«На земле сингалов и тамилов»

НА ЗЕМЛЕ

СИНГАЛОВ И ТАМИЛОВ

Kenneth М. de Lanerolle

SOUTHERN RIVER

Hansa Publishers Limited

Colombo, 1971

С. V. VelupiUai

BORN TO LABOUR

Olcott Mawatha

Colombo, 1970

Перевод с английского

И. В. СУЧКОВА

Ответственный редактор и автор послесловия

Ю. Н. МАСЛОВ

Спонсор книги — фирма «Грин СТ-91»

Телефон (095) 230 15 88

© Издательская фирма «Восточная литература»

ВО «Наука», 1992

Кеннет М де Ланеролл

Южная река

Я часто благодарю всевышнего за то, что прогресс обошел нас стороной. Бездушное поколение покупало и продавало земельные участки на берегу океана, ширилась сеть шоссейных дорог, призванных служить его интересам. На землях, покрытых девственными лесами, в горах, по склонам холмов теперь хозяйничает Его Величество Каучук, а в подчинении у него — механизированный транспорт.

Селение Синадхая, что в переводе значит «журчащая вода», — на удивление нетронутый уголок природы, невероятный анахронизм, островок старого мира, спокойствия и высокой нравственности, открытости и бесхитростности, тишины, еще не взорванной телеграфом и радио.

В Синадхае обычно никто не раздражается, если письмо опаздывает, и не спешит на деловую встречу. Неторопливое передвижение на буйволиной повозке по сельской дороге и на лодке в океане устраивает всех местных жителей.

В Синадхае протекает река Нилганга (Голубая река). Она берет начало на высоких холмах и у самой деревни образует порог — нагромождение отшлифованных временем камней, между которыми суетится вода. На ее поверхности играют солнечные зайчики. Слышится мерный шум, похожий на идущий вдалеке дождь.

В своих потаенных убежищах притаилась проворная речная рыба, а лань и известный своим пристрастием к древесной коре олень, поборов робость, торопятся поскорее напиться. Возле реки растет китхули, царственная индо-малайская пальма. А рядом посадки железного дерева, густолиственные вечнозеленые кроны которого отбрасывают мягкую тень.

Между стволами непролазные заросли вездесущего папоротника. Над водой нависают орхидеи.

Чуть поодаль от порогов журчащий поток превращается наконец в мощную реку, которая величественно течет по плодородной равнине. Вот здесь-то, ниже порогов, и раскинулась по обоим берегам реки наша деревня, обязанная им своим названием.

Вдоль левобережной части деревни бежит шоссейная дорога. Там стоят крикливые домики, крытые черепицей и с оконными рамами цвета индиго. Тут расположена и базарная площадь, некогда знаменитая своим гудроновым покрытием, но теперь она изрыта и прорезана колеями. На берег выброшены две лодки. Их приспособили под жилье, а привязанные цепями к деревьям утлые долбленки дополняют картину общего неприглядного антуража. Здесь много тощих беспризорных собак. Они уныло бродят вдоль берега в поисках пищи и незлобиво лают на играющих в закоулках голых ребятишек.

Действительно, зрелище это довольно непривлекательное. Чтобы проникнуться атмосферой, нужно пройтись вдоль правого берега реки, посидеть на уроке в сельской школе, который проходит под развесистым деревом, сходить в храм, понаблюдать за юными верующими, когда они прутиком изображают на песке ритуальные знаки.

Конечно, можно совершить прогулку в повозке, чтобы полюбоваться буйно цветущими зарослями у обочины дороги или просто подремать под скрип колес и звон колокольчика на шее вола. Но не менее приятно побродить пешком, подняться на холм и оттуда насладиться видом на лоскутный зеленый ковер равнины, подышать чистым воздухом и прислушаться к монотонному шуму стремнины.

Хорошо прогуляться по узеньким, поросшим травой дорожкам. Кое-где от них отходят тропинки, ведущие через сады к окраине деревни. Там под голубым небом раскинулись поля, начинающиеся прямо от стен уютных коричневых коттеджей.

Если вы захотите опустить руки в быстро текущую речную воду, как это обычно делаю я, то увидите неизвестных вам рыб, которые выстроились, возбуждая у вас любопытство, против течения. Постойте немного в воде в дождливую погоду в саронге[1], подвернутом выше колен, и увидите рыбешек, снующих у ваших ног, а на деревьях — диких голубей, вдохнете запах мха и листьев, облезлой коры и поймете, что мир прекрасен!

НОЧЬЮ И УТРОМ

Ночь всегда здесь наступает внезапно, словно неожиданно закрывается дверь к свету. Что такое ночь? Это время, когда нет солнца. А у нас тут нет даже электрических лампочек, не говоря уже о неоновых фонарях, чтобы искусственно продлевать день. Люди ложатся спать, как только замолкает птичий гомон и возвращается с лугов скотина.

Но для нас, детей, перед сном наступает время сказок. Мы моем ноги, меняем уличную одежду на ночную, гасим светильники в бутылках, кроме одного, стелем циновки и ставим стул для кого-нибудь из старших. Теперь все готово.

С нами всегда находятся пожилые родственники — тети и дяди. Они коротают вечера с теми, кто в силу долга или по любви постоянно поддерживает с ними тесные связи. Словно тени бесшумно двигаются они по дому, где пользуются заслуженным уважением, но практически не принимают никакого участия в делах семьи. Лишь по вечерам, когда наступает время сказок, они оживают, и это чудо, которое происходит с ними, творим мы, дети.

Мы садимся в кружок, тесно прижавшись друг к другу, и ждем удивительных историй, которые текут плавно, словно сами собой, из уст взрослых и никогда нас не утомляют. Это и сказки про зайца и черепаху, и притчи из джатак[2], и легенды, а также смешные рассказы про шутов, правителя южноиндийского княжества Андхра и неизменные анекдоты из жизни великого глупца Махадхемутхи и его незадачливых дружков.

Коварная возлюбленная сказочного героя Гамаралы не вызывала у нас возмущения, не испытывали мы ужаса и тогда, когда кровожадный злодей начинал орудовать кухонным ножом, а упоминание о подзатыльнике как единственном средстве от неизвестных недугов и болезней казалось нам очень смешным. Мы внимательно слушали и дружно хохотали, когда же наконец ложились спать, то тут же забывали обо всем на свете.

Но ночь не вечна. Легкое от едва заметного ветерка шевеление ветвей деревьев — и листья понемногу сбрасывают на землю росу. Тают облака, рассеивается темнота, медленно встает солнце, возвещая о наступлении нового дня, и он вступает в свои права, неся с собой тепло и многообразие жизни.

Первыми о смене ночи и дня возвещают птицы. Вот закричал петух, и его тревожный крик пробуждает ото сна других пернатых. Засуетились вороны. Черноголовые иволги, пристроившись на вершинах деревьев, чистят свои перышки, ласточки стремительно кружат над низкорослым кустарником, а дятел своим клювом испытывает прочность ствола фикуса. Воробьи упрямо носятся вокруг облюбованных ими домов. Гигантская стая пестрых птиц облепила дерево. Они прыгают с ветки на ветку и громко щебечут. Что-то ищут в траве майны, фазан же с важным видом индивидуалиста-добытчика упорно изучает былинку за былинкой и довольно ворчит, когда в конце концов находит вожделенную улитку. Одна лишь славка-пересмешник всегда беззаботна: вращается словно в ритуальном танце, сопровождая его утренним песнопением. И все это — только для самой себя, без оглядки на зрителей или слушателей, воистину баловень природы!

ТИХИЙ УГОЛОК

Я хорошо помню это уютное местечко неподалеку от дома. Здесь Голубая река огибает скалу, а затем величественно течет по маленькой долине. Там по обоим ее берегам тянутся, создавая радующую глаз мозаику, рисовые поля. Далее у подножия беспорядочно теснящихся холмов растут кокосовые пальмы, а за ними синяя горная гряда сливается с небом. Воздушное пространство создает иллюзию некоего неприступного бастиона, на который надвигаются грозные облака муссона, но, побежденные, тут же тают.

Иногда, когда мне хотелось побыть одному, я уходил по лесной дороге в этот уединенный уголок. В ветвях дерева, возвышающегося на уступе скалы, был сделан настил. Когда-то на нем проводил ночиземледелец, чтобы уберечь от диких зверей урожай на своем участке земли, расположенном прямо под деревом.

Этот настил — свидетель бренности наших суетливых потуг. Искусная рука сооружала его основательно, и хотя он и поскрипывал на ветру, доски скреплены настолько надежно, что казалось, будто настил, даже брошенный человеком, не подвержен воздействию времени.

Там был тайник, где хранились удочки, леска, спрямленный обломок железного обруча для копки червей, старый столовый нож и другие принадлежности, дорогие сердцу юного рыболова. Червяков было много в сыром иле, нанесенном рекой, и я безжалостно насаживал эти нежнейшие создания на крючок своей удочки. Иногда на приманку неожиданно клевал угорь — натянет удочку как струну, а затем сорвется и уйдет в глубину. А вот ленивому большеголовому и мелкотелому бычку не уберечься от моей наживки.