«В ритмах Черной Африки»

Либуше Киндрова

В РИТМАХ ЧЕРНОЙ АФРИКИ

Libuše Kindrová

RITMY ČERNÉ AFRIKY

Praha, 1980

Редакционная коллегия

К. В. МАЛАХОВСКИЙ (председатель), Л. Б. АЛАЕВ,

А. Б. ДАВИДСОН, Н. Б. ЗУБКОВ, Г. Г. КОТОВСКИЙ,

Р. Г. ЛАНДА, Н. А. СИМОНИЯ

Перевод с чешского

И. МАЧУЛЬСКОЙ

Ответственный редактор и автор послесловия

Э. С. ЛЬВОВА

Фото Д. КИНДРОВОЙ

© Libuše Kindrová, 1980.

© Перевод, примечания и послесловие:

Главная редакция восточной литературы

издательства «Наука», 1985

ГОРОД НА ПОБЕРЕЖЬЕ

Конечная остановка — Ломе

Я ехала в Того… Африка не была для меня «незнакомкой»: несколько лет назад, как и теперь, я сопровождала мужа в Алжир, где ему предстояло работать тренером. На этот раз — в Того, на юг, через Сахару.

До столицы Тоголезской Республики — Ломе — весь перелет с двумя посадками занимает девять часов.

В самолете я оказалась рядом с красивой элегантной блондинкой с букетом желтых хризантем. Я поинтересовалась у нее, не летит ли она в Ломе, но она, оказывается, направлялась в Ниамей, в Нигер.

— Вы не француженка?

— Я полька, — ответила она, улыбаясь.

Ее муж — геолог, работал в Нигере, сама она стоматолог. Поймав мой взгляд, брошенный на цветы, она объяснила:

— Вчера у мужа был день рождения. Везу ему из Варшавы хризантемы. Он любит эти осенние цветы, хотя в Африке сейчас и не осень.

Она впервые летела в Западную Африку.

Сначала наш вылет из Парижа был отложен на полчаса. Затем стюардесса с милой улыбкой попросила нас покинуть самолет: сотрудники аэропорта объявили забастовку.

Из внушительного стеклянного здания аэропорта «Шарль де Голль» мы прошли через запасной выход и окунулись в холодную, неуютную ночь. Женщины, приготовившиеся к встрече с африканской жарой, уже переоделись в легкие платья и блузки и теперь дрожали от холода, дети плакали. Дул пронизывающий ветер, начинался дождь. Прошло немало времени, прежде чем показались огни автобусов. Пассажиры с детьми и многочисленной ручной кладью бросились на штурм машин — казалось, от этого зависит их жизнь.

Когда мы добрались до гостиницы, полька с грустью посмотрела на измученные хризантемы и отдала их шоферу:

— Для вашей жены!

— Но у меня нет жены, — возразил он.

— Так выбросьте их! — крикнула она на этот раз по-польски.

— Спасибо, мадам, — ответил шофер, вежливо улыбаясь.

Номер, в котором нас поселили, был роскошно обставлен. Ничего не забыли, даже цветной телевизор внушительных размеров, хотя в эти часы он был ни к чему. Мы с большим удовольствием были бы уже где-нибудь над Сахарой. Этот комфорт представлялся нам сейчас излишним и не радовал.

— Вы думаете, мы доберемся до Африки? — спросила расстроенная полька.

В шесть часов утра пассажиры собрались в ресторане, ожидая результатов переговоров с бастующими. Видимо, все кончилось благополучно — в десять часов мы уже сидели в самолете. И вот зазвучала музыка, сопровождаемая гулом моторов, и наш «Боинг» отправился в далекий путь.

Первая посадка в Ниамее. Я вышла из самолета попрощаться со своей спутницей. Меня обдало таким жаром, что стало нехорошо. Я была несказанно рада, когда вновь очутилась в салоне самолета, и теперь ждала Ломе с некоторым опасением.

Мы приземлились в полной темноте. Стемнело в одно мгновение, как будто кто-то повернул выключатель. Как только самолет подрулил к белому, ярко освещенному зданию, из него вышла группа встречающих.

Начались долгие представления и приветствия. От десятков черных улыбающихся лиц у меня закружилась голова: голоса доносились откуда-то издалека. Я едва держалась на ногах. Духота была нестерпимой. Муж взял меня под руку и протянул платок, чтобы я вытерла мокрое лицо.

— Мне это знакомо, — сказал он, — ты привыкнешь.

Наконец процедура приветствий была закончена, и процессия двинулась к выходу, где стояла вереница автомашин. Но все ждали, пока мы сядем в белый «Рено», на котором сбоку большими черными буквами было написано: Ministère de la jeunesse de la culture et des sport — volleyball[1].

Шофер, молодой стройный мужчина, любезно открыл дверцу машины, приглашая садиться.

Окрестности аэродрома походили на большой парк с хорошо освещенными асфальтированными дорожками, цветочными клумбами и густыми пальмами. Прямо напротив аэровокзала стоял большой стенд. На нем — портрет тоголезца в белой фуражке, с энергично поднятой головой и выдвинутым подбородком.

— Это генерал, — сказал муж.

— Президент?

— Здесь все его называют генералом, — ответил муж.

От аэропорта до города около восьми километров. Шофер ехал быстро, как будто боясь, что его обгонят. Вскоре мы уже проезжали темные улочки предместья столицы, освещенные тусклыми масляными лампочками, которые вызвали у меня легкую грусть. Это торговки, сидевшие вдоль улиц, освещали свой товар.

Наконец мы очутились на светлых и прямых улицах с протянувшимися вдоль них аллеями. Это был фешенебельный квартал. Административный, правительственный, европейский. Все эти определения годились для него. Здесь размещались банки, отели, министерства, представительства, бывший губернаторский и новый президентский дворец. Белые современные здания окружала сочная зелень ухоженных разнообразных тропических растений, с рядами прелестных стройных пальм, развесистых платанов и эвкалиптов, с английскими газонами и клумбами цветов.

Дом, который на время должен был стать нашим, стоял на одной из таких красивых улиц, названной именем генерала де Голля, на взморье.

Жизнь вокруг нас

Это был красивый двухэтажный дом на опорах. Так здесь в свое время строили жилища европейцы. Внизу между опорами — стоянка для автомашины, откуда открытая лестница ведет в квартиры на разных этажах. На каждом их две. В квартире лоджия с раздвигающимися дверями, что увеличивает жилую комнату на ширину балкона. То, что в нее можно заглянуть с улицы, никого не смущает. На окнах алюминиевые жалюзи, которые сами поднимаются в зависимости от направления ветра, вечером мы их закрывали, как ставни. В спальне такие же жалюзи, только стеклянные. В окно спальни вмонтирован кондиционер, который не только освежает воздух, но и сушит его. Он работает беспрерывно, и из тонкой трубочки, как из желоба, течет тонкая струйка воды. Это хорошее устройство, даже несмотря на его постоянный гул — и днем и ночью. Конечно, самым ценным здесь был холодильник огромных размеров, без которого жить в тропиках трудно, хотя я знала, что такую роскошь могут позволить себе далеко не все. В спальне над деревянными кроватями, были укреплены москитные сетки: спишь как бы под балдахином или, точнее, в палатке из тонкой сетчатой ткани. Впервые увидев это укрытие, я поверила, что в Того действительно много комаров. А когда мой муж зажег в квартире курильницу и я начала задыхаться и кашлять, то уже всерьез стала опасаться, чтобы это маленькое чудовище не наградило кого нибудь из нас малярией. Потом постаралась успокоить себя тем, что в нашей жизни в Того это будет не самое большое неудобство. Вскоре я увидела, как через всю квартиру протянулись дорожки черных и красных муравьев, а по стенам и потолку без всякого стеснения и страха носились маленькие ящерицы. Сначала они меня раздражали, но потом я к ним привыкла.

Улица от нашего дома вела к отелю «Бенин» на берегу океана, который находился всего в каких-нибудь двухстах метрах от нас — и днем и ночью мы слышали шум прибоя. Над нами жил немецкий инженер, работавший в порту. Это был немолодой человек, и жил он, в общем, замкнуто. Часто из его окон доносилась музыка. Встречаясь, мы здоровались, он всегда вежливо уступал дорогу, этим наши контакты и ограничивались. Другие соседи — румынский тренер по гандболу, его хозяйство вела красивая чернокожая служанка, и врач-француз с семьей. Он был экспертом одной из международных организаций по вопросам гигиены.

С противоположной стороны дома размещалась тюрьма. Ничем не примечательные, обычные низкие бараки: ни решеток на окнах, ни колючей проволоки, ни высокого забора и сторожевой башни. Заключенных можно узнать только по белым майкам с буквами PL, что значит «prisonnier Lomés»[2]. У тюремной охраны не было формы. Они выделялись лишь тем, что были обуты и вооружены. Утром заключенные выстраивались перед бараками и отправлялись подметать улицы. Или же их уводили в суд. Все совершалось спокойно, без происшествий. По возвращении в камеры заключенные устраивали и для себя, и для тех, кто мог их слышать, послеполуденный или вечерний концерт. Музыкальными инструментами служили миски, банки — словом, все, что было под рукой и что могло издавать какой-то звук. Когда я впервые услышала этот шум, то решила, что в тюрьме произошел бунт. Ничего подобного. Часовые оставались спокойными и вскоре даже начали покачиваться в такт ритмам необычных тамтамов.

К обеду сюда приходили женщины со своими переносными кухнями и бойко торговались с заключенными, предлагая им разнообразные блюда. Охрана не проявляла никакого неудовольствия и, судя по всему, не испытывала ни малейшего опасения, что кто-нибудь из заключенных совершит побег.

Когда я однажды сказала об этом нашему шоферу, он небрежно ответил:

— Зачем им убегать? Там вполне прилично. Ведь о них заботятся.