими свидетельствами почитания культурного наследия в изгнании стали мероприятия, посвященные Бетховену и Моцарту, которые организовал в Томске Юлиус Вольфенгаут.

Острая наблюдательность, гротеск, радость ситуационной анекдотичности при непоколебимой вере в ценность справедливости и правды — все это делает Вольфенгаута летописцем ссылки… (…)

Юлий Вольфенгаут писал свои воспоминания в 1990–91 годах в Томске. Он сделал пять рукописных экземпляров. Наибольшее беспокойство при выезде из России вызывало то, что рукопись могли конфисковать, как и резервные копии. Автор счастлив: Вольфенгауты были последними в очереди на самолет, и чиновник обратил внимание только на ценные вещи, не заметив простого мешка с рукописями. Так три из пяти экземпляров попали в Германию. Здесь автор, всегда стремясь к абсолютной правде до последней детали, дополнил свою работу, придал ей форму, в которой она могла бы быть опубликована.

Писательский талант автора проявился еще в Советском Союзе, когда он в 1976 году издал учебник по астрономии, о чем он пишет в своих воспоминаниях. Отдельные юмористические заметки публиковались в немецкоязычной московской газете, но копии этих документов не сохранились, ведь багаж не должен был превышать 20 килограммов.

Под заголовком «Черные воды Васюгана» воспоминания впервые печатались в 58 выпусках баварской газеты Регенсбурга с 12 апреля по 23 июня 1996 года. В следующем году, также в Регенсбурге, в издательстве газеты текст был опубликован как книга. При этом автор увидел, что его замысел воплотился не до конца: к примеру, примечания ради эффекта общедоступности были убраны. Его же цель состояла в том, чтобы собрать вместе документы, литературные свидетельства и тем самым придать своим воспоминаниям достоверность и несомненную подлинность. Продолжая неустанно работать, не изменяя основного текста, он дополнил его ссылками и примечаниями для более содержательного прочтения. Это издание включает в себя все авторские аннотации и ссылки. Изменено было только расположение биографических сведений об отдельных лицах. Сведения о друзьях детства, о товарищах по несчастью Вольфенгаут собирал на протяжении многих лет (до июня 2004-го); первоначально они прилагались как дополнение к рукописи и вводились в текст по мере их поступления. Для лучшей читаемости эта информация была размещена в книге в виде сносок.

Эпилог книги можно рассматривать как краткое резюме впечатлений и суждений автора об ужасах сталинского режима и системе коммунистического правления. Как жертва этого режима Юлиус Вольфенгаут однозначно имеет право на подобную оценку. Его настоятельное желание «не делать эпилог эмоционально подчеркнутым» было с удовольствием исполнено.

Вольфганг Бенц,

август 2004

ЧЕРНЫЕ ВОДЫ ВАСЮГАНА

Отцу, умершему в Карлаге, и матери, умершей от голода в деревне Сталинке

Воспоминания — это единственный рай,

из которого мы не можем быть изгнаны.

Мне 78. Я устал и расстроен… На северо-западе тонет чужое солнце и окрашивает небо пылающе-красным. «Будет ветер», — говорят в таком случае местные жители. 33 градуса в тени! Мог ли я себе представить, что в Сибири может быть такая непереносимая жара (в то время (!) она ассоциировалась у меня лишь со снегом и льдом)? Нагрелись даже внутренние стены нашего маленького бревенчатого дома! Мне снова предстоит бессонная ночь. Красноватые отблески наполняют комнату фантастическим блеском и заставляют убогую мебель отливать позолотой. Странные тени дрожат на раскаленной голой стене. На какое-то время я забылся, вглядываясь в них. В беспорядке проходят мимо размытые картины радостных и печальных дней, безмолвные фигуры кивают мне весело — а иногда задумчиво и с укоризной. Мой отец. Спокойного, серьезного взгляда его серых глаз я боялся больше, чем материнского нагоняя. Я чувствовал некий трепет перед этим вдумчивым честным человеком, который редко, очень редко, через легкое дыхание в шею — это должно было означать поцелуй, — проявлял свою любовь ко мне.

Когда-то существовал город, который назывался Черновиц[1]. В начале 20-х годов мы жили там на Мясницкой улице (Metzgerstrasse), немощеной, малооживленной. Из окна второго этажа я мог смотреть на большой заросший фруктовый сад, который тянулся до Французской аллеи (Franzosgasse), и когда мы — папа, мама и я — летом ужинали на балконе, вокруг нас порхали летучие мыши, привлеченные светом, — мама боялась их, — а из темного сада доносилось кваканье древесных лягушек. О, как визжали девчонки, когда мы, мальчишки, с лягушкой в руке гонялись за ними! Мы — это сын дворника Иоганчик Попович, я и на некоторой дистанции Сало Обервегер, который жил этажом ниже. У нас с Иоганчиком был «секрет» — вырытая в саду, хорошо замаскированная маленькая пещерка, в которой мы хранили гальку, болты, железки и прочий хлам, и сколько бы Сало ни пытался выведать нашу тайну, у него ничего не получалось.

Пан Богусевич, наш домовладелец, был раньше крупным помещиком и принадлежал к польской знати, к шляхтичам. Когда возраст стал поджимать, он обратил свое имущество в деньги, построил на них два больших доходных дома, а по соседству с ними — двухэтажную виллу. Мы, вшивые мальчишки, боялись неповоротливого человека со строгими чертами и грубым голосом, которым он подчас застигал врасплох, когда мы, сидя верхом на перилах, с быстротой молнии слетали вниз. Но его гнев быстро остывал.

Хуже сложились наши отношения с фрау Войтанович, которая жила на первом этаже и потому была невольной свидетельницей наших передвижений по двору. К сожалению, она совсем не разбиралась в спорте, и когда однажды мяч через открытое окно влетел в ее столовую, она не захотела принять во внимание, как мастерски наш вратарь сумел защитить ворота от углового удара. Хуже было то, что ее сынишка Любци (ласковая форма от Любомир) и его ровесник Рихард Цеттель, который жил на втором этаже напротив моей двери, время от времени имели наглость выступать против нас, старших мальчишек; за это им обоим, в конце концов, пришлось устроить хорошую взбучку. На рев Любцика тотчас со стороны противника была выставлена тяжелая артиллерия: в дверном проеме показался господин Войтанович, учитель черчения в русинской школе, и угрожающе помахал корявой тростью. В этой рискованной ситуации мы решили, что «осторожность — это лучшая часть храбрости», и бросились удирать во фруктовый сад, где, надежно скрытые высокой травой, забавляясь, наблюдали за безрезультатной вражеской поисковой операцией.