«Безумие Божье. Путешествие по миру гонений»

Ник Рипкен, Грегг Льюис

Безумие Божье. Путешествие по миру гонений

Nik Ripken and Gregg Lewis

THE INSANITY OF GOD:

A TRUE STORY OF FAITH RESURRECTED

© 2013 by Nik Ripken.

Перевод с английского Андрея Ядыкина

© Ядыкин А.А., перевод с английского, 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Пролог… а вы готовы?

Позвольте признаться сразу.

Я представился как Ник Рипкен. На самом деле меня зовут иначе, и весьма скоро вы поймете, зачем мне псевдоним. Но будьте уверены: и моя история, и люди, представшие в ней, самые настоящие. Многим из них по сей день грозит опасность. И именно их я хочу защитить, вот и изменил все имена в повествовании, а вместе с ними – и свое.

Моя история – правдивый рассказ о долгом и очень личном пути. И я делюсь ей вовсе не потому, будто намерен хвалиться героическими подвигами. На самом деле паломничество обернулось для меня суровым испытанием – и нескончаемой чередой промахов, ошибок, рассеянных блужданий и поиска пути во тьме. Наверное, лучше сказать так: история эта берет начало из одного истока – и завершается другим.

Впервые познав милость Божью, я принял ее всем пылом юного сердца. Моя вера была невинна и чиста; так верят дети. Рассказы о Божественной любви и о спасении, дарованном нам Богом, пленили мою душу. Читая в Библии о том, как возлюбил Бог мир, я осознавал, что и сам – часть мира. Когда мне сказали о Божьем даре спасения, я возжелал обрести этот дар. А стоило услышать о желании Бога наполнить мир благодатью Своею, и я тут же вообразил, что и на мне лежит личная ответственность за исполнение этой миссии. И когда я открыл Книгу Деяний и обнаружил в ней Божье желание охватить все земные народы, я в простоте душевной решил, что Бог отвел мне роль в этом деле.

В юности все было так просто и понятно: вот это Бог дает Своим людям; вот это Он им уготовил; вот этого Он от них ожидает, – и Его люди, конечно же, откликнутся с покорностью и доверием. Я не про то, будто сам всегда так откликался. Не всегда. Но путь был ясен: слушайся и доверяй. А усомниться в том, что слушаться надо, никто даже не думал.

Не знаю, сам ли я к тому пришел или кто подсказал, но я принял и другую идею: мне отчего-то взбрело в голову, будто покорность зову Божьему влечет за собой, как говорится, жизнь спокойную да сытую – и послушание мне как пастырю пойдет только во благо, а еще принесет немалый плод и даже позволит достичь успеха. «Покойнее всего, – не раз говорили мне, – средь воли Божьей». Звучало это правдиво, да и успокаивало.

Признаю: немало я удивился, когда много лет спустя вдруг понял, что в жизни моей – ни сытости, ни покоя. Меня как обухом по голове ударило, когда вся моя «жизнь в самоотверженной покорности» дала моему пастырству очень мало «благ». Что до плодов, их не было вообще. А слово «успех» с тем, чего я достиг, и рядом не стояло.

Может быть, средь воли Божьей правда тихо и спокойно, – но лучше бы повременить с такими фразами и подумать над тем, что такое безопасность и покой. Я чувствовал, что всей жизнью отвечал на зов Божий. Но вместо действенного пасторского служения; вместо явных плодов, рожденных усилиями; вместо того, что могло бы сойти за успех, меня ждали неудачи, душевная боль и полный крах.

Какой Бог дозволил бы такому случиться?

Этот вопрос подвел меня к грани отчаяния. Мне пришлось усомниться почти во всей своей вере – почти во всем, чему меня научили. Духовная борьба забирала все силы. А отчаяния я прежде не ведал.

Нет, духом я падал, бывало. Да и с юных лет мне не раз говорили, что без разочарований христианам никак. Но теперь было нечто иное – нечто, с чем я не сталкивался прежде, – и против него я был безоружен. Весь арсенал моей жизни оказался бесполезным против отчаяния. Я даже не мог выразить его словами. Словно ветхозаветный Иов, я знал, что «Искупитель мой жив», но не мог постичь, почему Он столь мучительно молчалив. Мне как воздух требовались ответы, но мои вопросы просто повисали в воздухе.

А правда ли Бог обещает Своим детям безопасность?

Всегда ли жизнь благосклонна к послушным?

На самом ли деле Бог просит нас жертвовать – и жертвовать всем?

Что происходит, когда наших самых благих намерений и идей недостаточно?

Действует ли Бог там, где нет выхода? И ждет ли Он, что мы присоединимся к Нему в таких ситуациях?

Мог ли я любить Бога и при этом жить так, как жил?

О чем говорил Бог, когда сказал: «Мои пути – не ваши»?

Неужели Он позволит пасть тем, кто любит Его всем сердцем? И если некто оборачивает падения праведных Себе во благо – так Бог ли это?

Моя вера явно надломилась. И настал час, когда я пришел на распутье. Что выбирать? Решу ли я довериться Богу, неподвластному мне? Пойду ли по доброй воле с тем, чьи пути столь отличны от моих? Стану ли вновь надеяться на этого Бога – с Его невыполнимыми требованиями и одним-единственным обещанием: «Я с вами во все дни»?

Рассказ о моем путешествии перед вами.

Прошу расслышать хорошенько: у меня нет ответов на все вопросы. Если честно, до сих пор не знаю, куда приведет моя дорога. Но уверен: эти вопросы стоит задать. И еще я уверен в другом: Бог – терпеливый учитель, хотя порой и требовательный.

Чем завершится мой путь, мне неведомо. Но одно знаю точно: начался он с полета в ад…

Ясное дело, я и в душе не ведал, куда мы летим – ну вот не значилось в наших планах полета остановки «Геенна».

И если честно, я еще много чего не знал, когда в 1992-м, в Найроби, ясным февральским утром вышел на бетонную площадку у ангара в аэропорту Вильсона и поднялся на борт двухмоторного самолета, летавшего под эгидой Красного Креста. Свою «бронь» я получил всего за десять минут до того – подошел к белому в летном комбинезоне (подумал, это пилот) и спросил:

«А куда летите?»

Он сказал, ему велено доставить лекарства в Сомали. Я приметил чуть в стороне от самолета небольшой штабель коробок, кивнул и спросил:

«Помощь нужна?»

«Помощь-то никогда не помешает», – ответил он.

Мы загрузили коробки в шестиместную кабину, я представился, объяснил, почему мне интересны его перелеты в Сомали и обратно, рассказал, что намерен предпринять, и наконец спросил:

«Может, подкинете?»

Он пожал плечами и как-то неуверенно кивнул:

«Туда-то я вас доставлю, не вопрос. А вот когда смогу забрать – уже не знаю. – График его был поневоле гибким – свои условия диктовали погода и военный конфликт. – Может, на той неделе получится. Или через одну. Или пара пройдет, а то и месяц. Тут такой бардак временами. Любые планы псу под хвост».

Сошествие во ад

В тот день, воспарив над зелеными плодородными холмами Найроби, столь идиллически отраженными в романе «Из Африки», мы пролетели над выжженной бурой землей северо-восточной Кении, над неприступными горами и пустынным югом Эфиопии и, наконец, спустились с небес прямо в ад – на разбомбленную взлетно-посадочную полосу аэропорта на пыльных окраинах Харгейсы.

В колониальную эпоху этот регион знали под именем Британского Сомалиленда. Харгейса была здешней столицей. Несколько лет тому назад тут провозгласили независимость, область самовольно отделилась от Сомалийской Демократической Республики, и президент Сомали, которому и так проблем хватало, велел авиации разбомбить второй по величине город страны и привести его к покорности.

Пара-тройка минут, и я понял, что в жизни не был в столь угнетающем месте. Мне и привидеться не могло чего-то хоть близко похожего. Вся полоса шла воронками и разломами, и если хоть какие и залатали, так только самые огромные и то на скорую руку.

Все мужчины, кого я видел, ходили с автоматами, и даже те, кто работал, автомата не снимали. Поодаль виднелся ангар; там я заметил женщин и детей. Они устало ковырялись в мусорных кучах: искали еду.

Крышу ангара искорежили взрывы; стен у него оказалось всего три. Внутри дремали двое сомалийских часовых – прямо на выстроенных штабелями ящиках с ручными гранатами, АК-47, минометными снарядами, фугасами и бог еще весть чем военным. Мне, дилетанту, показалось, что в этом арсенале, занимавшем метров двадцать в длину, пять в ширину и три в высоту, хватило бы огневой мощи на военный переворот в какой-нибудь немаленькой развивающейся стране. Может, он к тому и назначался.

Моим «такси» до Харгейсы согласился стать обладатель одной колымаги, и мы распрощались с командой из Красного Креста. Я поблагодарил за то, что подбросили, а пилот напомнил, что вернется неведомо когда, от недели до месяца, но о своем прилете сообщит в аэропорт. Или постарается.

Вся «мерзость запустения», представшая перед нами по дороге, никак не желала укладываться в моей голове. От города нас отделяло пять километров – эх, катить бы с ветерком! – но мы ползли, словно усталые черепахи, среди руин и разрухи. Возжелай я узнать, что стоит за словами раздираемый войной, – и образ вставал перед глазами, куда ни посмотри. Прохожие чаще всего просто бродили без дела и никуда особо не шли. Казалось, они бредут неведомо куда, безвольно, почти утеряв надежду. Водитель сказал, что семьдесят тысяч человек все еще называли этот измученный город своим домом. Еще я узнал, что во всей Харгейсе уцелело всего семь крыш.