«Конго глазами художника»

С. СЕДЕРГРЕН

КОНГО ГЛАЗАМИ ХУДОЖНИКА

SIGFRID SÖDERGREN

DANS MOT MÖRK BOTTEN

Stockholm, 1964

Перевод co шведского

Л. Л. ЖДАНОВА

Ответственный редактор

С. Я. КОЗЛОВ

М., Главная редакция восточной литературы

изд-ва «Наука», 1972

ЗАПАХ МАНГО

На две пачки сигарет вымениваю плоды манго. И вот у меня в руках полная корзина. Своеобразный запах… Странно знакомый, будто событие, которое случилось вчера. Или сегодня. Или только что. А я уже успел его забыть.

Кусаю желтый сочный плод, и вдруг ни с того ни с сего меня разбирает смех. Смеюсь, смеюсь, и почему-то вспоминается маленькая зеленая курточка с черными пуговицами. На пуговицах — слоны.

В Дакаре надо было выгрузить три тысячи тонн цемента, и на борт нашего судна поднялась артель чернокожих грузчиков. Стоя на корме, облокотившись на поручни, я смотрел вниз, в трюм. Рабочие сновали взад-вперед, словно перемазанные мукой мураши, мешок ложился на мешок, и мало-помалу вырастала груда, которую грузовая стрела отрывала от палубы, относила в сторону и опускала на пристань. Через рельсы железнодорожной ветки рабочие тащили мешки в огромный пакгауз. Работа двигалась ужасно медленно, вяло. В неподвижном воздухе вспухали облака цементной пыли.

Зачем я тут торчу? От такого зрелища только в сои клонит. Бригадир грузчиков, багровея от злости, стоит на палубе и честит лодырей. Переводит взгляд на меня и безнадежно разводит руками. Ну, что ты с ними поделаешь.

Но вот по трапу поднимается пятерка привидений. В самом деле, какие-то немыслимые фигуры: с ног до головы в серой пыли, только глаза блестящие и черные, как антрацит. Садятся в кружок на палубе и начинают петь и хлопать в ладоши. И сразу темп работы меняется. Грузчики буквально оживают, подчиняясь ритму песни. Ноги пританцовывают мешки теряют вес. И бригадир уже смотрит веселее. Задолго до вечера разгрузка закончена, можно идти из Дакара дальше.

Пахнет земляными орехами. Судно окружают юркие лодчонки, нагруженные всякими диковинами. За сигареты нам предлагают копья, корзины с плодами, плетки из кожи бегемота. Подходит большой плот, до краев нагруженный людьми, котелками, узлами, и на борт поднимается дополнительная команда. Сорок человек пойдут с нами на юг, будут помогать с погрузкой и разгрузкой.

На чернокожих «боях» одежда, добытая на других пароходах. Кок, который будет стряпать им в пути, вырядился в старую шинель с высоким воротом и розовые кружевные дамские панталоны. Другой щеголяет в длинной ночной рубашке. Своего старшого они величают «хедмен», это небольшого роста важный господин в черном цилиндре, его отдельно подвезли на лодке собственные гребцы. На носу лодки и поперек кормы огромными черными буквами написано: «Веруй в бога».

Вот она, природа, которая будет меня окружать. Вот он, цвет вечной зелени. Я смотрю на лесистые гребни гор за Фритауном. Вершины закрыты тяжелыми серыми тучами: дождевой сезон.

Мои ранние детские воспоминания неизменно окрашены запахами и таинственностью удивительного мира, из которого возвращались мои родители. Память об интернате для детей миссионеров наполовину стерлась, но в ней прочно живет Конго. Правда, сейчас я как-то особенно остро чувствую себя шведом, словно Швеция облекает меня с головы до ног.

«Бои» говорят на пиджине, этом куцем английском языке, в котором всего две-три сотни слов. Живые, веселые ребята, они не прочь козырнуть фразой, подслушанной в прежних плаваниях. Когда они поднимались на пароход, один из первых, сияя всем лицом, крикнул на норвежском языке: «Я загорелый парень из Ставангера!» В списке штурмана он числится под именем Джон Африка. За ним следует Джо Горе Черного Человека.

Жарко, душно, полное безветрие. Море и небо — бесконечная, сосущая, серая, мерцающая пустота. Ленивый, медлительный прибой… В каютах полным ходом работает охлаждение, воздух сырой и липкий, как в темном подвале.

Миссионерскую станцию в Браззавиле я совсем не помню. Был слишком мал. (А то, что сейчас меня окружает. тоже Африка пли всего лишь застопорившая ток времени серая бесконечность?) 11о словам родителей, я любил лежать на полу, прижавшись щекой к доскам, так было прохладнее. Сейчас жарко, очень жарко. И я по себе чувствую, что приближается Конго. Словно возвращаюсь домой…

В Гвинейском заливе, на маленьком острове Принсипи с плантациями какао, один из «боев» упал в грузовой трюм и сломал себе хребет. Тут же, на острове, его и похоронили, и товарищи покойного, пели о вечном белом сиянии. Хедмен произнес надгробное слово. После похорон гроб, взятый напрокат, возвратили владельцу. Когда гроб опрокинули над могилой, тело со стуком шлепнулось на дно ямы.

В Лобиту, в Анголе, я сошел с парохода и на несколько недель застрял у своего хорошего друга из французского консульства. До конголезского порта Пуэнт-Нуар оставались всего сутки пути на пароходе местной линии. А меня одолела хандра. Зной, палящее солнце и зной… Утром только почистишь зубы в переливающемся росой консульском саду, как уже опять жарища начинается. Во второй половине дня дышать чуть легче, освещение становится мягче и выявляются красивые оттенки. Даже чересчур красивые, и закат, после которого сразу сгущается тьма, какой-то слащавый.

Чужой звук шаркающей поступи ночных прохожих… Они меня не замечают, хоть бы один голову повернул в мою сторону. Безучастные пальмы будто декорации на фоне неба, на ощупь жесткие и шероховатые. Африка уходит вдаль величественными складками, отгораживаясь от меня. Огромный материк, о котором писал Джозеф Конрад и который я считал своим. (Разве не было моего конголезского детства?) Баобабы, местный рынок, деревин в окрестностях города — конечно, все это интересно. Но открыта ли мне их суть? Разве справедливо, что мое стремление понять и быть понятым встречает только презрение? И я на все стал смотреть с зевком. Проснись, тоскливое окружение, яви мне что-нибудь! Не замыкайся в себя так упорно.

Дверь в Африку мне отворили женщины. Шествие чернокожих женщин, идущих по воду.

За городом протекала река, к ней они приходили на закате. Я без особого интереса провожал их взглядом. Калебасы[1] и головы словно четки на фоне неба. Вверх-вниз, подчиняясь певучему ритму.

Певучий ритм! Весь пейзаж живет, женщины не идут — скользят сквозь волнистый ландшафт, тела двигаются, будто в жидком масле, ловя и сглаживая неровности тропы. Влажно поблескивая, плывут в воздухе калебасы. Женщины весело говорят друг с другом и пересмеиваются, не поворачивая головы.

И я чувствую, что наконец-то напал на суть.

Перед стройкой напротив консульства сидел на ящике человек. Придет с утра пораньше и сидит целый день. Кругом стучали, колотили, и цветы гибискуса уныло поникали, наглотавшись пыли. Скрежетала бетономешалка, грузовики ездили взад-вперед и гудели, но ему ничто не мешало. Довольное лицо выражало блаженный покой.

Вечером, когда заканчивалась работа и шум стихал, он поднимался с места и уходил. Это повторялось изо дня в день.

ВСТРЕЧА С БОЛЬЮ

В Лобиту я заболел аппендицитом. Целую ночь, обливаясь холодным потом, корчился на кровати, будто червяк. Утром пришел врач-португалец и потискал мне указательным пальцем живот. Палец был украшен невероятно длинным ногтем, под которым скопилось немало грязи. Судя по всему, отращивать длинный ноготь на одном пальце было у португальцев модой; я видел такой же у секретаря консульства.

Врач прописал мне пузырь со льдом на живот и шампанское внутрь, ничего, кроме шампанского. Пить чайными ложками.

— Этот приступ скоро пройдет. Но в следующий раз!.. — Он устрашающе захлопнул свой черный саквояж.

— Но я через несколько дней уезжаю в Пуэнт-Нуар. Потом отправлюсь дальше, в глубь страны, буду писать в деревнях.

— Я бы вам не советовал это делать. Еще один приступ может оказаться роковым, если не будет врача, чтобы сделать операцию…

— Там есть знахари…

Он даже не улыбнулся.

— Кстати, будет совсем неплохо, если вы в Пуэнт-Нуаре ляжете в больницу. К тому времени воспаление спадет, легче оперировать. Я напишу вам заключение.

Он исписал целый лист бумаги с обеих сторон непонятными латинскими и португальскими словами.

— Передайте это врачу в Пуэнт-Нуаре, и все будет в порядке. Счастливо!

Через неделю я прибыл в Пуэнт-Нуар и решил сразу взять быка за рога. На шведской миссионерской станции мне рассказали, что в больницу недавно прибыл новый врач, который в свое время служил в войсках в Индокитае.

Я взял свое заключение и пошел в больницу. За письменным столом с горой бумаг сидел молодой еще француз, лет тридцати пяти, с худым, аскетическим лицом. У него был такой вид, словно ему все на свете осточертело; в корнях волос блестели капельки пота. Несмотря на ранний час, уже стояла жара. Окна были раскрыты, и пожелтевшая занавеска колыхалась в струе воздуха от огромного вентилятора под потолком.

— Бонжур, мосье доктор.

— Бонжур, мосье. Ну и пекло!

Он вытер лоб носовым платком. Я представился, объяснил, что у меня аппендицит, воспаление слепой кишки, и протянул ему заключение португальца.

— Аппендицит! Тре бьен! Очень хорошо!

Он сразу повеселел и принялся штудировать заключение. Долго стояла тишина. Кажется, почерк не очень разборчивый? Лоб врача прорезали озабоченные складки, наконец он пробормотал: «Ох уж эти португальцы!» — и отложил листок в сторону.

— Я не знаю португальского языка, по ничего, как-нибудь справимся.