«Тундра не любит слабых»

Владимир Любовцев

Юрий Симченко

ТУНДРА НЕ ЛЮБИТ СЛАБЫХ

Главная редакция

географической литературы

М., «Мысль», 1968

Владимир Любовцев

Тундра не любит слабых

Здравствуйте, солнечные ночи!

Самолет летит на север

Говорят, литература отстает от жизни. Спорят о причинах этого печального явления. Разные они, эти причины, объективные и субъективные. Но главная, почему-то не принимающаяся критикой во внимание, — это способ передвижения, которым пользуются авторы. Горький исходил пешком пол-России, Чехов пересек Россию до Тихого океана на перекладных — и их путевые очерки с удовольствием читаем мы до сих пор.

Шутки шутками, но с изменением скоростей и высоты полета пользоваться услугами аэрофлота людям любознательным стало неинтересно. Из иллюминатора ничего не разглядишь. Если даже земля не закрыта облачной пеленой, сквозь сиреневую дымку восьмикилометрового расстояния трудно любоваться красотами пейзажа, а тем более потом описывать их. Поэтому пассажиры, как правило, прилипают к окнам лишь на взлете и при посадке.

Не являясь исключением из этого правила, я смотрел на удаляющуюся землю и с облегчением думал: «Наконец-то все позади!» И сомнения шефа в необходимости моей командировки, и долгие споры с женой возле раскрытого чемодана (она готова была уложить все мои теплые вещи), и атаки многочисленных друзей, каждый из которых считал своим долгом облагодетельствовать меня советом или всучить «абсолютно необходимую», по его мнению, в путешествии на Север вещь. Мне даже показалось, что я узнал в понуро стоявшей особняком от других крохотной фигурке одного приятеля. Он, преисполненный самых добрых чувств, приволок на аэродром тулуп, добротный, сшитый на века, пропахший нафталином и тяжелый, словно надмогильная плита. Приятель пытался вручить мне этот тулуп, однако я был тверд в решении: лучше уж замерзну, превращусь в ледышку, чем буду раздавлен, расплющен этим тулупом…

Наконец земля исчезла за пеленой облаков. Оторвавшись от иллюминатора, я стал разглядывать своего соседа.

Рядом со мной сидел кряжистый старик с пышными длинными волосами и окладистой седой бородой, похожий на Коненкова. Откинувшись в кресле и полузакрыв глаза, он поглаживал голову большой красивой собаки, расположившейся у его ног. Я скоро узнал, что собаку зовут Паша, ей десять лет, что это редкая помесь борзой и немецкой овчарки. У Паши деликатная, тонкая морда. Она чем-то схожа с хозяином: то ли благородством внешнего облика, то ли какой-то чуточку старомодной воспитанностью, граничащей с чопорностью. При посадке бортпроводница, окинув старика неприязненным взглядом, сказала, что на собаку положено надеть намордник. Старик искренне удивился:

— На Пашу? Намордник? Простите, но…

Он произнес это с такой беспомощной растерянностью, что стало ясно: сама мысль кажется ему кощунственной. Нет, он не мог оскорбить Пашу намордником. Ведь это все равно что обидеть недоверием близкого человека.

Стюардесса, возможно, продолжала бы настаивать на строгом выполнении правил, однако пассажиры вступились за Пашу: она производила с первого взгляда впечатление очень благовоспитанной собаки, которая питает должное уважение к чужим икрам, облаченным в брюки и чулки.

Я оказался — в который уж раз! — плохим физиономистом. Мне думалось, что сосед имеет отношение к искусству. У него была явно артистическая внешность и манеры. Каково же было мое разочарование, когда оказалось, что он геолог. Разочарование не стариком, а собой. Иногда мне удавалось удивлять малознакомых людей, угадывая их специальность. И уж во всяком случае я был уверен, что геолога с художником не спутаю.

Взглянув в окно и ничего не увидев, я, чтобы завязать разговор, сказал, что тайга напоминает мне сверху пятнистую шкуру дальневосточного оленя: светло-зеленые точки свежей хвои на фоне темных, густых пятен старой. И что в искусстве важен, мол, закон перспективы: на масштабные полотна нельзя смотреть вблизи, надо отойти подальше. Словом, дал понять соседу, что кое-что смыслю в живописи, не совсем уж профан.

— Возможно, — согласился старик, — только, извините, я не видел дальневосточных оленей. Северных приходилось. И видел, и ездил, и ел. А вот дальневосточных— увы! — не довелось. На тайгу же и тундру сверху мало глядел, все больше по ним ходил…

Из дальнейшего разговора выяснилось, что сосед мой много лет прожил в Заполярье. Еще в тридцатых годах приехал сюда с одной из первых геологических экспедиций, исходил тысячи верст по тайге и тундре. Потом увлекся изучением вечной мерзлоты, долгое время занимался исследованиями в этой области, сейчас — на пенсии. И вот летит в знакомые места: тянет Север…

Боюсь, признаться, разговоров на ученые темы. Вроде бы не такой уж тупица, но явно гуманитарный склад мышления не позволяет мне постичь тонкости точных наук. Всегда неудобно перед собеседниками — инженерами ли, физиками, кибернетиками. Они добросовестно стараются популярно разъяснить вопросы, которые их заботят. Я не менее добросовестно пытаюсь уразуметь суть проблем, переспрашиваю по нескольку раз, опять выслушиваю объяснения, но понимаю с пятого на десятое. Я благоговею перед многотерпеливостью интервьюируемых мною. На их месте я давно бы послал к чертям непонятливого корреспондента, которому надо по три часа растолковывать азбучные истины, знакомые любому второкурснику технического вуза.

Поэтому я весьма осторожно спросил старика, каковы же проблемы вечной мерзлоты. В ответ услышал вдохновенную лекцию. Нет, не лекцию, пожалуй, а поэму, такую же образную, как речь Ивана Вихрова в леоновском «Русском лесе», но более лаконичную.

Я думал, что старый ученый будет говорить о вечной мерзлоте, употребляя самые негативные эпитеты, кляня ее и браня. До сих пор люди, от которых я слышал о вечной мерзлоте, именно так и поступали. Какими только эпитетами не награждали этот камень преткновения для северных строителей и шахтеров. Самый мягкий из них — «проклятая мерзлота».

А старик говорил о ней тепло и дружески. Я не собираюсь блеснуть сомнительным парадоксом: «о мерзлоте— тепло». Другое слово здесь не подходит. Так говорят о ребенке, который хотя и шалит, озорует, но душа-то у него хорошая, и сам он не такой уж плохой, каким его считают.

Ученый сосед мой говорил долго. Главное, что я уяснил, — вечная мерзлота может быть не только врагом, но и надежным другом человека, если он изучит и обратит на службу себе ее некоторые особенности. Уже сейчас в районах вечной мерзлоты (а она занимает четверть всей суши нашей планеты) созданы города, заводы, шахтные копры, проложены железные и шоссейные дороги. Ее прогрызают буры поисковиков-геологов. Земля здесь таит несметные богатства: от нефти и газа до золота и угля. Их можно взять, не столько поборов вечную мерзлоту, сколько поладив с нею, использовав ее слабые и сильные стороны. И бессмысленно выдвигать фантастические проекты о том, что можно сделать для изменения климата Арктики, уничтожения льдов полярных морей и вечной мерзлоты. Равновесие в природе нельзя нарушать. За это она потом мстит…

— Простите, пожалуйста, — вдруг оборвал себя старик. — Я, наверное, надоел вам своей болтовней.

— Нет, нет, что вы! — встрепенулся я. — Я ведь журналист.

Это можно было истолковать и так: «Говори уж, я привычный…»

Усть-Цильма

Еще в Москве, готовясь к поездке, я не один день провел в библиотеке имени Ленина, выискивая в старых книгах то, что могло оказаться мне полезным сегодня. Недаром же говорят, что порою новое оказывается просто прочно забытым старым. Поскольку первым пунктом в моем маршруте была Печора, я, естественно, перелистал все, что мог найти.

О Печоре российские летописи упоминают впервые в XI веке. Но заселение берегов этой реки русскими началось только при Иване Грозном. В грамоте 1542 года значится: «Се яз царь и Великий князь Иван Васильевич Всея Руси Ивашке Дмитриеву сыну Ластку дал на оброк на Печоре на Усть-Цыльме лес черный, а велел если ему на том месте людей зазывати и пашни пахати, а оброку было ему давати в нашу казну на год по рублю».

Недорого требовал царь с Ивашки, считая те земли бросовыми, но характерно, уже тогда велел «пашни пахати». Академия наук еще учреждена не была, и некому было тогда доказывать, что в тех северных краях хлеборобство невозможно по таким-то причинам. Это стали делать четыре века спустя.

А в XVI веке пришли на Печору русские мужики, подивились на могучие леса, на бескрайние заливные луга, где трава в рост человека. Поплевали на ладони, взялись за топоры да пилы, начали обживать сии места далекие.

Народу было немного, земли — вдосталь. Однако посевные площади росли медленно. К 1887 году, то есть через три с половиной века после начала освоения Печоры русскими, в крае возделывалось всего три тысячи двести пятьдесят десятин. Это и понятно. Архангельский губернатор князь Н. Д. Голицын писал в том же 1887 году, что на хлебопашество печорцы смотрят как на подспорье при других, более обеспечивающих их занятиях; главными были рыбная ловля и охотничий промысел. Сеяли только для себя, да и того хлеба было мало: в среднем собирали по два с половиной пуда на душу населения. Уже не из книг, а от стариков и старух в Усть-Цильме я узнал, что до революции в хлеб подмешивали сушеный мох, толченую кору рябины, опилки, из одной ржаной муки пекли только по праздникам.