«Португалия. Полная история»

Андрей Поляков Португалия Полная история

Серия «История на пальцах»

Дизайн обложки Александра Воробьева

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Ключевые даты истории Португалии

1,2 миллиона лет до нашей эры — появление первых людей на территории современной Португалии

XII век до нашей эры — прибытие на полуостров финикийских торговцев

VII–VI века до нашей эры — строительство греческих торговых поселений, начало колонизации прибрежных районов карфагенянами

219 год до нашей эры — вторжение римских войск

147–139 годы до нашей эры — антиримское восстание лузитанов под предводительством Вириата

I век до нашей эры — образование римской провинции Лузитания, в которую вошла территория современной Португалии к югу от реки Доуру

V век нашей эры — вторжение варваров

409 год — образование государства свевов

585 — включение государства свевов в Вестготскую монархию

711 — вторжение мавров, победивших вестготов и захвативших большую часть Пиренейского полуострова

718 — создание христианского государства в Астурии (Испания)

722 — победа христианских войск при Ковадонге (Астурия) — начало реконкишты (отвоевания) полуострова

868 — христианские войска отвоевывают у арабов город Порту

938 — первое упоминание в документах названия «Португалия»

1064 — христиане отбирают у мавров Коимбру

1096 — образование Графства Портукале, граф Анри — первый представитель Бургундской династии

1128 — битва при Сау-Мамеде, в результате которой власть от графини Терезы, наследницы Анри, перешла к ее сыну Афонсу Энрикешу, ставшему первым королем нового государства

1139 — победа Афонсу Энрикеша в битве при Оурике над маврами, после которой он начинает величать себя королем Португалии

1143 — договор между Афонсу Энрикешем и кастильским монархом Альфонсо VII о признании Португалии королевством

1147 — войска Португалии, усиленные крестоносцами, отвоевывают у мавров Лиссабон

1160 — основание замка Томар духовно-рыцарским Орденом тамплиеров

1179 — Папа Римский Александр III признает королевский титул Афонсу Энрикеша

1212 — победа объединенных войск королевств Кастилия, Португалия, Наварра и Арагон над маврами в битве при Лас-Навас-де-Толоса

1249 — конец реконкишты — у арабов отвоевана самая южная провинция Алгарве

1254 — в Лейрии впервые прошло заседание Кортесов — сословно-представительного собрания, в которое, наряду со знатью и духовенством, вошли горожане

1255 — перенос столицы из Коимбры в Лиссабон

1290 — создание в Лиссабоне университета

1290 — заключение конкордата с Ватиканом

1297 — признание Кастилией португальского суверенитета над Алгарве

1308 — перенос университета в Коимбру

1308 — торговый договор с Англией

1319 — разрешение Папой Римским автономии португальским рыцарским орденам

1319 — основание духовно-рыцарского Ордена Христа

1373 — подписание в Лондоне договора о «вечной дружбе и союзе» с Англией, остающегося в силе по сей день и считающегося самым древним из действующих документов такого рода

1384 — осада Лиссабона кастильскими войсками

1385, апрель — Кортесы в Коимбре провозглашают королем магистра Ависского ордена Жоау I — первого представителя Ависской династии

1385, август — битва при Алжубарроте, в которой португальские войска нанесли поражение кастильской армии

1386 — подписание Виндзорского договора о союзе в Англией

1411 — мирный договор с Кастилией

1415 — взятие марокканского города Сеута — начало заморской португальской экспансии

1418 — инфант Энрике Мореплаватель (Генрих Мореплаватель) становится правителем провинции Алгарве

1418 — открытие архипелага Мадейра

1420 — Энрике Мореплаватель возглавляет духовно-рыцарский Орден Христа

1431 — подписание «вечного мира» с Кастилией

1434 — экспедиция во главе с Жилом Эанешем заплыла за мыс Буждур (Бохадор) на территории современной Западной Сахары, который считался «концом Света»

1441 — прибытие первой партии африканских рабов, подхлестнувшее интерес португальцев к заморским экспедициям

1456 — открытие Островов Зеленого Мыса (Кабу-Верде)

1460 — португальские корабли достигают Серра-Леоа (Сьерра-Леоне)

1471 — взятие марокканских городов Арзила и Танжер

1470–1471 — открытие Сан-Томе и Принсипи

1482 — строительство на территории Ганы форта-фактории Сау-Жорже-да-Мина — первого европейского сооружения к югу от Сахары

1482–1486 — Диогу Кау достиг устья реки Конго, Анголы и Намибии.

1488–1489 — Бартоломеу Диаш достиг мыса Доброй Надежды

1494 — Тордесильясский договор с Испанией о разделе мира

1496 — изгнание из страны или обращение в христианскую веру евреев и мавров

1497–1499 — экспедиция Вашку да Гамы, обогнувшего с юга Африку и открывшего морской путь в Индию

1500 — открытие Бразилии Педру Кабралом

1506 — лиссабонская резня новообращенных христиан-евреев, в ходе которой, по оценкам, погибли от двух до пяти тысяч человек

1513 — первое плавание португальцев в Китай

1536 — введение инквизиции

1540 — первое ауто-да-фе (сожжение на костре еретика)

1540 — приход иезуитов

1543 — высадка португальцев в Японии

1557 — Китай отдает португальцам порт Макао

1572 — первое издание эпической поэмы Луиша де Камоэнса «Лузиады», ставшей главной книгой португальской литературы

1578 — поражение войска короля Себаштьяу в битве при Эль-Каср-Эль-Кибире в Северной Африке и гибель монарха, прервавшая Ависскую династию

1580 — вторжение испанских войск под командованием герцога Альбы и их победа в битве при Алкантаре

1580–1640 — пребывание Португалии в составе Испании

1588 — разгром британским флотом испанской «Непобедимой армады», отплывшей на покорение Англии из Лиссабона

1609 — голландцы отбирают у португальцев Цейлон

1622 — англичане отбирают Ормуз

1626 — португальский иезуит Антониу де Андраде совершает путешествие в Гималаи и Тибет

1640 — восстание против испанского владычества в Лиссабоне

1641 — заседание Кортесов в Лиссабоне, провозгласивших восстановление независимости Португалии

1642 — договор о союзничестве с Англией

1644 — победа над испанскими войсками в битве при Монтихо

1662 — бракосочетание инфанты Катарины с английским королем Карлом II

1665 — победа над испанскими войсками в битве при Монтеш-Кларуш

1668 — мирный договор с Испанией, официально признавшей независимость Португалии

1699 — прибытие в Лиссабон первой партии золота из Бразилии

1703 — установление португальского протектората над островом Тимор

1703 — два Метуэнских договора с Британией, превративших Португалию в английский протекторат

1704 — Португалия вступает в Войну за испанское наследство

1713–15 — Утрехтские мирные договоры, положившие конец Войне за испанское наследство

1716 — Папа Римский разрешает создание лиссабонского патриархата

1750 — Себаштьяу де Карвалью и Мелу, будущий маркиз де Помбал, входит в правительство

1755 — землетрясение превращает большую часть Лиссабона в руины, под руководством маркиза де Помбала начинается строительство нового города

1759 — всесильный первый министр маркиз де Помбал высылает из страны иезуитов

1777 — восшествие на престол Марии I и увольнение маркиза де Помбала

1779 — установление дипломатических отношений с Российской Империей, прибытие в Санкт-Петербург первого португальского посла Франсишку Жозе Орта Машаду

1780 — прибытие в Лиссабон первого российского посла графа Вильгельма Нессельроде

1787 — подписание торгового договора с Российской Империей

1807 — Наполеон приказывает закрыть португальские порты для английских судов

1807 — вторжение французских войск под командованием генерала Жюно

1807 — бегство португальского королевского двора в Рио-де-Жанейро

1807–1808 — «лиссабонское сидение» эскадры под командованием адмирала Дмитрия Синявина, оказавшейся в западне между французскими войсками и английским флотом

1808 — отступление французских войск под ударами англо-португальских сил под командованием Артура Уэлсли, герцога Веллингтона

1810 — решающая победа англо-португальских войск над французами в битве при Бусаку

1811 — французские войска уходят после трех провалившихся вторжений

1811–1820 — страной фактически правит британский командующий португальской армией виконт Уильям Карр Бересфорд

1820 — либеральная революция в Порту, которую совершают сторонники конституционной монархии

1821 — отмена Суда инквизиции и некоторых сословных привилегий

1821 — возвращение короля Жоау VI из Бразилии в Лиссабон

1822 — независимость Бразилии

1822 — принятие Учредительными кортесами радикальной либеральной конституции — первой конституции страны

1826 — король Педру IV дарует стране умеренно-либеральную Конституционную хартию, которая действует с небольшими перерывами до 1910 года

1828 — брат короля Мигел провозглашает себя абсолютным монархом, созывает традиционные сословные Кортесы и начинает борьбу с либералами

1832 — высадка армии либералов на пляже Минделу близ Порту

1832–34 — двоевластие — «война двух братьев» Мигела и Педру, в которой абсолютист Мигел терпит поражение, и монархия вновь становится конституционной

1834 — упразднение мужских религиозных орденов, их учебных заведений, монастырей, национализация их имущества

1836 — Сентябрьская революция, восстановившая действие радикальной либеральной конституции 1822 года

1838 — принятие компромиссной конституции, заимствовавшей положения основного закона 1822 года и умеренной Конституционной хартии.

1846 — крестьянское восстание Мария да Фонте

1846 — восстановление Конституционной хартии

1846–47 — гражданская война Патулея, в ходе которой сторонники хартии при поддержке войск Великобритании и Испании победили приверженцев радикальной конституции

1851 — заключение договора о торговле и мореплавании с Россией «на принципах справедливости, взаимности и полного равенства торговых флагов обеих сторон»

1851–89 — «Возрождение» — период активного стимулирования промышленного развития

1856 — открытие первой железной дороги от Лиссабона до Каррегаду

1869 — отмена рабства во всех колониях

1877–1879 — экспедиция офицера Алешандре де Серпа Пинту из Анголы до Мозамбика — от западного до восточного побережья Африки

1890 — кризис вокруг «карты розового цвета» — ультиматум Британской Империи, пригрозившей войной за притязания Португалии на земли между Анголой и Мозамбиком

1890–1891 — договоры с Великобританией, зафиксировавшие границы Анголы и Мозамбика в британском варианте

1891 — республиканское восстание в Порту

1892 — государственный дефолт (банкротство)

1895 — заключение Конвенции о торговле и мореплавании с Российской Империей

1908 — убийство короля Карлуша I и наследника трона инфанта Луиша республиканцами

1910, 5 октября — свержение монархии, бегство последнего короля Мануэла II на яхте в Великобританию

1910 — публикация законов о свободе печати и национализации церковного имущества

1911 — указ российского императора Николая II о признании Португальской Республики

1916 — Португалия вступает в Первую мировую войну на стороне Антанты

1917 — разрыв дипломатических отношений с Россией, где произошла Октябрьская революция

1917 — «Фатимское чудо» — неоднократные явления Богородицы трем пастушкам, положившие начало культу и паломничеству

1917–1918 — авторитарный режим Сидониу Паиша

1922 — первый перелет через Южную Атлантику, совершенный португальцами Гагу Коутинью и Сакадурой Кабралом

1926 — военный переворот генерала Гомеша да Кошты, положивший конец 16 годам политической нестабильности, за которые сменились более четырех десятков правительств

1928 — министром финансов назначен Антониу де Оливейра Салазар, сумевший за год укротить инфляцию и свести госбюджет с положительным сальдо

1930 — создан Национальный союз, во главе которого встал Салазар. В условиях запрета на деятельность партий на всех парламентских выборах получал 100 процентов мест

1932 — Салазар становится премьер-министром и остается на посту 36 лет

1933 — принятие конституции, провозглашение Нового корпоративного государства

1933 — создана политическая Полиция надзора и защиты государства

1936 — первых политзаключенных принял концентрационный лагерь Таррафал, созданный на острове Сантьягу (Кабу-Верде)

1939 — Договор о дружбе и ненападении с Испанией («Иберийский пакт»), зафиксировавший нейтралитет двух стран во Второй мировой войне

1939–45 — во Второй мировой войне нейтральная Португалия в начале помогает Германии, а в конце — США и Великобритании, предоставляя им базы на Азорских островах

1940, май — подписание конкордата с Ватиканом

1940, июнь — декабрь — Выставка Португальского мира, ставшая смотром достижений страны в первое десятилетие правления Салазара

1945 — Полиция надзора и защиты государства преобразована в Международную полицию защиты государства (ПИДЕ)

1946 — в Эшториле скончался чемпион мира по шахматам Александр Алехин

1949 — Португалия подписывает Североатлантический договор в качестве одного из членов — основателей НАТО

1949 — нейрохирург Антониу Эгаш Мониш становится лауреатом Нобелевской премии по медицине

1955 — Португалия становится членом ООН

1958 — президентские выборы, на которых единый кандидат оппозиции Умберту Делгаду официально набирает четверть голосов

1960 — вступление на правах основателя в Европейскую ассоциацию свободной торговли

1960 — побег 10 коммунистов, в том числе будущего генерального секретаря партии Алвару Куньяла, из тюрьмы в крепости Пенише

1961, январь — «Операция Дулсинеа» — захват оппозиционерами, которых возглавлял Умберту Делгаду, португальского круизного лайнера «Санта-Мария»

1961, февраль — начало национально-освободительной войны в Анголе

1961, апрель — заговор с целью госпереворота группы высших офицеров во главе с министром обороны Жулиу Ботелью Монишем.

1961, декабрь — армия Индии занимает находящиеся на территории страны с XVI века португальские анклавы Гоа, Диу и Дамау — начало крушения колониальной империи

1962 — попытка захвата под руководством Умберту Делгаду казарм пехотного полка в городе Бежа

1963 — начало национально-освободительной войны в Гвинее-Бисау

1964 — начало национально-освободительной войны в Мозамбике

1965 — убийство Умберту Делгаду в приграничном районе Испании агентами ПИДЕ

1966 — сборная Португалии по футболу становится бронзовым призером на Чемпионате мира в Англии, обыграв в матче за третье место сборную СССР

1968 — Салазара разбивает инсульт, премьер-министром становится Марселу Каэтану

1971 — 28 военных самолетов и вертолетов сгорели на авиабазе в Танкуш в результате диверсии организации Вооруженное революционное действие, созданной компартией

1973 — Гвинея-Бисау в одностороннем порядке провозглашает независимость

1974, 25 апреля — военный переворот, совершенный Движением вооруженных сил, поддержанный населением и получивший название «Революция гвоздик»

1974, 15 мая — временным президентом страны становится генерал Антониу де Спинола

1974, 16 мая — принятие присяги первым временным правительством во главе с премьер-министром Аделину де Палма Карлушем, в которое вошли коммунисты

1974, 9 июня — установление дипломатических отношений с СССР

1974, 18 июля — премьер-министром становится представитель левого крыла Движения вооруженных сил генерал Вашку Гонсалвеш

1974, 30 сентября — уход в отставку президента Антониу де Спинолы после неудавшейся попытки сместить правительство Вашку Гонсалвеша, президентом становится генерал Франсишку де Кошта Гомеш

1974–1975 — сотни тысяч португальцев возвращаются в метрополию из колоний

1975, 11 марта — попытка военного переворота во главе с генералом Антониу де Спинолой, после провала которой генерал бежит на вертолете в Испанию

1975, 14 марта — создание Революционного совета — высшего законодательного, исполнительного и судебного органа страны

1975, 25 апреля — выборы в Учредительное собрание, которое занялось разработкой новой конституции

1975, 25 июня — провозглашение независимости Мозамбика

1975, 5 июля — провозглашение независимости Кабу-Верде (Острова Зеленого Мыса)

1975, 12 июля — провозглашение независимости островов Сан-Томе и Принсипи

1975, 11 ноября — провозглашение независимости Анголы

1975, 25 ноября — подавление выступления левых военных, положившее конец революционному периоду и открывшее путь к евро-атлантической интеграции

1975, декабрь — Восточный Тимор оккупирован Индонезией

1976, 2 апреля — принятие Учредительным собранием действующей поныне конституции, в первой редакции которой целью провозглашалось построение социализма, а Революционный совет закреплялся как высший консультативный и контрольный орган страны

1976, 25 апреля — первые многопартийные парламентские выборы, премьер-министром становится лидер центристской Социалистической партии Мариу Соареш

1976, 27 июня — первые многопартийные президентские выборы, главой государства становится генерал Рамалью Эанеш

1979, 2 декабря — парламентские выборы, на которых побеждает альянс правых партий, премьер-министром становится лидер правоцентристской Социал-демократической партии Франсишку Са Карнейру

1980, 4 декабря — в авиакатастрофе погибает премьер-министр Франсишку Са Карнейру

1982 — первый из семи пересмотров конституции, упразднивший Революционный совет. В ходе пересмотров, последний из которых состоялся в 2005 году, основной закон был приведен в соответствие с реалиями рыночной экономики и другими требованиями ЕС

1985, 6 октября — на выборах побеждает Социал-демократическая партия, премьер-министром становится Анибал Каваку Силва, который остается во главе правительства до 1995 года

1986, 1 января — вступление в Европейское экономическое сообщество

1986, 16 февраля — Мариу Соареш побеждает на президентских выборах, став первым гражданским президентом за 60 лет

1992, 7 февраля — подписание Маастрихтского договора, положившего начало Европейскому союзу (вступил в силу 1 ноября 1993 года)

1994, 22 июля — подписание бессрочного российско-португальского Договора о мире и сотрудничестве в ходе визита в Москву премьер-министра Анибала Каваку Силвы

1995, 1 октября — на выборах побеждает Социалистическая партия, премьер-министром становится Антониу Гутерреш

1996, 17 июля — саммит португалоязычных государств в Лиссабоне, на котором создано Сообщество португалоязычных стран

1996, 14 января — социалист Жорже Сампаю побеждает на президентских выборах

1998, май-сентябрь — Всемирная выставка «Экспо-98» в Лиссабоне, главной темой которой стали океаны

1998 — лауреатом Нобелевской премии по литературе становится Жозе Сарамагу

1999, 1 января — начало функционирования Европейского валютного союза, в который среди 11 стран-основателей вошла Португалия

1999, 20 декабря — передача Макао (Аомынь) Китаю

2001 — создание Российско-португальской смешанной межправительственной комиссии по экономическому, промышленному и техническому сотрудничеству

2002, 17 марта — Социал-демократическая партия побеждает на парламентских выборах, премьер-министром становится ее лидер Жозе Мануэл Дурау Баррозу

2002, 20 мая — провозглашение независимости Восточного Тимора от Индонезии

2003, 16 марта — Жозе Мануэл Дурау Баррозу организует на азорской военной базе Лажеш встречу с участием президента США Джорджа Буша, премьер-министра Великобритании Тони Блэра и премьера Испании Хосе Марии Аснара, на которой было принято решение о вторжении союзников по НАТО в Ирак

2004, июнь-июль — Португалия принимает Чемпионат Европы по футболу

2004, 29 июня — Жозе Мануэл Дурау Баррозу, получив предложение возглавить Европейскую комиссию, объявляет об предстоящем уходе с постов премьер-министра и лидера Социал-демократической партии,

2004, ноябрь — Жозе Мануэл Дурау Баррозу становится председателем Еврокомиссии и остается на посту максимально возможный срок до ноября 2014 года

2006, 22 января — социал-демократ Анибал Каваку Силва побеждает на президентских выборах

2007, 26 октября — саммит Россия — ЕС в Мафре, на которой Россию представляет президент Владимир Путин

2007, 13 декабря — принятие в рамках португальского председательства в Евросоюзе Лиссабонского договора, заменившего не вступившую в силу конституцию ЕС

2008, 2 декабря — Криштиану Роналду получает первый из своих пяти «Золотых мячей» — ежегодный приз, вручаемый лучшему футболисту планеты

2010, 20 ноября — саммит Россия — НАТО в Лиссабоне, на которой Россию представляет президент Дмитрий Медведев

2011 — неспособность обслуживать госдолг, превысивший объем ВВП, вынудила прибегнуть к помощи ЕС, МВФ и Всемирного банка и в обмен на кредит три года осуществлять программу жесткой экономии

2016, 24 января — победа на президентских выборах кандидата Социал-демократической партии Марселу Ребелу де Соузы

2016, 10 июля — Португалия впервые становится чемпионом Европы по футболу, обыграв в финальном матче в Париже сборную Франции

2017, 1 января — бывший премьер-министр Португалии Антониу Гутерреш вступает в должность Генерального секретаря ООН

2019 — создание в Лиссабоне Португальско-российской торгово-промышленной палаты

2021, 24 января — переизбрание президента Марселу Ребелу де Соузы на второй срок

Правители Португалии

АФОНСИНСКАЯ (БУРГУНДСКАЯ) ДИНАСТИЯ (1096–1383)

граф Анри — 1096–1112

Тереза — 1112–1128

Афонсу I Энрикеш Завоеватель — 1128–1185

Саншу I Заселитель — 1185–1211

Афонсу II Толстый — 1211–1223

Саншу II Капюшон — 1223–1245

Афонсу III Болонский — 1245–1279

Диниш Землепашец — 1279–1325

Афонсу IV Храбрый — 1325–1357

Педру I Справедливый — 1357–1367

Фернанду Красивый — 1367–1383

Леонор Телеш, Беатриш (регенты) — 1383–1385

АВИССКАЯ ДИНАСТИЯ (1383–1580)

Жоау I Достопамятный — 1385–1433

Дуарте Красноречивый — 1433–1438

Афонсу V Африканский (до 1439 регентство Леонор Арагонской, 1439–1448 регентство инфанта Педру) — 1438–1481

Жоау II Совершенный принц — 1481–1495

Мануэл I Счастливый — 1495–1521

Жоау III Благочестивый — 1521–1557

Себаштьяу Желанный (с 1557 по 1562 регентство Катарины, с 1562 по 1568 регентство кардинала Энрике) — 1557–1578

Кардинал Энрике Целомудренный — 1578–1580

ФИЛИППИНСКАЯ ДИНАСТИЯ (ИСПАНСКИЕ КОРОЛИ) (1581–1640)

Филипп I Благоразумный (в Испании — Филипп II с 1556) — 1581–1598

Филипп II Набожный (в Испании — Филипп III) — 1598–1621

Филипп III Великий (в Испании — Филипп IV по 1665) — 1621–1640

БРАГАНСКАЯ ДИНАСТИЯ

Жоау IV Реставратор — 1640–1656

Афонсу VI Победоносный (до 1662 регент — Луиза де Гужмау) — 1656–1667

Педру II Миролюбивый (до 1683 — регент) — 1667–1706

Жоау V Великодушный — 1706–1750

Жозе I Реформатор (глава правительства — Маркиз де Помбал) — 1750–1777

Мария I Сострадательная — 1777–1792

Жоау VI Милосердный (до 1816 — регент, в 1807–21 в Бразилии) — 1792–1826

Педру IV Освободитель (в 1822–31 — первый император Бразилии) — 1826

Мария II Наставница (регент — Изабел Мария) — 1826–1828

Мигел I Узурпатор — 1828–1834

Мария II Наставница — 1834–1853

Педру V Обнадеживающий (в 1853–55 регент — Фернанду II) — 1853–1861

Луиш I Популярный — 1861–1889

Карлуш I Мученик — 1889–1908

Мануэл II Несчастливый — 1908–1910

ПРЕЗИДЕНТЫ ПЕРВОЙ РЕСПУБЛИКИ

Теофилу Брага (председатель Временного правительства) — 1910–1911

Мануэл де Арриага — 1911–1915

Теофилу Брага — 1915

Бернардину Машаду — 1915–1917

Сидониу Паиш — 1918

адмирал Жоау ду Канту и Каштру — 1918–1919

Антониу Жозе де Алмейда — 1919–1923

Мануэл Тейшейра Гомеш — 1923–1925

Бернардину Машаду — 1925–1926

Жозе Мендеш Кабесадаш — 1926

ПРЕЗИДЕНТЫ ВТОРОЙ РЕСПУБЛИКИ

генерал Мануэл Гомеш да Кошта — 1926

генерал Ошкар Кармона — 1926–1951

генерал Кравейру Лопеш — 1951–1958

адмирал Америку Томаш — 1958–1974

ПРЕМЬЕР-МИНИСТРЫ

Антониу де Оливейра Салазар (с 1928 — министр финансов) — 1932–1968

Марселу Каэтану — 1968–1974

ПРЕЗИДЕНТЫ ТРЕТЬЕЙ РЕСПУБЛИКИ

генерал Антониу Спинола — 1974

генерал Франсишку да Кошта Гомеш — 1974–1976

генерал Рамалью Эанеш — 1976–1986

Мариу Соареш — 1986–1996

Жорже Сампаю — 1996–2006

Анибал Каваку Силва — 2006–2016

Марселу Ребелу де Соуза — 2016–

ПРЕМЬЕР-МИНИСТРЫ

Мариу Соареш — 1976–1978

Алфреду Нобре да Кошта — август — ноябрь 1978

Карлуш Алберту да Мота Пинту — 1978–1979

Мария да Лурдеш Пинтасингу — 1979–1980

Франсишку Са Карнейру — январь — декабрь 1980

Диогу Фрейташ ду Амарал — 1980–1981

Франсишку Пинту Балсемау — 1981–1983

Мариу Соареш — 1983–1985

Анибал Каваку Силва — 1985–1995

Антониу Гутерреш — 1995–2002

Жозе Мануэл Дурау Баррозу — 2002–2004

Педру Сантана Лопеш — 2004–2005

Жозе Сократеш — 2005–2011

Педру Пассуш Коэлью — 2011–2015

Антониу Кошта — 2015–

Глава I От лузитан к графству португальскому

Иберы, финикийцы, греки, карфагеняне, кельты, лузитаны и прочие

Мраморный саркофаг величайшего поэта Португалии Луиша де Камоэнса белеет в полумраке монастыря ордена Иеронимитов, в нескольких шагах от могилы прославленного мореплавателя Вашку да Гамы, чьи подвиги он воспел. Всего сотня метров отделяет монастырь от монумента первооткрывателям, выполненного в виде корабля с туго надутым парусом, который устремил свой бег навстречу неизведанному. Чуть поодаль из вод реки Тежу вздымается сторожевая Вифлеемская башня. Отсюда 8 июля 1497 года флотилия Вашку да Гамы отправилась открывать морской путь в Индию.

Это — Приход Святой Марии Вифлеемской в Рештелу. Так до сих пор называется старинный район португальской столицы Лиссабона. С противоположного, высокого, берега реки на него взирает гигантская статуя Христа. К ней ведет километровый мост, до переименования в честь «Революции гвоздик» носивший имя диктатора Салазара. Здесь, как нигде, сплелись воедино древняя и современная история самой западной страны Европы.

В наши дни Португалия превратилось в скромное государство, по площади сравнимое с Тверской областью, но еще полвека назад она обладала обширными колониями, над которыми никогда не заходило солнце. Не Великая Британия, а крошечная Португалия первой создала мировую империю, раскинувшуюся на четырех континентах. Португальцы стали глашатаями и первыми творцами глобализации, чьи плоды, сладкие и горькие, мы пожинаем сегодня.

Четверть миллиарда человек, говорящих на языке Камоэнса в разных частях света, — достижение, которое внушает уважение и заставляет присмотреться попристальнее. Богатая история, изобилующая неожиданными поворотами и драматичными событиями, побуждает заглянуть в седую глубь веков и добраться до истоков и начала начал народа, который сумел оставить о себе память в самых удаленных уголках планеты.

Удовлетворение естественного любопытства не всегда оправдывает затраченные усилия. Редкая современная страна может похвастать тем, что большинство ее населения составляют потомки тех самых первобытных людей, которые в доисторические времена ступили на эту безлюдную в ту пору землю. Португалия, существующая как государство менее тысячи лет, не составляет исключения. По ее территории прокатилось столько волн древних мигрантов, что говорить о том, кто появился первым, можно только в качестве догадки или предположения.

Тем не менее, знакомство, пусть и краткое, с древнейшим периодом бытования людей на западной окраине Пиренейского полуострова будет полезным. Еще до наступления нашей эры в их среде возникали фигуры незаурядные, наложившие отпечаток на самосознание современных португальцев, и повлиявшие тем самым на ход дальнейших событий.

Колыбелью нации португальцы называют Лузитанию, то есть землю, населенную племенами лузитанов[1], или лузов.

Сначала территория обитания лузитан простиралась от реки Тежу до Кантабрийского моря, омывающего Пиренейский полуостров с севера, а затем — от реки Доуру до Гвадианы. С современной страной границы Лузитании совпадали лишь частично, к тому же она много раз меняла очертания, но уже в Средние века португальцы твердо веровали в то, что ведут свой род от этого полулегендарного народа. Закономерно, что главное произведение португальской литературы — эпическая поэма Камоэнса, опубликованная в 1572 году, получила название «Лузиады».

Пиренейский, или Иберийский, полуостров, отрезанный от остальной Европы грядой высоких гор, на карте выглядит однородным образованием, не предполагающим резких природных различий между регионами. Те, кто по нему путешествовал, знают, что в действительности у разных его частей есть четко выраженные особенности и в климатических условиях, и в рельефе, и в растительности. Природное своеобразие привело к делению на традиционные регионы, сохранившееся до нашего времени: Андалузия, Астурия, Кастилия, Каталония и так далее.

Если взглянуть на Лузитанию, то она так же, как сегодняшняя Португалия, занимала полосу, вытянутую вдоль западного побережья полуострова и омываемую Атлантическим океаном. Открытость «нашему морю», как называют океан португальцы, сформировала и природные особенности этой полоски земли, и черты характера населяющего ее народа, который дал миру столько известных мореплавателей и колонизаторов.

Португальская часть полуострова отличается от остальной климатом. Ее называют «влажной Иберией» в отличие от Испании, прозванной «Иберией засушливой». Реки, истоки которых находятся в Испании, достигая Португалии, становятся полноводными и судоходными. На границе их русла меняют направление и делают поворот, как бы указывая, что здесь начинается новая страна. Природа разделила полуостров на естественные регионы задолго до того, как он был поделен между двумя государствами ценой кровопролитных сражений.

Первые люди заселили Лузитанию больше миллиона лет назад, в эпоху палеолита — древнейшего периода каменного века, длившегося с начала использования каменных орудий до возникновения земледелия. Примерно 200 тысяч лет назад на полуострове появились неандертальцы, которые оставались там дольше, чем где бы то ни было еще. Последние исчезли меньше 30 тыс. лет назад.

Древние люди ютились в пещерах, кормились охотой и собирательством, умели делать только самые примитивные орудия, скалывая края камня и тем самым заостряя их. Но им не было чуждо и искусство. В 1990-е годы на севере Португалии, в долине реки Коа, были обнаружены самые древние из найденных в мире наскальных изображений. Сотни рисунков были выбиты на камне в период, отстоящий о нас на 22–10 тысяч лет. Наряду с лошадьми, козами и прочими известными нам животными, там представлены и вымершие. Например — туры.

Когда каменный век подошел к концу, в долине реки Тежу жили племена охотников и рыболовов, еще не знавшие земледелия, но уже использовавшие огонь для приготовления пищи. Примерно за 10 тысяч лет до нашей эры, с наступлением эпохи неолита, последнего периода каменного века, жизнь древних людей постепенно становится сложнее и разнообразней. У них появляются первые жилища и керамическая посуда, они начинают использовать гладко обработанные каменные инструменты, возделывать землю и выращивать сельскохозяйственные культуры, поклоняться культу предков, возводить в их честь величественные дольмены[2].

В разных частях полуострова дольмены не были одинаковыми. В конце этой эпохи, более чем за 2 тысячи лет до нашей эры, на полуострове уже можно было выделить различные регионы. На территории Лузитании существовал собственный уклад, получивший название западной мегалитической культуры. Эта культура отличалась от центральной и альмерийской мегалитических культур. Очевидно, примерно в это время начинаются процессы, которые в дальнейшем приведут к созданию отдельной общности и образованию португальского народа.

Каменный век сменил век бронзовый, завершившийся примерно к 800 году до нашей эры, а ему на смену пришел железный. В эпоху бронзы на полуостров начинают вторгаться народы из других частей Европы, а также из Африки.

Первыми, о ком сохранилось упоминание в письменных источниках, стали лигуры. Сказать об их пребывании на полуострове что-то определенное сложно. Известно лишь то, что они пришли с севера Италии и юга Франции. По древности с лигурами соперничают иберы, сведения о которых разноречивы. Некоторые ученые считают, что это выходцы с севера Африки, другие полагают, что название происходит от реки Эбро (Иберус), которая течет в Испании, третьи — что они являются кельтами. Иберы занимались сельским хозяйством, плавили металл, пользовались сохой и колесными повозками, имели письменность.

В XII веке до нашей эры до Пиренейского полуострова добрались финикийские[3] купцы, закрепившиеся вдоль побережья. Некоторые поселения разрослись и существуют до сих пор. Например, испанские города Малага, Севилья, Кадис.

Следом за финикийцами приплыли их извечные конкуренты — греки. В VII веке до нашей эры они начали обустраивать собственные фактории, оставив португальцам в наследство Алкасер-ду-Сал и некоторые другие портовые города.

Столетие спустя появились карфагеняне[4], которые также основали на побережье укрепленные поселения. В III веке до нашей эры в ходе Первой пунической войны с Римом, которую карфагеняне проиграли, они захватили большую часть полуострова, вознаградив себя за потерю Сицилии. От них Португалии также остались города, в том числе Портимау, первоначально названный в честь знаменитого полководца Ганнибала. Его древнее название дошло до нас в латинском варианте как Портус-Ганнибалис.

Местное население воспринимало финикийцев, их союзников карфагенян и греков как захватчиков, поэтому те не чувствовали себя в полной безопасности даже за стенами крепостей. Но конец карфагенскому господству положили еще одни пришельцы — римляне. Одержав победу во Второй пунической войне, они взялись за полуостров всерьез. Карфагеняне набирали там значительную часть воинов для своей армии, поэтому Риму ничего не оставалось, как образовать новую провинцию, подчинить ее, колонизировать и установить свои порядки.

В то время на территории Португалии проживали лузитаны и кельты, которые пришли на полуостров из Центральной Европы в VIII–VI веках до нашей эры, принеся с собой культуру обработки железа и строительства крепостей. На востоке и в центре Пиренейского полуострова кельты смешались с иберами, а на западе — с лузитанами, которые, по словам древнегреческого историка Диодора, были «самыми доблестными» из иберов.

В древности иберы и кельты воевали друг с другом…, однако затем прекратили распри и стали проживать совместно, заключая между собой браки, и вследствие смешения и получили такое название (кельтиберы).

Единым народом лузитан было назвать трудно. Они жили в поселениях, состоящих из характерных круглых домов, обнесенных стенами и располагавшихся на вершинах холмов. Жители каждого поселения считали себя независимым, отдельным племенем, во главе которого стоял собственный вождь.

Ученые до сих пор не уверены, как происходило смешение лузитан и кельтов. Кельтская культура была более продвинутой, поэтому логично было бы предположить, что лузитаны ее восприняли и «окельтились». Но, скорее всего, получилось наоборот. Немногочисленные группы кельтов, дошедшие до запада полуострова, со временем влились в местную иберийскую культуру.

В мирное время лузитаны занимались скотоводством, земледелием, охотой, поклонялись духам предков и не помышляли о единстве. Но когда надвигалась опасность, племена объединялись и избирали общее командование. В боях лузитаны проявляли себя отважными воинами. При обороне поселений сражались даже женщины[5].

Они носят выгнутый вперед небольшой щит двух футов в поперечнике, висящий на ремнях (так как у него нет ни колец, ни ручек). Кроме этих щитов, они вооружены также кинжалом или ножом. Большинство носит льняные панцири, только у немногих есть кольчуги и шлемы с тремя султанами, остальные же носят шлемы из сухожилий. Пешие воины носят также поножи; каждый воин имеет несколько дротиков; у иных есть копья с медными наконечниками.

Завоевать лузитан и подчинить их своей власти не удалось даже великому Карфагену. Но главные испытания ждали свободолюбивые племена впереди.

Рим предателям не платит, он их использует

Судьба полуострова вновь круто переменилась, когда в 202 году до нашей эры римские легионы во главе с консулом Сципионом Африканским в ходе Второй Пунической войны одержали над карфагенянами решающую победу в битве при Заме. Причем, на этот раз завоеватели утвердились надолго — больше, чем на половину тысячелетия.

Прежде чем начать устанавливать свои порядки и латинизировать новые земли, Римской империи пришлось серьезно потрудиться. Пиренейские народы отнюдь не горели желанием подчиняться чужеземцам. Рим объявил полуостров своей провинцией еще в 204 году до нашей эры, но реального подчинения смог добиться лишь два столетия спустя.

Чрезвычайные поборы и неумолимая жестокость римских преторов (…) внушали туземцам глубокую ненависть к римскому господству и вызывали частые восстания. Подавление их стоило римлянам огромных усилий.

Особенно запомнилось римлянам восстание, поднятое лузитанами под руководством Вириата. Про происхождение этого уроженца западной части Лузитании известно только то, что он родился около 190 года до нашей эры, в молодости был пастухом и отличался недюжинной силой и ловкостью. В 138 году до нашей эры лузитаны, возмущенные коварством римлян, которые, вопреки соглашению, уничтожили безоружных людей, решили отомстить и избрали его главнокомандующим своих объединенных сил. В последующие восемь лет отряды Вириата, насчитывавшие тысячи конных воинов, не раз громили войска преторов, проконсулов и консулов, посланные на усмирение непокорного народа.

В 141 году до нашей эры римляне после очередного тяжелого и унизительного поражения были вынуждены признать независимость Лузитании. Но от своих планов они отказываться не собирались.

Мирный договор заключил Сервилиан, после которого римское войско в провинции возглавил его брат консул Квинт Сервилий Цепион. Ему соглашение не понравилось, так как, по его мнению, оно было «недостойно римского народа». Цепион постоянно жаловался на документ, связывавший ему руки, и требовал от него отказаться. «И вот сенат сначала разрешил ему тайно наносить ущерб Вириату, в чем он найдет нужным, — сообщает римский историк Аппиан Александрийский. — Но так как Цепион все время надоедал и писал настойчивые письма, сенат решил расторгнуть договор и опять открыто вести войну с Вириатом».

Два года спустя римляне сумели нанести лузитанам поражение и вынудили Вириата вступить в переговоры. Он несколько раз посылал к Цепиону своих ближайших друзей — Авдака, Диталкона и Минура, но те обсуждали не только условия мирного соглашения. Во время переговоров римлянам с помощью щедрых подарков и заманчивых обещаний удалось подкупить послов, подвигнув их на убийство своего вождя.

«Вследствие забот и трудов Вириат спал очень мало и по большей части спал вооруженный, чтобы, проснувшись, тотчас быть готовым ко всему. Даже среди ночи его друзьям можно было входить к нему. Так и тогда, (…) подстерегши благоприятный момент, когда он только что заснул, вошли к нему в палатку, как будто по какому-то важному делу, и убили его, нанеся удар в горло, так как он был в доспехах; другого места для нанесения раны не представлялось. Никем не замеченные вследствие того, что рана была смертельной, убийцы бежали к Цепиону и потребовали наград».

Но вероломные соратники Вириата прогадали. Цепион послал их за наградой в Римский сенат и, будто бы, прибавил: «Рим предателям не платит» (Roma traditoribus non premia). Скорее всего, фраза, ставшая крылатой, была придумана позднее, но традиция приписывает ее данному эпизоду римской истории, а логика событий этого не опровергает.

В лагере Вириата не сразу осознали, что произошло ночью. Когда настало утро и в урочный час вождь не вышел из палатки, многие подумали, что он решил подольше отдохнуть. Наконец соратники, удивленные необычно долгим сном, вошли в палатку и увидели, что Вириат мертв. Лагерь погрузился в горе, переходившее в отчаяние и панику. Особенно страшило людей то, что они не могли понять, кто и каким образом совершил убийство.

По традициям лузитан, тело Вириата обрядили в лучшие одежды и сожгли на гигантском костре. Пока горело пламя, все воины — и всадники, и пехотинцы — в полном вооружении двигались вокруг огня и пели песни, прославлявшие подвиги вождя. Потом они насыпали могильный холм и совершили погребение[6].

Вириат оставил о себе память не только среди соплеменников. Аппиан называет его «самым крупным военным вождем среди варваров». Вождь лузитан не раз проявлял выдающуюся храбрость, стойко переносил лишения и опасности. При дележе добычи он был справедлив, отказываясь от большей доли, хотя все на этом настаивали, а то, что брал, раздавал особо отличившимся.

Как считали римляне, именно поэтому ему удавалось восемь лет возглавлять разношерстное войско, составленное из разных племен, и обходиться без распрей и бунтов. Подчиненные с готовностью выполняли его приказы и охотно участвовали в самых рискованных и опасных предприятиях.

После образования Португалии Вириат стал одним из ее символов. В его честь назвали улицу в Лиссабоне, а в 1940 году легендарному вождю поставили памятник в городе Визеу. Испания тоже не забыла знаменитого лузитана. В городе Самора, расположенном близ португальской границы, также есть памятник Вириату, а в Мадриде его именем названа улица.

После гибели Вириата в Лузитании время от времени продолжали вспыхивать восстания, но они не были столь масштабными. Лузитаны уже не столько боролись за независимость, сколько участвовали в борьбе враждующих римских партий.

В I веке до нашей эры они активно действовали в военном конфликте, разгоревшемся между сторонниками Луция Корнелия Суллы, захватившего власть в Риме, и Квинта Сертория, выступая на стороне последнего. Когда Серторий был убит, на его место заступил Гней Помпей Великий, которому, в свою очередь, пришел на смену Гай Юлий Цезарь.

Будущий знаменитый император и умиротворил, наконец, неспокойную Лузитанию. В 61–60 годах до нашей эры он прошел ее с войском от горной гряды Серра-да-Эштрела до Лиссабона, а затем на кораблях — до Галисии.

Цезарь получил наместничество в Лузитании (…); и хотя он мог без особого труда очистить землю от разбойников, которые, вероятно, всегда там существовали, а тогда вели себя тихо — но не пожелал делать этого. Он желал славы, подражая Помпею и другим предшественникам, которые в разное время обладали великой властью, и его стремления были вовсе не скромны; на самом деле, он надеялся, что если за это время добьется чего-то, то немедленно получит консульство и продемонстрирует огромные достижения.

Для Цезаря Лузитанский поход действительно послужил трамплином к верховной власти. Вернувшись в Рим, он удостоился триумфа, сумел развить успех и встать во главе империи[7].

Что касается полуострова, то завершил его покорение Октавиан Август. При нем за пару десятилетий до нашей эры в состав государства вошли северные пиренейские земли, до тех пор остававшиеся свободными. Под римлянами оказались все, кроме жителей небольшого горного района на северо-востоке, населенного астурийцами, басками и кантабрами.

В 38 году до нашей эры завоеватели поделили полуостров на провинции, одной из которых стала Лузитания. От этого года пошел отсчет цезарианской эры, которая продолжала действовать в Португалии до начала XV века. Лишь тогда римское летоисчисление заменили на привычную нам эру, которая берет отсчет от Рождества Христова.

Активная колонизация сопровождалась романизацией: насаждением римских институтов, порядков, обычаев, культуры, языка. Представление о том, каким был полуостров при римлянах, дают превосходные фрески Конимбриги — развалин города, расположенного рядом с современной Коимброй.

Квинт Серторий открыл в Оске (сейчас — испанский город Уэска) латинскую и греческую школы, при Октавиане Августе начали развиваться ремесла и промышленность. Возводились акведуки, веками исправно поставлявшие в города воду, возникали плавильные и кузнечные мастерские, в которых обрабатывалось железо, росло производство кирпичей, черепицы, керамических изделий. В сельском хозяйстве стали обыденными такие культуры, как пшеница и оливки, которые хорошо подходили для региона по климату, но до римлян большого распространения на полуострове не получили. Равно как и виноделие, которое тоже расцвело при новых правителях.

Строились мосты и дороги. Делали их по военной надобности. Риму требовалось быстро перебрасывать войска на подавление восстаний, чтобы твердо контролировать положение на окраинах новой провинции. Но всепогодные, мощенные камнем дороги сослужили и гражданскую службу. Они связали ранее изолированные части полуострова, способствовали развитию торговли, установлению социальных связей.

Политическое влияние тоже нельзя было не заметить. Населенные пункты делились на колонии, в которых проживали римские граждане и где все было устроено так, как в имперском центре. Но и в муниципиях, состоящих из местного населения, система управления и образ жизни старательно копировались с римского. Вернее, с того, который туземцы видели в колониях. Свободное население муниципий получало в ограниченном или даже полном объеме права римского гражданства и самоуправление.

Перемены коснулись и религии. Распространилось почитание римских богов, в их честь возводились величественные храмы, один из которых неплохо сохранился в португальском городе Эвора. С наступлением нашей эры появились христианские проповедники, ставшие провозвестниками католического будущего Португалии.

Наконец, римское владычество, привело к появлению португальского языка, на котором ныне говорят не только в Португалии, но и в Бразилии, Анголе, Мозамбике, Гвинее-Бисау, Кабо-Верде, Сан-Томе и Принсипи, Восточном Тиморе, Макао. Как и испанский, он возник на основе латыни.

Нашествие варваров, государство свевов, королевство вестготов

В 409 году нашей эры Пиренейский полуостров подвергся нашествию варваров. Римская империя трещала по швам. Буря докатилась и до ее западных окраин. Первыми вторглись аланы[8], свевы и вандалы, изгнанные со своих земель гуннами.

Аланы дошли до Лузитании, а свевы и вандалы — до современной северо-западной испанской провинции Галисия. Оттуда вандалы отправились на юг в Бетику, то есть в нынешнюю испанскую провинцию Андалузия и португальскую провинцию Алгарве, а затем переправились на север Африканского континента, где создали свое государство.

В 414 году разразилось второе нашествие. На сей раз, на полуостров наведались вестготы[9]. Правда, они пришли не как непрошеные гости, а в качестве союзников Рима, официально призванных метрополией на помощь для борьбы с другими варварами, но задержались надолго. Заключение договоров с варварскими племенами было в порядке вещей. Обычно такие соглашения устанавливали размер платы, за которую племя обязано было охранять границы империи и предоставлять крепких молодых людей для службы в императорских войсках.

Однако прежде, чем вестготы установили свои порядки, Лузитания почти два века пребывала под властью свевов, которые, стоило только вандалам двинуться на юг, быстро оккупировали провинцию вплоть до реки Тежу. Столицей Свевского королевства стала Брага, но некоторые государи предпочитали жить в Портукале (Portucale).

Имя этого города на реке Доуру неслучайно так созвучно названию будущей страны Португалии. От него оно и произошло. Сначала во II веке до нашей эры римляне основали в устье Доуру поселение Кале (Cale), в котором все, кто въезжал в Лузитанию из Галисии, должны были уплачивать porturium или сокращенно portus, то есть пошлину. Со временем портус и кале слились в одно слово, дав название стране, а имя города потеряло свою древнейшую половину и превратилось в Порту.

Впрочем, существуют и другие варианты объяснения названия Портукале. Некоторые считают, что оно означает «порт Кале», а название римского города происходит либо от греческого «калос», то есть «красивый», либо от кельтского «кала» — «убежище», «порт».

Уже во времена Свевского королевства слово «Портукале» означало не только город, но и территорию к северу и югу от реки Доуру. Лузитания постепенно уступала место чему-то новому, пока еще неведомому. В VII–VIII веках регион Портукале стал все чаще называться Португале, пока к XI–XII векам не превратился в современное название государства — Португал (Portugal).

Обычно страны получали название после обретения самостоятельности, и многие не раз их меняли. Португалия дает обратный пример. Обретя название задолго до создания государства, она сохранила его навсегда.

Свевское королевство просуществовало до 585 года, когда, раздираемое внутренними междоусобицами, пало под ударами вестготов, потеряло независимость и было включено в состав государства победителей. Но свевский период не прошел бесследно. Для вестготов было очевидно, что западная часть полуострова представляет собой территорию, отличную от остальных, а ее население обладает характерными чертами, присущими только ему. Поэтому правители стали именовать себя королями вестготов и свевов.

Самыми известными вестготскими монархами были Леовигильд, который покорил все народы полуострова, объединив их в единое государство, и его сын Реккаред.

Леовигильд начал расширять королевство и обогащать казну войнами. Благодаря своей армии и сопутствующему ей успеху, он достиг великих результатов. Он захватил Кантабрию и взял Арегию. Сабария была завоевана целиком. Множество мятежных городов Испании сдалось его войскам… Леовигильд был безжалостен к некоторым из своих людей, если он видел кого-то выдающегося знатностью и могуществом, то либо обезглавливал его, либо отправлял в ссылку. Он был первым, кто увеличил поборы, и первым, кто наполнил казну, грабя граждан и обирая врагов… Что касается законов, то он исправил те, что были введены Эврихом, добавив те, которых не было, и удалив лишние.

Реккаред, пришедший на смену Леовигильду, принял католичество и скрепил политическое единство религиозным. Ранее большая часть вестготов придерживалась арианской ереси, то есть учения о неединосущности Бога-Сына с Богом-Отцом, осужденного на Никейском вселенском соборе в 325 году. Туземное население исповедало Никейский символ веры, согласно которому Бог-Сын единосущен Богу-Отцу, то есть было католиками. Теперь победители и побежденные превратились в единоверных братьев, перестав быть непримиримыми врагами. Одним из главных религиозных центров стал город Брага.

Реккаред прекратил спор, принял католическое вероисповедание и чрез осенение священным крестом и миропомазание уверовал в Иисуса Христа.

Столицей государства стал город Толедо. Отсюда, из самого центра полуострова, под защитой крутого изгиба реки Тахо, называемой в Португалии Тежу, правили короли вестготов. Они обладали абсолютной властью, но на царство избирались конклавом, в котором участвовали знатные люди королевства. В принятии решений по гражданским и церковным делам монархам помогали собрания благородных людей и высшего духовенства.

Одним из самых важных достижений вестготов стала разработка стройного свода законов. Короли Аларих II, Хиндасвинт и Реккесвинт оставили после себя законодательство, которому были вынуждены подчиняться как сами вестготы, так и завоеванные ими народы. Постепенно были упразднены различия между туземным населением и завоевателями-вестготами[10].

В законах была предпринята попытка взять самое ценное из римского права и приспособить его к новым условиям. Аларих II сформулировал задачу так: «Исправить то, что в римских законах оказалось несправедливым и нелепым». Полуостров действительно стал превращаться в единое государство с унифицированными юридическими нормами, одной верой и одним монархом.

Если бы вестготское государство преодолело междоусобицу и просуществовало дольше, возможно, сегодня на месте двух пиренейских стран была бы одна. Но история распорядилась иначе. Вестготам было отпущено три столетия, из которых Лузитанией они владели меньше полутора. Наступил VIII век, и судьба пиренейских народов вновь круто изменилась.

Под властью мавров

В 711 году полуостров подвергся новому нашествию. На сей раз захватчики вторглись не с востока, а с юга. В Европу пришли мусульмане. Последователи пророка Мухаммеда исповедовали новую веру, с момента зарождения которой не успело минуть одного полного столетия. Арабский халифат, возникнув в Аравии, быстро расширялся, присоединяя все новые земли. Вскоре он уже владел всей Северной Африкой, а оттуда перекинулся в Старый Свет.

Мусульманское войско под командованием полководца берберского происхождения Тарика ибн Зияда захватило Гибралтар, который с тех пор носит его имя («гора Тарика») и разгромило армию последнего короля вестготов Родериха. Незадачливому монарху удалось продержаться на троне каких-нибудь пару лет, но память о себе он оставил на века. На Родериха возложили вину за потерю независимости и все последовавшие беды.

Достоверных сведений о последнем вестготском правителе немного. Известно, что престол он добыл, свергнув предшественника. Сыновья убитого короля стали мстить, заручившись поддержкой влиятельных союзников, в том числе графа Юлиана, губернатора Сеуты. По легенде, Родерих обесчестил графскую дочь по имени Кава, и Юлиан призвал на помощь арабского эмира, правившего на севере Африки. Тот прислал берберов во главе с Тариком ибн Зиядом, постепенно переправив войско на четырех кораблях — всем флоте, имевшемся в его распоряжении.

В июле 711 года состоялась битва при Херес-де-ла-Фронтера, после которой перестала существовать и вестготская армия, и вестготская монархия. Был ли Родерих убит, или ему удалось бежать, неизвестно. Дальнейшие следы короля теряются. Но подданные хорошо его запомнили. Особенно часто его поминали лихом в испанской части вестготского королевства, где под именем Родриго он «воскрес» в возникших в XIV веке народных песнях романсеро.

Подобные же чувства испытывали к незадачливому монарху и подданные португальской части королевства, тоже попавшей под власть арабов.

Примечательная глава пиренейской истории привлекла внимание Александра Сергеевича Пушкина. В 1835 году великий русский поэт написал стихотворение «Родрик», в котором последний вестготский, или, как называет его Пушкин, «готфский» король, «спасенный мраком ночи», остается в живых и принужден созерцать падение своего государства, страдания и отчаяние побежденных: «Все Родрика проклинают; / И проклятья слышит он. / И с поникшею главою / Мимо их пройти спешит».

К 713 году воины халифата овладели всем полуостровом, за исключением небольшого труднодоступного района на севере, перевалили через Пиренейские горы и двинулись дальше. Неудержимое наступление арабов, или мавров, как их называли в те времена, удалось остановить только в 732 году. Решающая битва состоялась посередине современной Франции, у города Пуатье. Потерпев поражение, мавры ушли обратно за Пиренеи и создали там отдельный эмират, который Абдеррахман III объявил халифатом со столицей в Кордове.

Хотя халифат называют «арабским», многие его жители были представителями других народов. Например, значительная часть воинов, вторгшихся на Пиренейский полуостров под командованием Тарика ибн Зияда, принадлежала к племенам берберов[11].

В португальской и испанской традиции было принято называть мусульманских пришельцев не арабами, а маврами[12]. В ходу было и прилагательное мавританский, обозначавшее все, что имело отношение к новым хозяевам полуострова. До сих пор оно употребляется, когда речь заходит об архитектурном стиле или характерных орнаментах. Если иметь в виду, что арабы далеко не везде составляли преобладающую часть мусульманских завоевателей, в таком подходе есть большая доля истины. Особенно это верно для центральных и северных районов полуострова. Арабы предпочитали селиться на юге, а менее плодородные земли отдавали на откуп союзным племенам.

Расцвета Кордовский халифат достиг в X веке, во времена правления первого министра Аль-Мансура. «Перед Аллахом никогда не явится равный ему, и никто не будет защищать границу, как он», — гласила эпитафия, выбитая на его могиле. Аль-Мансур заставил всех христианских государей полуострова платить ему дань, стал героем испанского эпоса и европейской литературы под именем Альмансора или Альманзора, его именем названы в Испании населенные пункты, река и горный пик[13].

В ту пору арабская цивилизация многому могла научить европейцев. Она дала толчок развитию на полуострове торговли и промышленности. Добывались полезные ископаемые, в сельском хозяйстве появились такие новые культуры, как рис, абрикосы и апельсины. Поля стали орошать с помощью плотин, каналов и ковшовых элеваторов. Засушливые земли превращались в цветущие сады.

Невиданных после крушения Римской империи высот достигли искусства и науки. Строились школы и библиотеки, совершенствовались знания, особенно в таких областях, как математика и медицина, возводились величественные дворцы и мечети с характерным пышным декором.

Влияние мавров можно наглядно проследить по языковым заимствованиям. За время их господства в португальский язык вошли больше 600 арабских слов. Они обозначают ремесла, профессии, изделия, растения, о которых до завоевания на полуострове не имели понятия. Например, салат-латук, лаванда, шафран, букинист, азимут, алгебра, алгоритм. Стоит открыть португальский словарь на al, и в глазах зарябит от множества слов. Большинство из них пришли из арабского[14].

К побежденным мавры были снисходительны. Жители, признавшие власть халифа и исправно платившие подати, могли продолжать исповедовать христианство, сохраняли имущество и землю. Постепенно они перенимали и некоторые обычаи и традиции завоевателей. Таких стали называть мосарабами, то есть арабизированными. Те же, кто не подчинился, лишались земель и подвергались гонениям.

Приспособились и многие представители христианской знати — светской и церковной. Те, кто признали власть халифата, сохранили часть земель и крестьян. Но пришлось и поделиться. Самые плодородные наделы, особенно на юге, заняли завоеватели.

Пока мавры сохраняли единство, бросить серьезный вызов их власти было практически невозможно. Но противоречия среди мавританской знати нарастали. Борьба за власть вылилась в открытые столкновения. К XI веку междоусобные войны охватили весь Кордовский халифат, и в 1031 году он распался на мелкие эмираты. У христиан появился шанс.

Христиане против мусульман: реконкишта начинается

Покорить всех жителей полуострова маврам не удалось. Небольшая часть вестготов укрылась в горах Астурии, по сути всегда остававшихся вне зоны влияния завоевателей, будь то римляне, варвары или мавры. Там под предводительством Пелайо, который, как полагают, состоял приближенным последнего короля Родериха, в 718 году было провозглашено первое после арабского завоевания христианское государство. Им стало Королевство Астурия.

Пелайо один прибыл в долину, что зовется Кангас. Найдя очень многих людей, которые из страха повиновались приказам арабов, он ободрил их духом твердости и надеждой на Господа… Те же, прислушавшись к священным увещеваниям, стали отважны и верны и поднялись на большую гору под названием Аусева; и он, внушив всем астурийцам спасительные увещевания, пробудил малодушных словно от тяжкого сна. Люди из всех пределов Астурии стали стекаться к нему, как к посланнику Божьему, и в таком запустении избрали его правителем. И он начал устраивать вылазки против мавров по отдаленным и глухим местам, расстраивать их полную победу и укреплять своих людей.

Предприятие казалось безнадежным, но вскоре состоялось сражение при Ковадонго, в котором христиане одержали верх. По масштабам оно было скромным, но привело к взятию города Хихон. С этого момента началась борьба за возвращение земель под христианское владычество. Она получила название реконкишта (по-испански — реконкиста), то есть буквально «отвоевание».

Пелайо правил до 837 года. Супруг его дочери Альфонсо I Католик вступил на престол в 839 году и находился на нем 19 лет. К концу его правления христианам удалось установить контроль почти над всей северной частью полуострова. Помогли обстоятельства. В Галисии взбунтовались размещенные там формирования берберов. В результате их ожесточенной войны с арабами на севере почти не осталось мусульманских вооруженных формирований.

Одним из городов, отвоеванных Альфонсо I Католиком в Галисии, был Сантьяго-де-Компостела. В 813 году монах-отшельник чудесным образом обнаружил там ковчег с нетленными мощами одного из 12 апостолов — Святого Иакова, которого в португальской и испанской традиции называют Сантьяго. Этот святой, живший в первом веке, считался покровителем реконкишты, он не раз являлся христианским воинам во время битв с маврами, поэтому находка оказалась более чем кстати. Она укрепила дух католиков и их решимость довести дело по изгнанию мусульман с полуострова до конца. По указу короля Альфонсо III над мощами была построена церковь. Со временем город превратился в третий по значению центр паломничества католиков после Иерусалима и Рима.

По мере расширения Королевство Астурия стали именовать Королевство Овьедо и Королевство Леон по названию городов, в которые переносилась столица. В следующем, IX веке появилось еще одно христианское государство — Наварра. В начале XI века король Наварры Санчо III Великий объединил под своей властью все христианские земли полуострова, но единство сохранялось всего несколько лет, пока был жив этот монарх.

После гибели Санчо в 1035 году государство по частям досталось наследникам и вновь распалось. Королевство Наварра получил Гарсия, Королевство Арагон — Рамиро, а Королевство Кастилия — Фернандо[15].

К тому времени Кордовский халифат уже не был так грозен и монолитен, как в начале своего существования. Он распался на враждующие эмираты, чем не преминули воспользоваться христиане. Несмотря на собственные междоусобицы, они постепенно теснили мавров все дальше на юг.

Фернандо, который как и Санчо, получил прозвище Великий, сумел объединить королевства Кастилию и Леон, положив начало испанскому государству. Он овладел и частью территории будущей Португалии, отвоевав у мавров города Визеу, Коимбру и земли вплоть до реки Мондегу. И хотя халифат вновь вернул себе Коимбру, постепенно Португалия начинала обретать свои очертания.

Альфонсо VI Храбрый, сын Фернандо Великого, продолжил активную военную кампанию. В 1085 году ему удалось захватить город Толедо, ставший столицей Кастилии и Леона и центром реконкишты. Продолжалось и возвращение португальских земель. Под ударами кастильцев пали Сантарень и Лиссабон. Правда, мавры тут же вернули их себе, но уже ненадолго. Христианские войска вышли на рубеж реки Тежу.

Графство в Порту, граф — из Бургундии

В борьбе против мусульман Альфонсо VI помогали знатные иноземцы. Когда в конце XI века распавшийся халифат из Африки пришли поддержать берберские племена альморавидов, король призвал на помощь воинов со всего христианского мира.

В Леон и Кастилию съехались рыцари из Англии, Франции, Германии… Они считали своим долгом воевать с «неверными». Военные кампании против мавров превратились в часть крестовых походов.

Среди иностранных паладинов выделялись выходцы из Бургундии — государства, по мощи и влиянию превосходившего Францию. Раймонд, сын графа Бургундского, взял в жены законную дочь Альфонсо VI принцессу Урраку. Его племянник Анри, сын герцога Бургундского и правнук короля Франции Роберта II, заключил брак с инфантой Терезой, внебрачной дочерью монарха Леона и Кастилии.

Раймонд получил в управление Галисию. В отличие от сегодняшней испанской провинции, ее территория простиралась на юг вплоть до Тежу, включая значительную часть современной Португалии.

Анри досталось графство Портукале. Оно занимало земли, раскинувшиеся от реки Минью на севере до реки Тежу на юге. Иными словами, упиралось в границу, за которой продолжали господствовать мавры.

Графство не было самостоятельным, а по сути представляло собой часть Галисии. Анри состоял в подчинении у Раймонда, который, в свою очередь, был вассалом Альфонсо VI. Впрочем, обстоятельства и условия, на которых графство Портукале было передано сыну герцога Бургундского, точно не установлены. Приняв его, Анри сумел быстро добиться независимости от Раймонда и перейти в прямое подчинение к Альфонсо VI.

После смерти короля трон Леона и Кастилии заняла супруга Раймонда — Уррака, к тому времени овдовевшая. В 1109 году она вторично вышла замуж за арагонского короля Альфонсо I Воителя, что породило острый кризис. Ее новый супруг начал расставлять на ключевые посты в Леоне и Кастилии своих людей, что вызвало недовольство местной знати. Центром сопротивления стала Галисия, так как согласно брачному договору сын Урраки, галисийский граф также по имени Альфонсо, лишался права наследовать престолы Кастилии и Леона.

Анри поспешил воспользоваться раздорами в венценосном семействе к своей выгоде. Он азартно играл на противоречиях, то заключая союз с Урракой против арагонского короля Альфонсо I Воителя, то идя с ним на мировую и совместно выступая против королевы. Результатом искусных и беспринципных маневров стало ослабление позиций обоих венценосных супругов и все большая автономия Графства Портукале, которое к концу правления Анри фактически стало самостоятельным.

После смерти графа Анри бразды правления взяла в свои цепкие руки его супруга Тереза. Она продолжила политику мужа, лавируя между Урракой и Альфонсо I Воителем и попеременно примыкая то к одной, то к другому.

Более того, деятельная натура заставила графиню вмешаться во внутренние распри Галисии, где сын Урраки, Альфонсо, поднял мятеж против матери. Тереза поддержала бунтаря в надежде, что это позволит еще больше ослабить узы, связывающие графство с испанской короной, и добиться полной независимости.

Казалось, что цель близка как никогда, и маневры Анри и Терезы наконец принесут плоды. Подданные уже называли графиню не иначе, как королевой.

Но история вновь совершила крутой поворот. Когда Уррака скончалась и ее мятежный сын был коронован как Альфонсо VII Император, он тут же забыл о прежних услугах и потребовал от Терезы присягнуть ему в качестве вассала. Правительница графства Портукале была вынуждена подчиниться.

Против выступил 18-летний сын Терезы, Афонсу Энрикеш. Вместе со своим воспитателем Эгашем Монишем и главами пяти знатных семейств, ратовавших за независимость португальских земель от кастильской короны, он собрал отряд и попытался добиться цели с помощью военной силы. Однако после столкновения с королевскими войсками Афонсу Энрикеш и его сторонники отступили в Гимарайнш и оказались в ловушке. Кастильцы осадили город.

Эгаш Мониш выступил в качестве посредника и поручился королю, что воспитанник принесет клятву вассала. Осаду сняли, но Афонсу Энрикеш нарушил обещание своего ментора и вторгся в Галисию. Согласно популярной в Португалии легенде, Эгаш Мониш добровольно явился ко двору Альфонсо VII с повинной.

Кастильский правитель будто бы был так тронут благородством и верностью рычаря, что не только простил его, но и щедро наградил. Афонсу Энрикеш тоже отблагодарил Эгаша Мониша, даровав ему земли. Но это уже не легенда, а факт, подтвержденный документально[16].

Что касается Терезы, то она очутилась в том же положении, что и Уррака. Против графини взбунтовался собственный сын. Конфликт перерос в настоящую войну, исход которой должно было определить решающее сражение. В 1128 году два войска сошлись у Сау-Мамеде, близ Гимарайнша. На стороне Терезы выступали большинство галисийских дворян, в том числе ее фаворит граф Фернандо Перес. Афонсу Энрикеша поддержали дворяне из будущих португальских провинций Минью и Бейра.

Победа осталась за сыном. Терезу сослали в замок на севере графства Портукале, где два года спустя она скончалась. К независимости графство повел неукротимый Афонсу Энрикеш, которого по праву можно считать основателем Португалии.

Глава II Формирование государства

Афонсу Энрикеш примеряет корону

Став единоличным правителем графства, Афонсу Энрикеш первым делом попытался выйти из подчинения своего двоюродного брата Альфонса VII, короля Леона и Кастилии, вассалом которого он по-прежнему считался. В 1129 году властитель графства Портукале перенес столицу из небольшого Гимарайнша, находившегося рядом с границей, в более крупный и хорошо защищенный город Коимбра, расположенный подальше от опасных леонских соседей. Центром страны Коимбра оставалась до 1255 года, когда столица вновь переехала, теперь уже в последний раз, в Лиссабон.

Афонсу Энрикеш не ограничивался оборонительными действиями. Он не раз вторгался в Галисию, однако лавров не снискал, хотя порой ему удавалось одерживать победы, как, например, в битве при Сернежа. Точной даты сражения историкам установить не удалось. Считается, что оно произошло в 1137 году.

Несмотря на этот локальный успех, Афонсу Энрикешу пришлось на время смирить гордыню и пойти на мировую с Альфонсом VII, заключив с ним в том же году невыгодный для себя мир в городе Туй. В нем граф в обмен на признание северной границы своих владений был вынужден согласиться на то, чтобы продолжать числиться вассалом леонского короля. Вернее, «императора всех народов Испании», как с 1135 года именовал себя Альфонс VII.

Причина покладистости, столь несвойственной Афонсу Энрикешу, которого современники прозвали Завоеватель, раскрывалась просто. Леонские соседи были не единственными противниками. Мавры никуда не делись. Они продолжали угрожать существованию графства. Мирное соглашение, заключенное в Туйе после успешного рейда в Галисию, позволило обезопасить тылы и сосредоточиться на борьбе с арабами.

25 июля 1139 года войска под командованием Афонсу Энрикеша разбили мавров в битве при Оурике. До сих пор идут споры о конкретном месте сражения. Традиционно считается, что оно произошло на территории современной южной португальской провинции Алентежу где-то между городами Эвора и Силвеш.

Некоторые португальские историки полагают, что в действительности битва не была крупной, а стала не более чем рутинным эпизодом, одной из многочисленных стычек с арабами, не имевших большого военного значения. Но символический смысл и влияние этой победы в истории страны трудно переоценить. Она позволила Афонсу Энрикешу серьезно укрепить свой авторитет.

В тот год он начал величать себя «королем португальцев», а в официальных указах писать Rex Portugallensis. До того он именовал себя инфантом или принцем. Графом португальский властитель не называл себя никогда. Это однозначно ставило бы его в подчиненное положение по отношению к Альфонсу VII[17].

В хронике 1419 года — первой, где сохранилось подробное описание битвы при Оурике, приводится обоснование того, почему Афонсу Энрикеш наделил себя королевским титулом. Прямо перед сражением, повествует хронист, знатные соратники Афонсу Энрикеша признали его первенство и обратились к нему с просьбой позволить называть своим королем. Тот милостиво согласился. «И тогда, более не медля, они двинулись на мавров, которые уже выступили против них, все в едином порыве, единодушно, служа своему господину», — утверждает хроника.

Но самое сильное и длительное воздействие на португальцев оказала порожденная битвой при Оурике легенда о видении, которое Афонсу Энрикеш, будто бы, имел перед сражением. В день Святого Иакова (Сантьягу), которого в простонародье называли матамоуруш, то есть «истребитель мавров», к графу снизошел Христос в окружении ангелов, в том числе ангела-хранителя страны. Португальцам была обещана победа, которой они и добились, несмотря на якобы многократное численное превосходство мавров.

Первое упоминание о чуде зафиксировано лишь в XIV веке, но с тех пор оно стало неотъемлемой частью португальского менталитета и национальной мифологии. Видение приводили как неопровержимое доказательство того, что независимая Португалия возникла благодаря божественной воле, а следовательно, стране уготовано вечное существование и завидная судьба[18].

«Битве при Оурике приписывался мистический характер в надежде на существование чудес, вмешивающихся в жизнь народов и в данном случае сделавших Португалию страной, защищаемой по воле Бога».

С битвой при Оурике португальская традиция связывает и появление герба страны, с небольшими изменениями сохранившегося до сих пор. Он представлял собой пять синих щитов на серебряном поле, символизирующих пять поверженных в Оурике мусульманских «королей», то есть военачальников, а пять серебряных гвоздей на каждом щите напоминали о распятом Христе, явившемся графу. Такой герб действительно впервые встречается во времена Афонсу Энрикеша, но толкование, связанное с видением, возникло много позже. В дальнейшем вокруг серебряного поля появился алый бордюр с башнями.

Отодвинув угрозу с мавританского юга, Афонсу Энрикеш тут же позабыл про мир с леонцами и вновь обратил взоры на север. В 1141 году он вторгся в Галисию и в очередной раз захватил город Туй. Альфонс VII, в свою очередь, ввел в Португалию многочисленное войско. Разрушая на своем пути замки, оно двигалось в направлении города Аркуш-де-Валведеш.

Казалось, не миновать жестокого побоища. Но после стычек между передовыми отрядами было решено поберечь христианских воинов для войны с маврами, а исход кампании решить с помощью рыцарского турнира. Каждая сторона отобрала самых искусных воинов. В поединках верх одержали португальские рыцари.

В октябре 1143 года Афонсу Энрикеш и Альфонс VII благодаря посредническим усилиям архиепископа Браги встретились в городе Самора. Считается, что они подписали мирный договор, но документ не сохранился. Полагают, что в нем была найдена компромиссная формула. Король Леона и Кастилии признал королевский титул Афонсу Энрикеша, но португальский монарх формально продолжал считаться вассалом Альфонса VII из-за того, что унаследовал от матери город Асторга, находившийся под леонской короной. Как бы то ни было, два короля и двоюродных брата теперь были почти на равных.

В Саморе присутствовал папский легат[19] кардинал Гвидо де Вико. Он был послан Святым престолом на Пиренейский полуостров, чтобы прекратить нескончаемые распри между братьями, ослаблявшие христианские государства и подрывавшие их военную мощь. Риму было важно примирить христианских монархов, заставить их позабыть распри и обратить оружие против мавров.

Два месяца спустя, в декабре, Афонсу Энрикеш направил Папе послание. Чтобы закрепить достигнутые соглашения и упрочить позиции нового королевства, Афонсу Энрикеш признал себя вассалом Святого престола и обязался платить Риму ежегодную контрибуцию в четыре унции, то есть 122 грамма золотом.

Этим маневром португальский монарх как бы освобождал себя от подчинения Леону и Кастилии, переходя в услужение верховной власти, которую признавал за высший авторитет и Альфонс VII. В тех условиях Португалия могла выйти из зависимости от Кастилии, только склонившись перед папским престолом.

Афонсу Энрикеш надеялся, что в ответ на его шаг Рим признает Португалию самостоятельным государством, но главы католической церкви не спешили. Лишь в 1179 году, в конце длинного правления Афонсу Энрикеша, Святой престол в лице Папы Александра III согласился считать португальского монарха королем.

До тех пор Рим избегал этого титула в отношении португальского правителя, именуя его dux, что можно было трактовать и как «государь», и как просто «глава», «предводитель». Теперь Афонсу Энрикеш превращался в Афонсу I и переходил в прямое подчинение Папе. А так как ни один вассал не мог иметь одновременно двух господ, это значило, что Португалия становилась международно признанным суверенным государством. Новый статус документально подтверждала булла[20], адресованная Папой Александром III «дражайшему брату во Христе, Афонсу, прославленному королю португальцев, и его наследникам».

Признание Папой королевского титула Афонсу Энрикеша означало окончательное оформление Португалией своего равноправного статуса наравне с другими христианскими королевствами полуострова. Таким образом, маневр Афонсу Энрикеша, объявившего себя вассалом Папы Римского, который считался высшим авторитетом у католических христиан, хотя и не сразу, удался и достиг цели.

Столь длительный и противоречивый процесс обретения независимости ставит вопрос о том, с какого года следует вести отсчет существования Португалии. Традиционно датой начала самостоятельной жизни считается 1143 год. Что касается 1179 года, то он лишь формально закрепил то, что фактически уже существовало не одно десятилетие и к тому времени стало очевидным даже для далекого Рима.

Мавры отступают до самого юга

Первым португальским королям приходилось воевать на два фронта. В хрониках постоянно перечисляются битвы с соседями — то с христианами, то с мусульманами. Причем, порой сложно понять, с кем сражались чаще и ожесточеннее.

После того как Португалия сумела подтвердить независимость от Леона и Кастилии и заручиться поддержкой Папы Римского, положение изменилось. Главная опасность стала исходить с юга, где по-прежнему господствовали мавры, а границы были изменчивыми и зыбкими. От этой угрозы необходимо было избавиться раз и навсегда.

Не меньшее значение имело и то обстоятельство, что реконкишта, отвоевание у мусульман расположенных на юге земель, была единственной реальной возможностью расширить пределы королевства. Если военные кампании против единоверцев-католиков вызывали тревогу в Риме, то походы против мавров пользовались его безусловной поддержкой, считались делом богоугодным, более того — священным долгом каждого истинного христианина.

При Афонсу Энрикеше реконкишта обрела особый размах. Прозвище Завоеватель он получил не зря. Почти за шесть десятилетий его долгого правления территория страны увеличилась многократно.

Среди десятков завоеванных городов выбрать главное приобретение просто. Самым ценным трофеем Афонсу I стал, без сомнения, Лиссабон.

Первая попытка взять крупнейший город западной части полуострова была предпринята в 1142 году, но португальцы вернулись в Коимбру не солоно хлебавши. Единственным достижением похода можно считать мирный договор с мавританским правителем, в котором тот пообещал платить дань.

Через пять лет войска Афонсу I вновь двинулись на Лиссабон. Памятуя о предыдущей неудаче, король решил сначала захватить город Сантарень — маленький, но стратегически важный, прикрывавший подходы к Тежу с севера и служивший «ключом» к будущей столице.

Афонсу I сделал ставку на внезапность. В марте 1147 года он выслал в Сантарень гонцов с предупреждением о том, что отныне считает мирный договор недействительным, а сам немедля выступил следом во главе войска, в котором видную роль играли рыцари Ордена Тамплиеров. Португальская армия возникла под стенами Сантареня внезапно, застав мавров врасплох. Город не успел занять оборону и пал в тот же день.

Огромный Лиссабон с наскока взять было невозможно. Афонсу I это понимал и приступил к осаде только в июне, три месяца спустя, когда войско усилилось настолько, что стало готово к столь сложному и рискованному предприятию.

К тому времени к португальцам присоединились воины из многих христианских стран. Помогло географическое положение. Королевство находилось на пути следования рыцарей, которые из Северной Европы по морю отправлялись в крестовые походы в Святую Землю. Благодаря этому обстоятельству, в осаде Лиссабона приняли участие английские, шотландские, французские, фламандские, болонские дворяне, отправившиеся во Второй крестовый поход.

Корабли крестоносцев сделали остановку в Порту — последнем христианском городе перед Палестиной. Их встретил епископ. Он приветствовал каждого, передавая всем просьбу Афонсу I о помощи и обещание короля щедро наградить в случае успеха. В июне сам монарх прибыл к крестоносцам и провел совещание с командирами, чтобы обсудить условия участия их отрядов в осаде.

Перед началом боевых действий была отслужена месса, во время которой случилось ужасное знамение. Гостия[21] оказалась пропитана кровью.

Несмотря на пугающее предзнаменование, воины решили не менять планы и начать осаду. Лиссабон был взят в плотное кольцо. Осаждавшие не раз рыли подкопы, надеясь разрушить кусок стены и ворваться внутрь, сооружали передвижные осадные башни для штурма. Защитники почти ежедневно совершали вылазки, тщетно пытаясь прорвать окружение.

Ожесточение достигло крайних пределов. Погибшим мавританским воинам отрубали головы, насаживали их на колья и выставляли перед стенами для устрашения горожан. Мольбы о том, чтобы тела были переданы для погребения, оставались без ответа.

В Лиссабоне начался голод. Обращения за помощью к другим мусульманским городам не приносили успеха. Гонцов перехватывали, а единственный, кто сумел прорваться, погиб на обратном пути. Обнаруженное при нем послание было для осажденных неутешительным. Мавританский правитель Эворы сообщал, что ничем не сможет помочь лиссабонским единоверцам.

По прошествии четырех с лишним месяцев правитель Лиссабона обратился к Афонсу I с предложением сдать город, если жителям будет позволено его покинуть, не взяв с собой ценного имущества. Но крестоносцев было уже не остановить. Почувствовав, что дух защитников сломлен, они требовали немедленно начать штурм и отдать им город на разграбление.

В стане крестоносцев начались раздоры, доходившие до вооруженных стычек. Конец брожению положил Афонсу I. Он объявил, что не станет предпринимать что-либо до тех пор, пока не будет наведен порядок. После этого король созвал совет, на котором было решено выделить поровну воинов из каждого отряда крестоносцев, и составить из них авангард численностью в три сотни всадников.

Сводный отряд формировался для занятия расположенной на холме цитадели, где ныне находится замок Сау-Жорже (Святого Георгия). Туда жители должны были снести золото, драгоценности и прочие ценные вещи. Таким образом, крестоносцы получали причитавшееся вознаграждение, а город в целости и сохранности передавался королевству.

В назначенный час рыцари ринулись в Лиссабон. О договоренностях никто не вспоминал. Коней пустили вскачь, каждый хватал то, что попадалось на его пути.

Началась резня, одной из жертв которой оказался лиссабонский епископ, перенесший всю осаду вместе со своей паствой. Улицы были усеяны трупами. Вспыхнула эпидемия чумы. Процветавший порт превратился в опустевший город-призрак. Но дело было сделано. Лиссабон вошел в состав Португалии[22].

Крестоносцы, пожелавшие остаться, получили владения в городе и окрестностях. Мечеть была освящена и стала католическим собором. Вскоре Лиссабон оправился от ран и превратился в один из крупнейших центров страны, превзойдя и столичную Коимбру, и Порту.

Отвоевав Лиссабон, португальские войска вышли на естественный рубеж, образованный Тежу. Полноводная река остановила их ненадолго. Следом пали расположенные за Тежу Алкасер-ду-Сал, Одемира, а в 1159 году — крупнейшие южные города Эвора и Бежа. Мавры их вскоре отбили, но ненадолго.

Земли степной провинции Алентежу, что буквально означает «по ту сторону Тежу», еще несколько десятилетий оставались ареной борьбы между христианами и мусульманами, подвергаясь с обеих сторон нападениям и грабежам. Арабским войскам порой удавалось продвинуться даже на северный берег реки. Так, в 1184 году они дошли до Сантареня и осадили город, правда, безуспешно. Порой подобные вылазки представляли серьезную опасность, но они были неспособны надолго остановить продвижение португальцев на юг.

Уже при жизни Афонсу I Португалия стала почти такой, как она выглядит на картах сейчас. Страна существует в одних и тех же границах почти девять веков. Удивительное постоянство, неведомое другим государствам и народам.

Поразительны свершения Афонсу Энрикеша. Взяв власть в скромном графстве Портукале, он отстоял его самостоятельность в борьбе с сильными соседями, значительно расширил его пределы, стал королем и сумел добиться признания нового государства христианским миром.

Преемники Афонсу Энрикеша довершили реконкишту. Саншу I захватил Алвор и Силвеш, а в 1189 году — замок Албуфейра, расположенный на южном побережье, дойдя до географических пределов страны.

Взятие Силвеша состоялось благодаря помощи более трех тысяч германских и английских крестоносцев, которые, овладев богатым городом, жестоко его разграбили. Но их радость длилась недолго.

Мавры перешли в контрнаступление, оказавшееся на сей раз длительным и масштабным. После периода распада они вновь сплотились в единый халифат под властью династии Альмохадов, объединивших мусульманские земли полуострова и Северной Африки. Были отбиты не только Силвеш и Албуфейра, но и многие другие населенные пункты вплоть до Тежу. Испанские королевства тоже подверглись мощному давлению.

Мавританский натиск вынудил христианских государей полуострова на время позабыть распри и совместно выступить против общего врага. Сами короли вряд ли сумели бы договориться. Помогло духовенство, обратившееся к Римскому Папе Иннокентию III. Святой Престол призвал всех христианских монархов полуострова к крестовому походу против «неверных».

Армию возглавил кастильский король Альфонсо VIII. К нему присоединились воины португальского монарха Афонсу II, наваррского короля Санчо VII и арагонского — Педро II. Участвовали и отряды духовно-рыцарских орденов Сантьяго, Калатрава и Тамплиеров.

16 июля 1212 года на территории современной испанской провинции Андалусия христиане разгромили мусульманские войска в битве при Лас-Навас-де-Толоса. Победа была ошеломляющей. Потери армии Альмохадов, по разным оценкам, составили от 60 до 200 тысяч бойцов. Халиф, личную охрану которого, по легенде, составляли скованные одной цепью чернокожие рабы, едва избежал смерти, спешно покинул полуостров и укрылся в Марокко. После битвы мавры так и не смогли до конца оправиться. Она стала поворотным моментом в реконкиште[23].

В 1217 году португальцы снова захватили Алкасер-ду-Сал. На сей раз — навсегда. Во взятии города им помогли германские крестоносцы.

Саншу II вновь отвоевал у мавров Алентежу. Кроме того, в 1238 году он вторгся в самую южную провинцию Алгарве и взял города Тавира и Касела.

Крупные территориальные приобретения сделала в этот период и Кастилия. К 1248 году были захвачены Кордова, Валенсия, Севилья.

В 1249 году Афонсу III довершил португальскую реконкишту, взяв расположенный на южном побережье город Фару и полностью овладев Алгарве. Этот год стал рубежным. Теперь вся территория страны была отвоевана у мавров, и они больше никогда не претендовали на португальские земли.

Оставалось только отстоять Алгарве в споре с Кастилией. Мавританский правитель Аль-Гарба, как называли Алгарве арабы, считался вассалом Альфонсо — сына кастильского короля Фернандо Святого. Захват алгарвийской территории можно было расценивать как враждебный акт против самой Кастилии.

Проблему, приведшую к вооруженным столкновениям с кастильцами, удалось урегулировать с помощью династического брака. Афонсу III взял в супруги дочь Альфонсо шестилетнюю Беатрис. По брачному контракту земли Алгарве оставались во владении Беатрис до тех пор, пока ее первому сыну не исполнится семь лет, после чего переходили Португалии.

Этот момент наступил в 1267 году. Принадлежность Алгарве Португалии была подтверждена договором, подписанным в том же году в Бадахосе. Окончательно границы между двумя королевствами были урегулированы договором, заключенным в испанском городе Альканьисес в 1297 году.

Ради приобретения Алгарве Афонсу III пошел на осложнения со Святым Престолом. Официально он продолжал состоять в браке со своей первой женой графиней Болонской Матильдой, которая обратилась с жалобой к Папе Римскому. Но это обстоятельство португальского короля не смутило. Не заставило его отказаться от брака с Беатрис и отлучение от церкви, которое, впрочем, осталось только угрозой. Матильда, бывшая на восемь лет старше супруга, вскоре умерла, и двоеженству пришел естественный конец.

Португалия завершила реконкишту к середине XIII века — на 2,5 столетия раньше, чем Испания, которая захватила Гранадский эмират, последнее мавританское государство на полуострове, только в 1492 году. Это обстоятельство позволило Португалии сосредоточиться на внутренних делах, в значительной степени добиться территориального единства и однородности населения. В Испании же резкие различия и противоречия между регионами сохранились и дают о себе знать до сих пор.

Рыцарские ордены на службе Его величества

Если в самом начале реконкишты ее религиозная составляющая была лишь одной из побудительных причин, то со временем церковь стала играть в отвоевании земель основную роль. Крестоносцы получали благословение на сражения с маврами и отпущение грехов от самого римского понтифика.

На Пиренейском полуострове священники не ограничивались молитвами, а порой принимали непосредственное участие в боевых действиях. Причем среди воинствующих служителей церкви отмечены ее весьма высокопоставленные представители. Так, при захвате города Сантарень отличился настоятель коимбрского монастыря Санта-Круш, а в ходе осады Лиссабона — архиепископ Браги.

Но самую видную роль в реконкиште сыграли религиозные рыцарские ордены, члены которых сражались как воины, а жили как монахи, хотя обитали чаще всего не в монастырях, а в замках. В эпоху, когда постоянных армий не существовало, сплоченные, дисциплинированные, обученные ратному делу дружины духовно-рыцарских орденов составляли стержень войска, были самыми боеспособными частями, которым поручалось выполнение наиболее опасных и сложных задач.

Орден состоял из двух частей: духовной и военной. Духовенство отправляло религиозные обряды и воспитывало подрастающее поколение, а рыцари воевали и занимались хозяйством. Руководил орденом совет, состоявший из самых уважаемых членов. На его заседаниях решались важнейшие вопросы, в том числе выбор магистра или его отставка.

«Вера и меч действуют в согласии друг с другом, сражаясь ради триумфа догматов и католического единства. Нет ничего преступного в том, чтобы убивать или умирать за Христа, заслужив безмерную славу».

В Португалии таких военно-религиозных обществ было несколько. Поначалу все они представляли собой местные отделения иностранных организаций, которые подчинялись центральному командованию, находившемуся за границей, порой за тысячи километров.

Некоторые рыцарские братства были хорошо известны по всей Европе. Например, основанный в Иерусалиме Орден Госпитальеров, который позднее стал называться Мальтийским и сохранился до наших дней. В Португалии он сначала располагался в монастыре Леса-ду-Балиу, неподалеку от Порту, а затем перебрался поближе к «линии фронта», в район Порталегре, где обосновался в монастыре Флор-де-Роза. Госпитальеры особенно отличились при осаде Алкасер-ду-Сал и при завоевании провинции Алгарве.

Гораздо большую роль сыграл в судьбе страны Орден Тамплиеров или Орден бедных рыцарей Храма Соломона, также основанный на Святой Земле после Первого крестового похода. Он присутствовал в графстве Портукале еще в период правления Терезы, матери Афонсу Энрикеша. В ту пору ему был пожаловано северное селение Фонте-Аркада.

При первом португальском короле тамплиеры получили замок Соуре неподалеку от Коимбры. В 1160 году они заложили поближе к мавританским эмиратам замок Томар, куда перенесли свою штаб-квартиру. Крепость построена по образу и подобию оборонительных сооружений крестоносцев на Святой Земле и включает обязательный храм. Просторный молельный зал Шарола выполнен в виде ротонды как напоминание о Храме Соломона в Иерусалиме. Необычно большие размеры помещения связывают с тем, что рыцари должны были иметь возможность помолиться даже верхом.

В 1170 году к тамплиерским владениям был присоединен замок Алмоурол, расположенный на островке посреди Тежу, куда можно было добраться только на лодке. Рыцари получили возможность контролировать крупнейшую реку страны.

Воины «португальского филиала» ордена отличились при взятии Сантареня и Алкасер-ду-Сал. Их четвертый магистр Гуалдинь Паиш был известен далеко за пределами королевства. Преданный соратник Афонсу Энрикеша, он отличился в битве при Оурике, за что будущий король возвел его в рыцари. Затем Паиш отправился в Святую Землю и показал себя бесстрашным воином в боях у Сидона (современный город Сайда в Ливане) и Антиохии (современный город Антакья в Турции).

После возвращения в Португалию Паиш основал Томар, бился с маврами, участвовал в осаде Лиссабона. Преданность королю, решительность и отвага были свойственны ему на протяжении всей долгой жизни. В 1190 году под руководством магистра, которому уже перевалило за 70, две сотни тамплиеров защитили Томар, подвергшийся осаде тысячного войска, которое возглавлял халиф Абу Юсуф Якуб Альмансор, представитель династии Альмохадов.

К Томару мавры подошли на гребне успеха. Они повернули вспять реконкишту, отвоевали Алгарве, переправились через Тежу и прошлись огнем и мечом по центру страны.

Шесть дней арабы стояли вокруг крепости, разоряя окрестности и изыскивая возможность проникнуть в замок. Наконец 13 июля они сумели взломать ворота, ворвались внутрь и уже торжествовали победу, но на их пути железной стеной встали рыцари.

Сеча была столь неистовой и страшной, что с тех пор ворота называют не иначе, как Кровавыми. Воины Альмансора не выдержали мясорубки и бросились вон из замка.

Самоотверженность тамплиеров не позволила маврам продвинуться дальше на север королевства. Оборона Томара сорвала наступление, которое могло привести не только к разгрому штаб-квартиры ордена, но и завершиться завоеванием большей части страны, вновь низведя Португалию до размеров графства и лишив ее завоеванных с таким трудом территорий.

Тамплиер — рыцарь, по-настоящему бесстрашный и защищенный со всех сторон. Душа его защищена доспехами веры, а тело его защищено доспехами из стали. Таким образом, он вооружен вдвойне и не имеет нужды опасаться ни демонов, ни людей.

Героическая страница португальской истории Ордена тамплиеров прекрасно иллюстрирует слова французского церковника, написанные за полвека до осады Томара. И хотя деяния рыцарей не всегда были похвальны и достойны подражания, их вклад в становление государства Португалия никогда не забывала.

Страна отплатила ордену не только обширными владениями и почестями. В трудную годину португальская корона пришла рыцарям на помощь, взяла их под защиту и спасла от неминуемой гибели.

13 октября 1307 года, в пятницу (с тех пор, по одной из версий, это сочетание числа и дня недели во всем мире считается несчастливым днем), члены ордена были арестованы по всей Франции по приказу короля Филиппа IV Красивого, обвинившего их в оскорблении церкви и разврате. Тамплиеров пытали, добились признательных показаний, а великого магистра и его ближайших соратников сожгли на костре. Папа Римский Климент V, который находился в Авиньоне и во всем зависел от французского монарха, одобрил расправу.

Три дня спустя после арестов Филипп IV Красивый направил послания венценосным европейским братьям с предложением поступить со своими тамплиерами таким же образом. В марте 1312 года Климент V вновь уступил давлению французского короля и подписал буллу о роспуске ордена.

Во Франции большая часть орденского имущества, а баснословному богатству тамплиеров мог позавидовать любой государь, перешла в руки короля. В других странах его передали Ордену Госпитальеров, но в Португалии история тамплиеров продолжилась. Это королевство стало единственным, где орден сохранился полностью.

Португальский монарх не мог не учитывать позицию Папы, поэтому Диниш Землепашец, занимавший в ту пору трон, тамплиеров упразднил. Но лишь затем, чтобы тут же объявить о создании Ордена господа нашего Иисуса Христа. «Новому» ордену оставили все имущество и собственность тамплиеров и даже не изменили символику. Только традиционный красный крест побелили внутри, но, поскольку он и раньше изображался на белом фоне, такое изменение трудно назвать даже косметическим.

За заслуги тамплиеров перед отечеством Дон Диниш расплатился сполна. Чтобы сохранить орден, он провел сложную дипломатическую комбинацию. Прежде всего, король заручился поддержкой кастильцев. Затем он объявил, что не может конфисковать собственность тамплиеров, так как она и без того принадлежит монарху, просто была отдана ордену в вечное пользование.

В 1319 году, по просьбе Дона Диниша, пославшего в Авиньон своих приближенных, Папа издал буллу, в которой подтвердил права Ордена Христа на тамплиерскую собственность. Для проформы их столицу на время перенесли в другой городок, но в 1357 году Томар вернул себе статус рыцарского центра[24].

В Португалию потянулись тамплиеры со всех концов Европы. Здесь они чувствовали себя в безопасности. Спасенные рыцари принесли с собой ценные знания о морском деле, накопленные за два века перевозки паломников в Святую Землю. Их опыт и деньги помогли превратить Португалию в великую морскую державу.

Среди знаменитых магистров Ордена Христа значится наследный принц Генрих Мореплаватель, при котором Португалия заложила основы своего будущего могущества и подготовила эпоху Великих географических открытий. Когда Вашку да Гама и другие прославленные мореплаватели отплывали на поиски сокровищ и неизведанных земель, на парусах их каравелл красовались красные тамплиерские кресты.

Но как ни важна эпоха Великих географических открытий для человечества, для Португалии главное в истории тамплиеров состоит в том, что организация из международного филиала превратилась в национальную структуру, работавшую на благо страны и подчинявшуюся ее законам. По традиции, Орден Христа стали возглавлять представители королевской семьи.

В XIX веке либералы, победившие монархистов в гражданской войне, упразднили все монастыри, в том числе и рыцарские. Орден Христа из религиозно-военного стал почетным и будто бы ни на что не влияющим. Но и в XXI веке его возглавляет президент государства.

Национализации подверглись и испанские рыцарские ордены — Калатрава и Сантъяго, которые активно действовали в Португалии. Они также постепенно приобретали местный колорит, но долго оставались кастильскими, что не могло не вызывать опасений у португальских монархов. С соседями страна не раз вела затяжные войны и всегда имела или натянутые, или откровенно враждебные отношения.

Орден Сантъяго, или меченосцев, получил название от Святого Иакова, паломничество к останкам которого в Сантьяго-де-Компостеле взял под свое покровительство. Он появился в Португалии около 1170 года и базировался в замке Палмела, а его магистр Паю Переш Коррея отличился при завоевании южной части Алентежу и Алгарве.

Орден исправно вел вооруженную борьбу с маврами, выполняя свое основное предназначение, но политику проводил собственную. Его строго централизованное управление не допускало самостоятельности, требуя безусловного выполнения приказов испанского магистра.

Борьба за переподчинение была долгой. В 1288 году Дону Динишу удалось получить от Папы Николая IV буллу, разрешавшую португальским рыцарям Сантъяго избирать себе магистра. Минуло всего семь лет, и следующий Папа отменил решение своего предшественника. Португальцы не подчинились понтифику и продолжали сами выбирать руководство, пока в 1320 году Папа Иоанн XXII окончательно не признал их автономию.

Орден Калатрава, или Воинство против неверных, был назван по имени стоявшей в Кастилии на реке Гвадиана, мавританской крепости Калаат-Равах, которую рыцари удержали в боях с маврами. В конце X века от него отделился Орден Алькантара, но в Португалии он практически не присутствовал, а вот Калатрава основательно закрепился на португальской земле.

Сначала он утвердился в Эворе, и его члены называли себя «эворскими братьями». В 1211 году король заменил это владение на замок Авиш, расположенный на юге Алентежу. Рыцари ордена превратились в «ависских братьев».

Со временем португальская организация Калатравы окончательно обособилась и добилась фактической самостоятельности. Она стала называться Ависским орденом, приобрела собственную символику, перекрасив красный крест с характерными оконечностями в виде стилизованных цветков лилии в зеленый цвет, и действовала независимо от кастильского центра[25].

События конца XIV века показали, что самостоятельность и патриотизм Ависского ордена не были мнимыми. Его рыцари мужественно сражались с испанцами в ходе войны за независимость и дали стране вторую королевскую династию — Ависскую. В наше время Ависский орден, как и Орден Христа, считается почетным, а его великим магистром также является президент страны.

Отвоеванные земли требуют особого подхода

Земли к северу от реки Мондегу, на которой стоит город Коимбра, были плотно заселены уже к концу X века. Однако к югу от этой природной границы жителей оставалось немного. Степные пространства, пострадавшие в ходе реконкишты, необходимо было осваивать. Активное участие в этом принимали монашеские и духовно-рыцарские ордена, которым оказывала всемерную поддержку королевская власть.

Большую часть населения отвоеванных земель составляли мосарабы, то есть местные жители, перенявшие обычаи арабских завоевателей. Усвоив чужеземный образ жизни, они не отказались от католической веры и даже сохранили некоторые общественные структуры. У мосарабов были церкви, они выбирали из своей среды епископов. Правда, для их утверждения в должности было необходимо заручиться согласием мусульманских властей.

С XI века на юге полуострова стали массово селиться мавры. В крупных городах они образовывали особые кварталы — моурарии. В Лиссабоне один из районов до сих пор сохранил это название. Евреи также составляли многочисленную общину. Как правило, они жили в отдельных кварталах, которые назывались жудиария.

Ренконшиста привела в Португалию и множество иностранцев. Еще граф Анри, положивший начало Бургундской династии, привел за собой в Гимарайнш французов, которым выделил наделы. Первый король Афонсу Энрикеш поселил в Португалии участников Крестовых походов, подарив им городки Атоугиа-да-Балея и Лоуринья.

Саншу I пошел еще дальше. Он не просто пытался удержать приезжих крестоносцев, прельщая землями и титулами, а активно их заманивал, посылая с этой целью за границу своих людей. Так были основаны несколько городов, в том числе Азамбужа, который первоначально назывался «селением франков».

Помимо знатных иностранцев, короли привлекали к освоению новых земель простых колонистов. Те тоже получали привилегии. Населенным пунктам, которые они основывали и заселяли, предоставлялись форалы[26].

Особенно деятельно проводил поселенческую политику Саншу I. При нем Португалия утвердилась на обширных территориях, закрепив их за собой «на веки вечные». За свои усилия монарх получил прозвище Заселитель.

Заметную роль в освоении пустующих земель играла католическая церковь, центр которой традиционно находился в Браге. Среди католических орденов выделялись Цистерцианцы[27].

Епископы основывали новые поселения и выдавали форалы. Монастыри, возведенные монашескими орденами, становились центрами притяжения, вокруг которых селились прихожане. Так появились населенные пункты вокруг монастырей в Лорвау, Ароуке и других местах.

Важнейшее значение имело то, что священнослужители тоже занимались земледелием и скотоводством, причем успешно и со знанием дела. Передовые для своего времени сельскохозяйственные приемы распространялись по округе, повышая урожаи, а с ними росло и население района.

Особенно большой вклад внесли в развитие новых территорий монастыри в Алкобасе и в Коимбре (Санта-Круш), основанные Афонсу Энрикешем. Цистерцианский монастырь Святой Марии в Алкобасе превратился в настоящую столицу своего района, выдававшую форалы, обучавшую грамоте и Священному писанию, просвещавшую в вопросах рачительного ведения хозяйства.

Монастыри задавали тон и в архитектуре. В начальный период главенствующим был суровый романский стиль, прекрасно подходивший для возведения мощных оборонительных сооружений: храмов-крепостей и замков.

Благодаря церковным школам и распространению грамотности, появились первые документы на португальском языке. Ранее они писались на латыни. Возникли и предпосылки светской словесности. До нас дошли записи песен трубадуров, положившие начало португальской литературе.

Рыцарские ордены, особенно тамплиеры и Сантьягу, способствовали укреплению королевской власти на отвоеванных у мавров землях. Основанные ими замки со временем превращались в новые города.

Страна, существенно расширившая свои пределы, постепенно вырабатывала систему правления, подходящую под новые условия. Во главе ее стоял король, которому помогала Королевская курия (Curia Regia) — совещательный орган, составленный из влиятельных придворных.

В случаях особой важности монарх созывал более представительные собрания — Полную королевскую курию или Чрезвычайную королевскую курию. Впоследствии такие расширенные заседания превратились в общенациональные сословные собрания — Кортесы.

Традиция собирать со всех земель на совет представителей разных сословий уходит корнями во времена Вестготского королевства. В Португалии первые полные курии и Кортесы включали только выходцев из дворянства и духовенства. В дальнейшем к ним присоединились представители третьего сословия, называемого в португальских исторических хрониках «народ». В действительности речь идет не о простых людях, а только о состоятельных горожанах. Из их среды и выдвигались делегаты в Кортесы.

Первые Кортесы, о которых сохранились достоверные сведения, были созваны Афонсу II в 1211 году в Коимбре. Начиная с заседания в Лейрии в 1254 году, в них стали принимать участие уполномоченные Советов[28][29].

Согласно португальскому историку XIX века Алешандре Эркулану, прообразы Советов возникли еще во времена пребывания полуострова в составе Римской империи. По другой версии, они произошли от так называемых собраний соседей (conventus publicus vinicorum) — института, бытовавшего в Вестготском королевстве. Наконец, существует теория, выводящая Советы из деревенских собраний, практиковавшихся в королевствах Астурия и Леон.

Единых правил для организации и деятельности Советов не существовало. Тем не менее в большинстве городов они представляли собой собрание почтенных людей (homem bom), то есть жителей хоть и незнатных, но обладавших унаследованным имуществом. Они избирали так называемых судей (обычно двух), которые Совет возглавляли. Иногда в выборах судей участвовали и простые горожане.

В период реконкишты Советы возникали по всей стране, как грибы после дождя. Короли их поддерживали, охотно выдавая форалы, официально закреплявшие образование очередного нового населенного пункта, права и обязанности его жителей. Так монархи поощряли заселение отвоеванных у мавров земель и одновременно умеряли аппетиты знати, склонной оспаривать верховную власть. По мере централизации государства роль этих органов управления стала снижаться.

Участие представителей Советов позволяло донести до двора и лично до короля чаяния значительной части португальцев, хотя полномочия Кортесов были ограничены. Они собирались по инициативе монарха и, как правило, не выходили за чисто совещательные функции. Члены собрания оглашали просьбы и жалобы, обсуждали предложения, выдвинутые королем, и вырабатывали рекомендации и решения. Резолюции Кортесов вступали в силу только после их утверждения монархом.

Оговорка «как правило» не случайна. Бывали случаи, когда Кортесы становились высшим государственным органом, а их заседания имели для страны судьбоносное значение. В 1385 году члены собрания избрали на трон Жоау I, положив начало новой династии, а в 1641 году провозгласили королем Жоау IV, восстановив утраченную больше чем на полвека независимость. Примечательно и то, что короли, за редким исключением, следовали рекомендациям и поддерживали решения, принятые Кортесами.

Таким образом, в первые века существования португальской монархии ее нельзя назвать абсолютной. Консолидация верховной власти происходила постепенно вместе с формированием единой нации.

Короли, знать и церковь: кто кого?

Королям приходилось утверждать свою власть в постоянном противоборстве с церковью и дворянством. Далеко не все священнослужители и аристократы считали себя обязанными подчиняться монарху.

В эпоху, когда религиозность, подкрепляемая событиями реконкишты, пропитывала все слои населения, авторитет церкви был непоколебим. Кроме того, священники были самыми образованными людьми, занимали высокие государственные посты, сосредоточили в своих руках значительную часть богатства нации.

Из их среды вышли первые португальские мыслители и деятели культуры, получившие известность по всей Европе. Прежде всего, живший в начале XIII века покровитель Лиссабона Святой Антоний, в честь которого в июне в столице до сих пор устраиваются шумные празднества с карнавальным шествием.

Антоний Лиссабонский был настоящим интеллектуалом Средних веков. Его труды раскрывают перед нами уникальную культуру, полную красоты и напряженной мысли. Его проповеди — настоящие литературные и исторические сокровища.

Дошедшие до наших дней 77 проповедей Святого Антония, помимо досконального знания Библии и сочинений святых отцов, свидетельствуют о превосходном знании произведений Аристотеля, Плиния Старшего, Сенеки, Цицерона, Овидия, Горация, Теренция, Лукана и многих других светских классических авторов. Для слушателей и читателей своего времени они стали настоящим кладезем премудрости.

Видным ученым был живший в XII веке единственный португальский Папа Римский Иоанн XXI (в миру — Педру Жулиау). Его трактаты по медицине и логике в Средние века пользовались популярностью во многих европейских странах.

Церкви и монастыри, наряду с замками, представляли собой самые приметные архитектурные сооружения своего времени. До сих пор вызывают восхищение старый кафедральный собор Се-Велья, начало строительства которого относится к середине XII века, его лиссабонский ровесник Кафедральный собор Се-де-Лижбоа, единственное сохранившиеся в Европе гражданское здание романского стиля Пятиугольный Муниципальный дом в Брагансе.

Священнослужители делились на две категории. Так называемое светское духовенство, постоянно взаимодействовавшее с мирянами, включало в себя епископов и настоятелей церквей, а регулярное духовенство состояло из аббатов и монахов, проживавших в изолированных от мира монастырях. Каждая из категорий, в свою очередь, делилась на высокое и низкое духовенство.

Церковь имела широчайшие привилегии. Она была освобождена от налогов, могла судить людей по своим законам, обладала неприкосновенностью. На тех, кто укрылся за церковными стенами, не распространялось королевское правосудие.

Обширными привилегиями располагали и дворяне. Они имели право судить тех, кто проживал на их землях. Часть земель освобождалась королем от налогов в благодарность за службу, то есть за участие в военных походах.

Среди дворян различали три категории. К высшей принадлежали те, кто носил титул с рождения по праву наследника, имел крупные земельные владения и высокую должность при дворе. Португальцы называли таких рику-омень. Пониже стояли люди родовитые, но не удостоившиеся должности — инфансау. На низшей ступени находились мелкие дворяне: фидалгу, рыцари и оруженосцы.

Но самым неоднородным сословием был «народ». В него в средневековой Португалии зачисляли и крепостных, привязанных к земле и передаваемых вместе с ней по наследству, и батраков, трудившихся на чужих участках или в чужих домах, но бывших лично свободными, и состоятельных, но не знатных владельцев движимого и недвижимого имущества, из которых избирали судей Советов и посланцев в Кортесы. Последние были обязаны проходить военную службу. Самые богатые — в конных войсках, а кто победнее — в пехоте.

В отличие от священнослужителей и дворян на третье сословие, даже на самых зажиточных и заслуженных его представителей, привилегии не распространялись. Все их имущество облагалось налогами.

Вместе с тем положение этих социальных слоев нельзя назвать полностью беззащитным и безнадежным. На их страже стояли Советы, а путь вверх по социальной лестнице, пусть трудный и непростой, не был закрыт наглухо. Крепостные имели возможность стать свободными, а батраки — выбиться в состоятельные люди. О важности «народа» свидетельствует и включение его представителей в состав Кортесов[31].

Духовенство и дворянство были никому не подсудны, злоупотребляли своими полномочиями, а их интересы нередко вступали в противоречие с королевскими. В стремлении ограничить растущие аппетиты привилегированных сословий объективно сошлись желания монархии и третьего сословия.

Борьба была долгой. Уже Саншу I Заселитель попытался укоротить власть епископа Порту Мартинью Родригеша, заключив его под стражу и отобрав имущество, но был вынужден отменить свои решения после вмешательства Папы Римского. Афонсу II Толстый начал борьбу с архиепископом Браги, отказавшимся платить королю подать, но скончался, не успев завершить спор[32].

При Саншу II Капюшоне противостояние с духовенством достигло новых высот. Папа Римский Иннокентий IV, получив жалобы от португальских священнослужителей и дворян, воспользовался тем, что португальский король числился его вассалом, сместил монарха и в 1245 году возвел на престол его брата, ставшего Афонсу III Болонским.

Поскольку Саншу II был непопулярен, свержение прошло гладко, но новый монарх продолжил старую политику. Вновь в Рим полетели челобитные от епископов, которые опять возымели действие. В 1276 году Папа Грегорий X отлучил Афонсу III от церкви и наложил на Португалию интердикт[33], который действовал до 1290 года.

Для средневекового человека такое наказание представляло собой воистину страшную кару. По всей стране не проводились службы, новорожденных не крестили, покойников не отпевали, браки не регистрировались.

Кроме того, интердикт освобождал подданных от клятвы верности своему государю. Теоретически это могло привести к бунту и низложению короля, но в Португалии, наоборот, сплачивало народ вокруг монарха. Папскому давлению простые португальцы противостояли с поразительным мужеством и упорством.

Короли тоже не сидели сложа руки. Уже Афонсу II в 1220 году начал так называемые расследования. На деле это означало проверку на местах с целью выявления королевских земель, незаконно присвоенных духовенством и дворянами.

Другим инструментом стали подтверждения. Каждый новый монарх требовал от церковной и светской знати представить доказательства дарственных. Земли, права на которые не удавалось доказать, возвращались королю.

Старые, неподтвержденные форалы упразднялись. Действительными стали считаться только подтвержденные заново.

В полной мере расследованиями и подтверждениями воспользовались Афонсу III Болонский и Диниш Землепашец. Им удалось выявить и вернуть короне обширные территории.

Дон Диниш договорится со всеми

Плоды многолетней борьбы португальских королей за верховную власть в государстве стали очевидны к середине XIV века, когда Педру I Справедливый ввел правило обязательного одобрения монархом папских решений. Это значило, что они вступали в силу на территории королевства только после того, как король давал разрешение на их публикацию.

Но еще к концу XIII века при Динише короне во многом удалось сосредоточить в своих руках власть, переломив в свою пользу затянувшийся конфликт с церковью и знатью. Этот монарх, получивший превосходное для своего времени образование, провел на троне 46 лет и прославился как дальновидный и гибкий политик.

Трудно найти область, в которой Дон Диниш не добился бы значительных успехов. При этом он предпочитал действовать не с открытым забралом, а постепенно и последовательно, не уповал исключительно на силу, хотя и ее употреблял в случае крайней необходимости, а терпеливо и искусно вел переговоры.

Диниш вступил на престол в 1279 году, будучи всего семнадцати лет от роду. В наследство он получил страну, находившуюся под интердиктом, наложенным Папой. Не лучше были и отношения королевской власти с собственным духовенством.

Первые годы молодой король потратил на то, чтобы утвердиться на троне, на который имелись и другие претенденты. В 1283 году король заявил, что в начале правления по причине несовершеннолетия не мог отвечать за дарственные, поэтому земли, отписанные в это время духовенству и знати, были узурпированы и должны быть возвращены в казну. В следующем году он возобновил расследования в отношении церковных и дворянских владений.

Параллельно издавались указы, укреплявшие положение королевского суда и должностных лиц короны и защищавшие права самых уязвимых социальных слоев. Верховенство закона стало очевидным для всех. Страна, веками находившаяся на военном положении, постоянно служившая полем боя в межрелигиозных и феодальных войнах, впервые начинала жить по единым правилам.

Привыкать было трудно, особенно духовенству, для которого само собой разумеющимся было действовать по собственным правилам, не обращая большого внимания на корону. Но как церковь не горевала о потере части земель, она тоже осознавала выгоду своего нового положения. Теперь сильная королевская власть могла защитить священнослужителей от произвола высшей знати.

За домашними делами молодой монарх не забывал о необходимости урегулировать ссору со Святым Престолом и добиться отмены интердикта. Диниш настойчиво продолжал наводить в стране порядок, вызывая протесты португальского духовенства, но не прерывал диалога с папами, предлагая мир, выражая готовность идти на уступки и шаг за шагом готовя почву для сближения позиций.

Долгожданный конкордат[34] со Святым Престолом был заключен в 1290 году[35].

Диниш поклялся защищать интересы Святого Престола, а тот пообещал больше не вмешиваться во внутренние дела королевства. Интердикт снимался, разногласия с церковью из вопроса внешней политики превращались исключительно в предмет политики внутренней.

Успешному разрешению конфликта, помимо дипломатического таланта монарха, способствовало сложное положение, в котором очутился Святой Престол. В 1378 году скончался Папа Григорий XI, и центр католического мира раздвоился. Его преемниками объявили себя сразу два претендента. Один правил в Риме, другой — в Авиньоне. Началась Великая схизма[36].

Противоборствующие понтифики, предававшие друг друга анафеме, назначавшие своих кардиналов, создававшие собственные курии и фискальные системы, усугубляли политические разногласия в Европе. Часть дворов ориентировалась на Рим, часть — на Авиньон, а были и те, кто признавал Папу, сидевшего в Пизе. В то же время сумятица и неопределенность давали возможность играть на противоречиях. Португалии это оказалось на руку.

Два десятилетия спустя после заключения конкордата, когда острая фаза схизмы еще продолжалась, он был подтвержден. Теперь уже не оставалось сомнений в том, что Португалия достигла полной самостоятельности.

С тех пор португальские монархи могли чувствовать себя уверенно и действовать без постоянной оглядки на Святой Престол. Из первой среди равных королевская власть становилась просто первой, отодвинув других на вторые роли.

Тем более что Динишу удалось полностью поставить себе на службу и рыцарские ордены. Именно при нем завершилась борьба за их национализацию.

Как и в случае с конкордатом, Дон Диниш не рубил с плеча. Когда после упразднения Ордена тамплиеров Ватикан повелел передать его имущество госпитальерам, король не стал возражать. Но и выполнять указание он не торопился.

Состояние неопределенности тянулось целое десятилетие. В это время тамплиеров не преследовали, а затем они были переведены в признанный Святым Престолом Орден Христа.

Побед на дипломатическом поле Диниш добивался и со светскими противниками. Первым успехом на этом поприще стала женитьба. Диниш задумал взять в супруги дочь короля Арагона Изабел, которую, кроме него, сватали английский и французский монархи.

Арагонское королевство было на подъеме, прирастая не только за счет земель на полуострове и во Франции, но и начиная приобретать средиземноморские владения. В это время оно занималось присоединением острова Сицилия. В дальнейшем арагонскими стали и Корсика, и Сардиния, и вся южная Италия почти до Рима.

Родство с арагонцами считалось почетным и выгодным, поэтому Изабель была завидной невестой. Статный рыжебородый Диниш посылал к арагонскому королю Педро III своих самых доверенных лиц. Переговоры длились несколько лет, и в феврале 1282 года Педро в послании сообщил о своем согласии.

В июне в португальском городке Транкозу, славном своим древним замком, была сыграна свадьба. В ту пору Динишу исполнилось 20 лет, а Изабел, получившей от супруга в виде свадебного подарка дюжину замков и три города, едва минуло 11.

После Арагона Диниш урегулировал отношения с другим соседом по полуострову — Леоном и Кастилией, с которым Португалия находилась на грани войны и который никак не мог смириться с потерей Алгарве. В сентябре 1297 года в испанском городке Альканьисес был подписан договор о мире, дружбе и взаимной помощи.

Между странами была согласована и прочерчена государственная граница, существующая до сих пор. Португалия передала кастильцам замки Ароче и Арасена, получив, в свою очередь, замок Монфорте, города Серпа, Моура и некоторые другие.

Межгосударственную дружбу скрепили междинастическими браками. Дочь Диниша, Конштанса, стала супругой Фернандо IV Кастильского, а сын, будущий португальский король Афонсу IV Храбрый, — мужем кастильской инфанты Беатриш.

В 1300 году Португалия вышла в международных делах на новый уровень, выступив в качестве посредника в урегулировании отношений между Арагоном и Кастилией. В 1304 году король Арагона Хайме II Справедливый в качестве доверительного жеста пригласил Диниша с супругой к себе погостить. Королева Изабел впервые с момента замужества смогла посетить родные места и увидеться с семьей.

Португалия превратилась в государство, пользовавшееся международным авторитетом. С ней были вынуждены считаться и соседи по полуострову, и Святой Престол.

Реформы от сохи до университета

Дипломатическими успехами достижения Диниша не ограничивались. В историю он также вошел как король-поэт и выдающийся просветитель.

При Динише образование впервые вышло за пределы церковных стен. В 1290 году в Лиссабоне был основан университет, получивший благословение Папы Римского Николая IV.

Наряду с церковными дисциплинами, в нем преподавали юриспруденцию, медицину, а также грамматику, диалектику и риторику. Португальцам, желавшим получить передовое для своего времени образование, больше не обязательно было ехать за границу.

В столице университет просуществовал недолго. В 1308 году его перенесли в Коимбру. Но и там он не задержался, вернувшись в Лиссабон — город, которому Диниш явно отдавал предпочтение.

И все же в итоге университетским городом, как в Англии Оксфорд, стала Коимбра, подсластившая этим утрату своего столичного положения. Правда, произошло это гораздо позднее. Высшее учебное заведение окончательно утвердилось там в 1537 году.

В период правления Диниша в Португалии появилась светская литература. Король, обладатель обширной библиотеки, считался непревзойденным мастером рыцарских стихотворных жанров. Произведения создавались им на португальско-галисийском языке, бытовавшем до XV века, а затем постепенно разделившимся на португальский и галисийский. Впрочем, и сегодня эти языки очень близки и похожи[37].

В 1290 году монарх сделал галисийско-португальский язык официальным. Теперь на нем, то есть фактически на португальском, а не на кастильском или латыни, были обязаны говорить при дворе и составлять юридические документы.

Как сочинитель, Дон Диниш прославился на всем Пиренейском полуострове. В истории литературы он остался в качестве одного из виднейших представителей поэзии трубадуров. До нас дошли больше сотни стихотворений короля, представляющих три популярных в ту эпоху жанра: песни о любви, созданные по образцам провансальских трубадуров, песни о друге, развивавшие местные традиции, и сатирические песни-издевки[38].

Стихи в Португалии писали и раньше, а вот прозаические произведения впервые появились при Динише. Ранее таковыми с большой натяжкой можно было назвать разве что родословные книги. Теперь грамотные португальцы могли насладиться переводами с кастильского, французского, арабского. Возникли и собственные авторы. Особенно популярны были рыцарские романы, самым любимым из которых стал «Амадис Галльский», переведенный на многие европейские языки. Его авторство не без оснований оспаривает Испания, но португальский хронист XV века Эанеш де Зурара называет создателем знаменитого произведения португальского трубадура XIV века Вашку де Лобейру.

В архитектуре тоже наступили перемены. Романский стиль сменился готическим. Рубежным и переходным творением стал собор в Эворе, совместивший черты обоих стилей.

Но прозвище Диниш получил не поэтическое и не дипломатическое. Современники окрестили его «землепашцем» и поступили так неспроста. Все свое долгое правление король тщательно возделывал страну, совершенствуя ее во всех областях, в том числе в сельском хозяйстве.

Диниш поощрял любые меры, способствовавшие расширению пахотных земель и увеличению производства продовольствия. Он распределял неиспользуемые участки среди безземельных семей, подталкивал к занятию земледелием дворян, заверив их, что такая деятельность не является низкой и презираемой и вполне пристала благородным людям.

В этот период в Португалии возникли десятки населенных пунктов и замков. Многие Советы получили форалы и начали быстро разрастаться. Вскоре страна стала производить зерновые в количестве, не только покрывавшем внутренние потребности, но и позволявшем их экспортировать.

Активно развивалась промышленность и торговля. Восстанавливались заброшенные рудники, появлялись новые, в которых добывали железо, олово, медь, серебро. Создавались выгодные условия для рыболовства.

По всей стране, которую Диниш Землепашец проехал вдоль и поперек и хорошо изучил, открывались рынки и ярмарки. На некоторых из них можно было продавать свою продукцию беспошлинно. Во Фландрии португальцы создали специальную биржу для содействия морским торговым перевозкам.

В 1308 году был подписан первый торговый договор с Англией. Король Эдуард II разрешил португальским судам входить в воды своего государства и гарантировал португальским купцам безопасность и определенные привилегии.

Особое внимание Диниш уделял флоту. При нем были заложены основы будущего морского величия страны. Король приказал использовать сосновую рощу близ города Лейрия. В ней заготавливали древесину и смолу, одновременно подсаживая новые деревья».

Были построены современные корабли и организовано обучение моряков. В итальянской Генуе, спорившей с Венецией за титул владычицы морей, наняли более 20 морских офицеров во главе с адмиралом Эмануэлем Пизаньо. Его опыт пригодился при строительстве кораблей. Когда флотилия была готова, Пизаньо ее возглавил, став первым португальским адмиралом. Свое имя и фамилию он переделал на португальский манер — Мануэл Песанья.

Последние годы правления Диниша Землепашца омрачились конфликтом с наследником, опасавшимся, что отец отдаст престол своему незаконнорожденному любимцу. Дело дошло до военных действий, однако завершилось перемирием. В 1325 году после смерти Диниша наследник стал королем Афонсу IV.

В отличие от испанских королевств, Португалия не знала кровавых дворцовых переворотов и братоубийства. Невзирая на трения и конфликты в королевской семье, порой перераставшие в вооруженные столкновения, все государи Бургундской династии получали власть законным путем.

Новый монарх продолжил реформы отца. Он усовершенствовал юридическую систему, введя институт «судей со стороны». Мера была призвана повысить беспристрастность Фемиды. Человек, прибывший из другого Совета, не связанный с местными жителями личными и коммерческими интересами, судил честнее и объективнее. Назначал судью монарх, что еще сильнее упрочило королевскую власть и способствовало еще большей централизации государства.

При Афонсу IV первых международных успехов добились флотоводцы. В 1341 году была организована экспедиция к Канарским островам на трех парусниках, команда которых состояла из португальских, итальянских и кастильских моряков. По некоторым данным, первое успешное плавание к архипелагу, который в ту пору считался краем света, предпринималось еще в 1336 году, но истинность этого события достоверно не доказана.

Выдавались новые форалы, умножая количество населенных пунктов и жителей на отвоеванных у мавров землях. Это все еще было актуально, так как Гранадский эмират по-прежнему занимал южную часть полуострова и сдаваться не собирался.

Во время правления Афонсу IV, продолжавшегося с 1325 по 1357 год, военная обстановка вновь обострилась. На помощь гранадским мусульманам были переброшены крупные подкрепления от единоверцев из Марокко. Достижения реконкишты оказались под угрозой.

Положение усугублялось тем, что христианские королевства в этот момент враждовали между собой. В 1328 году Афонсу IV выдал дочь Марию за кастильского короля Альфонсо XI, но брак оказался неудачным. Кастильский супруг открыто жил со своей фавориткой, а жену отослал подальше, что не могло понравиться тестю. Афонсу IV начал военные действия. Конфликт не перерос в полномасштабную войну, но тлел несколько лет, отравляя межгосударственные отношения.

С высадкой марроканских войск, которым поначалу сопутствовал успех, Альфонсо XI оказался в западне. Смирив гордыню, он обратился к тестю за помощью. Афонсу IV не сразу сменил гнев на милость, но в конце концов согласился прийти на выручку ненавистному зятю.

В октябре 1340 года у реки Саладо португало-испанская армия встретилась с объединенным мавританским войском, которое возглавляли султан Марокко Абу аль-Хасан и эмир Гранады Юсуф I. Битва стала последним крупным сражением реконкишты.

Оценки численности войск сильно разнятся, начинаясь от менее чем 100 тысяч с обеих сторон и доходя чуть ли не до полумиллиона. Португалия, помимо сухопутных сил, которые возглавлял сам король Афонсу IV, задействовала в военной кампании и флот под командованием адмирала Мануэла Песаньи. Португальские корабли, усиленные генуэзской флотилией, выдвинулись к Кадису и сумели отрезать пути снабжения армии султана по морю из Марокко.

В битве при Саладо кастильские войска сражались с армией султана, а португальские — с армией гранадского эмира. Для христиан битва складывалась непросто, но благодаря настойчивости в достижении поставленных целей, просчетам мусульман и удачному стечению обстоятельств завершилась безоговорочной победой. Разгром мавританских сил был полным. Христиане захватили сына султана, его сестру и племянника, а также гарем и сокровища, которых оказалось столько, что на всем полуострове упали цены на золото, серебро и драгоценные камни. За победу при Саладо Афонсу IV получил прозвище Храбрый[39].

После этой катастрофы мусульманские войска больше не смели вторгаться на Пиренейский полуостров. Некогда всемогущий Арабский халифат съежился до скромного Гранадского эмирата, укрывшегося за горами Сьерра-Невады и только благодаря этому продержавшегося еще полтора столетия.

Все это время тема борьбы с мавританской угрозой не сходила с повестки дня в испанских королевствах, но в Португалии она уже не была актуальной. Страна погрузилась во внутренние дела.

Реформы продолжились при короле Фернанду Красивом, взошедшем на престол в 1367 году. Он занялся сельским хозяйством, где к тому времени вновь накопились проблемы.

В конце правления Диниша страну постигло несколько неурожайных лет. В 1340-е неурожаи повторились, а затем, будто бы этого было мало, разразилась эпидемия чумы. Селения пустели, росла площадь неиспользуемых земель, достигли невиданного размаха преступность и бродяжничество.

В 1375 году король издал Закон о невозделанных землях. Владельцев наделов обязали их обрабатывать. Тот, кто не мог это делать, должен был сдавать их на определенный срок в аренду. Держать скот получали право только земледельцы. Они должны были обладать необходимым количеством упряжек быков для обработки своего надела, и никто не мог отказаться продать им животное по фиксированной цене. К сельскохозяйственным работам под страхом суровых наказаний привлекались те, кто «не имел полезной профессии», а также попрошайки и бродяги.

При Фернанду Красивом получила развитие международная торговля. Чтобы поощрить строительство крупнотоннажного флота, монарх разрешил бесплатно заготавливать древесину в королевских лесах, если она предназначалась для судов водоизмещением больше 100 тонн. Освобождался от налога импорт железа и других необходимых для судостроения материалов. Также полностью отменялись пошлины на товары, отправляемые на экспорт первым рейсом нового судна, и частично — на то, что ввозилось в страну обратным рейсом.

В XIV веке мореходство было предприятием рискованным, поэтому разросшийся торговый флот нуждался в страховке. С этой целью была основана «Компаньиа даш Науш». Владельцы судов водоизмещением более 50 тонн платили по два процента прибыли с каждого рейса. Составленный таким образом фонд шел на покупку новых судов взамен утраченных в кораблекрушениях или в результате захвата пиратами.

Энергичные реформы Диниша Землепашца и Фернанду Красивого подготовили Португалию к ее «золотому веку» — Эпохе Великих географических открытый. Но сначала стране пришлось пройти через горнило тяжелых испытаний, в ходе которых она едва не утратила с таким трудом завоеванную самостоятельность.

Кризис 1383–1385 года: испанцы не пройдут

Фернанду Красивый проводил активную не только экономическую, но и внешнюю политику, однако на международной арене не преуспел. Его попытка поучаствовать во внутриполитических распрях Кастильского королевства привела к катастрофическим последствиям.

Португальский монарх, очевидно, считал себя обязанным вмешиваться в дела соседнего государства по праву родственника. Его возмутила смерть племянника, короля Кастилии Педро I, которого в 1369 году после выигранного сражения заколол кинжалом сводный брат, провозгласивший себя кастильским королем Энрике II.

Знатные сторонники убитого короля бежали в Португалию и стали уговаривать Фернанду Красивого заявить притязания на кастильский трон. Португальский монарх внял просьбам и объявил войну узурпатору престола Энрике II.

Первая военная кампания завершилась в 1371 году договором, подписанным в Алгарве, в селении Алкоутинь. Проигравшая Португалия признала законность пребывания на троне короля Энрике II, а Фернанду Красивый поклялся взять в жены его дочь Леонор.

Португальский правитель, получивший свое прозвище за привлекательную внешность, не сдержал обещания. Он пленился наружностью и манерами другой Леонор — Леонор Телеш, ведшей свой род по линии отца от короля Астурии, а по линии матери — от внебрачной дочери португальского монарха Саншу I.

Леонор Телеш была замужем за португальским дворянином, однако короля это не остановило. Он добился у Папы расторжения брака, и ее бывший супруг был вынужден бежать в Кастилию. Народу такое поведение правителя пришлось не по нраву, но фаворитка словно приворожила Фернанду, за что ее прозвали колдуньей.

Во главе недовольных встал портной Фернау Вашкеш. Он с внушительной толпой пришел ко дворцу и бросил в лицо королю, что люди не приемлют отношения Фернанду с Леонор Теллеш, потому что она «плохая жена и ведьма», а брак с ней станет «глубоким трауром для бога, дворян и народа».

Перетрусивший Фернанду Красивый поклялся, что Леонор — не его супруга и никогда ею не будет. Монарх пообещал на следующий же день встретиться с народом и дать объяснения, но вместо этого сбежал в Порту, где обвенчался со своей фавориткой в монастыре Леса-ду-Балиу. После возвращения в Лиссабон королевой Леонор Телеш добилась, чтобы портного схватили и казнили.

Между тем конфликт с Кастилией разгорелся с новой силой. Страна оказалась втянута в Столетнюю войну, в которой Португалия выступила на стороне Англии, а Кастилия — на стороне Франции.

В 1372 году в селении Тажилде, на севере Португалии, Фернанду Красивый подписал договор с посланниками герцога Ланкастерского Джона Гонта, претендовавшего на кастильский престол. В документе, направленном против Энрике II, португальский король обязался оказывать английскому герцогу военную помощь на суше и на море и не претендовать на кастильские земли. Португальская корона могла поживиться только за счет Арагона, да и то если первой захватит там какую-нибудь территорию. Договор заложил основы особых португало-английских отношений и стал началом политического альянса двух стран, существующего до сих пор.

Расчеты на англичан провалились. Они не смогли прислать войска. Как раз в это время кастильский флот разгромил английский у французского порта Ла-Рошель и предпринял ряд атак на южное побережье Англии.

Вторая война с Кастилией оказалась для Португалии еще более тяжелой и неудачной. Войска Энрике II вошли в Лиссабон. Город претерпел жестокие грабежи и разрушения, а двор перебрался в Сантарень. Там в 1373 году был подписан новый договор с кастильцами, по которому Португалия обязалась выслать из страны противников Энрике II.

Но и после такого унижения Фернанду Красивый не успокоился. Он приказал возвести вокруг Лиссабона крепостную стену и искал способы отыграться за провалы.

В 1373 году в Лондоне был подписан договор о «вечной дружбе и союзе» с Англией. Его скрепили подписями английский монарх Эдуард III и Леонор Телеш.

Договор по сей день остается в силе и считается самым древним из действующих документов такого рода. Он подтверждался в XVII, XVIII, XIX и XX веках, несмотря на то, что Великобритания не всегда выступала на стороне Португалии в ее конфликтах с другими государствами, предпочитая преследовать исключительно свои интересы.

Документ появился при содействии герцога Ланкастерского Джона Гонта, сына Эдуарда III, не оставлявшего надежд сесть на кастильский трон. Когда в 1379 году Энрике II скончался и на престол вступил Хуан I, английский герцог подтвердил свои претензии. В 1381 году Фернанду вступил в третью войну с Кастилией — и вновь потерпел поражение.

На сей раз английские войска сумели добраться до Португалии, но вели себя не как «вечные союзники», а как надменные завоеватели. К тому же они прибыли с опозданием и долго медлили, прежде чем присоединиться к боевым действиям.

К тому времени кастильский флот успел разбить португальский в сражении у острова Сальтес, близ берегов Андалузии, обеспечив себе полное превосходство на море. Англичане отбыли назад, а война завершилась в 1382 году подписанием мирного договора в Бадахосе.

Три испанские кампании, прозванные «фернандинскими войнами», разорили Португалию. Но худшее ожидало впереди. Как часто случается при монархическом строе, беда грянула, когда начались династические споры.

Фернанду выдал за кастильского короля Хуана I свою дочь Беатриш — единственную, которую имел от Леонор Телеш. В договоре, составленном 2 апреля 1383 года близ Сантареня, в селении Салватерра-де-Магуш, закреплялись в том числе и правила наследования.

В частности, в документе говорилось, что если у Фернанду не будет наследника-сына, то трон перейдет к Беатриш, которой на момент составления договора исполнилось 10 лет. Если Фернанду умрет до того, как сын Беатриш достигнет 14 лет, регентом будет королева Леонор. В любом случае, согласно договору, Португалия и Кастилия должны были оставаться «королевствами сами по себе», то есть отдельными государствами.

Казалось бы, Фернанду все предусмотрел, и после его смерти случившейся 22 октября 1383 года, не должно было возникнуть споров относительно наследования трона. Но они вспыхнули незамедлительно. Поскольку оба сына короля скончались в младенчестве, а у Беатриш еще не было детей, регентство перешло к Леонор Телеш, которая вскоре отказалась от короны в пользу своей дочери Беатриш.

Выдвижение Беатриш на престол вызвало протесты во многих городах. Даже простым, необразованным и мало смыслящим в юриспруденции людям было ясно, что теперь кастильский король Хуан I, супруг малолетней Беатриш, имеет полное право претендовать на португальский престол.

Опасения по поводу возможности подобного развития событий появились еще при Педру I Справедливом — отце Фернаду Красивого. Он правил всего десятилетие, с 1357 по 1367, но известен едва ли не больше всех португальских монархов благодаря истории о своей неукротимой любви к Инеш де Каштру — уроженке Галисии, дочери влиятельного придворного кастильского короля.

Легенда гласит, что Педру, будучи принцем, воспылал к Инеш всепоглощающей страстью. Он постоянно встречался с ней, она родила ему четверых детей, а все попытки разлучить возлюбленных ни к нему не приводили.

Усиление влияния Инеш и ее испанской семьи вызвало тревогу при лиссабонском дворе. Когда Педру был в отъезде, утверждает легенда, его отец, король Афонсу IV Храбрый, прибыл к ней вместе с дворянами, уговаривавшими его убить испанку, пока она не стала принцессой. Но Инеш будто бы бросилась монарху в ноги вместе с малолетними детьми, умоляя о пощаде. Афонсу IV не решился на убийство и уехал, но трое дворян вернулись и закололи Инеш кинжалами на глазах у детей.

Педру, узнав о трагической смерти возлюбленной, возненавидел отца и объявил ему войну. Впрочем, враждующие стороны удалось примирить, и сын занял трон законным путем как наследник после смерти Афонсу IV. Три года спустя после восшествия на престол Педру I объявил, что был тайно обвенчан с Инеш де Каштру и узаконил рожденных от нее детей.

Двух из трех дворян, виновных в гибели Инеш, разыскали в Кастилии и доставили в Сантарень, где казнили. По легенде, они умерли лютой смертью. Педру I приказал вырвать у них сердца.

Затем Педру I якобы потребовал провести коронацию убитой супруги. Легенда повествует, что труп Инеш де Каштру достали из могилы, обрядили, посадили на трон и все придворные были вынуждены присягать ей, целуя руку.

После обряда Инеш де Каштру похоронили в величественном монастыре в Алкобасе. Она покоится в саркофаге, богато изукрашенном резьбой. Ее тело поддерживают шесть ангелов, а сам саркофаг держат полулюди-полузвери. По бокам вырезаны сцены из жизни влюбленных и из Библии. Напротив стоит столь же искусно сделанный саркофаг Педру I[40].

Мрачная любовная история стала всеобщим достоянием благодаря литературе. Уже в начале XVI века она появилась в сборнике стихов, а в 1587 году послужила основой для первой португальской трагедии «Каштру», созданной Антониу Феррейрой. Ее упоминает в поэме «Лузиады» Камоэнс, о ней пишут многие другие писатели и поэты, в том числе Виктор Гюго. Легенда о жизни Инеш легла в основу либретто десятков опер и балетов, ее история экранизирована в Португалии, Испании, Франции.

Отдал дань увлечения популярному сюжету и российский художник Карл Брюллов, написавший в 1834 году большое полотно «Смерть Инессы де Кастро». На картине изображен момент, когда несчастная женщина, увидев придворных с кинжалами, бросается к Афонсу IV с мольбой о пощаде[41].

Эта сцена, как и коронация трупа и другие самые эмоциональные эпизоды истории Инеш де Каштру, считаются позднейшими легендами. Документально не доказана и женитьба Педру I. Скорее всего, он объявил о ней для легитимизации детей.

Вместе с тем основная линия этой истории подтверждена свидетелями и документами. Не вызывают сомнения связь принца с испанкой, наличие у них общих детей, ее казнь. Только не тайная, с использованием кинжалов, а обычная для того времени экзекуция путем отсечения головы. Была и война Педру с отцом, и пышные похороны Инеш в Алкобасе, и заказ для нее необыкновенного саркофага, равного которому страна никогда не видела.

Двор не зря волновался насчет Инеш. После смерти Фернанду Красивого среди претендентов на престол оказались два ее сына. Но главная опасность исходила от Леонор Телеш и ее дочери Беатриш.

Вскоре после отказа Леонор от регентства в пользу малолетней дочери появились сообщения о вторжении кастильских войск. Масло в огонь подливали рассказы о том, что Леонор Телеш уже не скрывает своей связи с галисийским князем Жоау Фернандешем Андейру.

Группа влиятельных дворян решила убить фаворита. В число заговорщиков вошли брат королевы Жоау Афонсу, канцлер при дворе Фернанду Красивого Алвару Паиш, а также магистр Ависского ордена Жоау, бывший незаконнорожденным сыном Педру I Справедливого. Только не от Инеш де Каштру, а от Терезы Лоуренсу, с которой король встречался после смерти своей знаменитой возлюбленной. Родословная Терезы точно не известна. Ее считают или дочерью лиссабонского торговца, или галисийской дворянкой из испанского окружения Инеш.

6 декабря 1383 года магистр с верными людьми ворвался во дворец и заколол князя Андейру кинжалом. Вскоре перед дворцом бушевала толпа, которая собралась на крики пажа. Его заговорщики направили в город, приказав вопить что есть мочи об угрозе смерти, нависшей над популярным в народе магистром Жоау после убийства фаворита королевы. Люди были вооружены первым, что попалось под руку. Некоторые принесли вязанки хвороста, чтобы поджечь дворец. Появление магистра в окне толпа встретила восторженными криками.

Леонор Телеш бежала и укрылась от народного гнева в Сантарене. Туда же спешно перебрались ее придворные союзники, значительную часть которых составляли испанцы. Зять Леонор Телеш, кастильский король Хуан, получив от венценосной тещи письмо с просьбой о помощи, привел в Сантарень войска. 12 января 1384 года Леонор отреклась от регентства в пользу Хуана, чем окончательно оттолкнула от себя большинство португальцев.

Лиссабон захлестнули патриотические чувства. Горожане обратились за помощью к магистру. «И вот простой и свободный народ, неподвластный тем, кто думал иначе, попросил у него милости позволить называть себя Правителем и Защитником Королевства, и он, видя их великое желание, внял совету», — писал Фернау Лопеш[42].

Благодаря этому летописцу, родившемуся в конце XIV века, у нас есть возможность подробно и в красках познакомиться с тем, как разворачивались события переломного периода португальской истории. Фернау Лопеш создавал «Хронику Дона Жоау I” по горячим следам, имел доступ к королевским архивам, обладал ясным критическим умом и литературным талантом.

Позднейшие исследования подтвердили точность его описаний и оценок. «В хрониках Фернау Лопеша живет не только история, но и поэзия, и драма; это настоящие Средние века с их верой, энтузиазмом, любовью к славе», — отмечал историк Алешандре Эркулану.

В отличие от других летописцев, Фернау Лопеш не ограничивался пересказом деяний знатных особ. В его хрониках живут и действуют представители всех слоев населения. Это настоящие народные эпопеи, созданные литературно одаренным патриотом. Многослойные, искусно составленные, они пронизаны идеей борьбы за национальную независимость и возрождение, поэтому даже самые противоречивые и жестокие эпизоды лишь добавляют описаниям событий объективности, не лишая их общего оптимистического настроя.

Бурная средневековая история страны воспроизведена в хрониках Фернау Лопеша настолько живо и всесторонне, что послужила источником вдохновения для крупнейших португальских писателей. На их основе созданы самые популярные художественные произведения португальской литературы, написанные на исторические сюжеты: «Арка Святой Анны» и «Оружейник из Сантареня» Алмейды Гаррета, «Легенды и сказания» Алешандре Эркулану, «Леонор Теллеш» Марселину Мешкиты, «Жизнь Нуну Алвареша» Оливейры Мартиньша.

«Фернау Лопеш — вне всякого сомнения, лучший летописец всех времен и народов».

События, последовавшие за кончиной Фернанду Красивого и убийством фаворита королевы князя Андейру, раскололи Португалию. Большая часть дворянства выступила на стороне кастильского монарха. Его поддержали владельцы полусотни замков. Они считали себя связанными присягой, данной Беатриш, нарушить которую не позволял кодекс чести благородного человека.

По сути такая позиция означала предательство национальных интересов, но для большинства дворян личные связи и отношения были важнее. Многие из них имели в Кастилии родственников и владения и не понимали, почему им нужно противиться вступлению на трон Хуана I. Для них это событие ничего не меняло.

Среди незнатных португальцев преобладали другие настроения. Народ был решительно против подчинения кастильцам. Портной Фернау Вашкеш не побоялся протестовать против женитьбы короля Фернанду на Леонор, а провозглашение магистра Жоау Правителем и Защитником Королевства состоялось благодаря решительности бочара Афонсу Эанеша Пенеду. Без его энергичного выступления колеблющийся Совет Лиссабона не поддержал бы жителей, днем ранее единодушно высказавшихся за магистра.

Торговый люд, недовольный кастильскими конкурентами, тоже сплотился вокруг магистра Жоау. Значительные суммы собрали на военные расходы лиссабонские купцы и еврейская община. Свой вклад внесли жители Порту, Коимбры, других крупных и мелких городов. Церкви присылали золотые кресты, серебряные кубки и все, за что можно было выручить деньги.

Приняв титул Правителя и Защитника Королевства, получив в распоряжение значительные средства, магистр Жоау приступил к формированию войска, направил посланников в Англию с просьбой о помощи и поручением рекрутировать солдат. Одновременно он создавал собственное правительство. Старшим канцлером был назначен юрист Жоау даш Реграш.

Был сформирован Совет, в который вошли юристы и духовенство. Посты в новой администрации получили и незнатные люди. В Лиссабоне возник новый орган городской власти — Двадцать четыре, который формировался по принципу: два почтенных человека от каждого ремесла.

Некоторые посты были отданы дворянам, меньшая часть которых примкнула к магистру Жоау. Один из них, крупный землевладелец из северной провинции Минью Нуну Алвареш Перейра, прибыл в Лиссабон в распоряжение лидера восставших. Магистр поручил ему возглавить пограничную стражу южной провинции Алентежу, через которую, как он полагал, кастильцы готовят вторжение.

Времени на подготовку было в обрез. Хуан I выступил из Сантареня на Лиссабон во главе армии. Кастильцы, привыкшие к легким победам, попытались быстро овладеть городом, но столкнулись с упорным сопротивлением. Пришлось приступать к регулярной осаде. С океана в устье Тежу вошла кастильская эскадра. В мае 1384 года столица Португалии оказалась полностью окружена.

Но Лиссабоном театр боевых действий не ограничивался. Не сидел сложа руки и Нуну Алвареш Перейра. Под его началом уже сформировалась маленькая армия. Он выехал в Алентежу из столицы с 40 дворянами, многие из которых были родом из этой провинции. По дороге к ним присоединялись сторонники магистра Жоау, и когда отряд входил в Эвору, в нем насчитывалось уже две сотни всадников.

Главный город Алентежу с самого начала поддерживал магистра. Лиссабонских гостей он встретил с энтузиазмом. Из Эворы Нуну Алвареш выступил с войском, в котором, помимо трех сотен конников, состояли еще сотня арбалетчиков и тысяча пехотинцев.

6 апреля 1384 года близ селения Атолейруш в полусотне километров от границы португальцы встретились с крупным кастильским вооруженным формированием, насчитывавшим свыше шести тысяч воинов. Это была карательная экспедиция, посланная Хуаном I для подавления сопротивления в Алентежу. В ней участвовали и португальские дворяне, в том числе Педру Алвареш Перейра — брат Нуну Алвареша, который предложил родственнику перейти на его сторону.

Получив отказ, кастильцы стали готовиться к бою. Имея численное превосходство, они предприняли атаку, но не сумели сломить сопротивление португальцев и обратились в бегство. Воины Нуну Алвареша гнали поверженного врага больше семи километров.

Этот эпизод примечателен применением новой тактики. Ввиду большого численного перевеса противника Нуну Алвареш решил не атаковать, а действовать от обороны. Он приказал всадникам спешиться и построил своих воинов каре. Рыцари в латах расположились в первых рядах квадрата, а пехотинцы и арбалетчики — в центре и на флангах.

Арбалетчики расстроили ряды кастильской конницы, спешившиеся рыцари остановили тех, кто продолжал продвижение вперед, а пехота довершила дело. Без тяжелой кавалерии кастильцы дрогнули, а затем пустились бежать[43].

Победа не изменила расстановки сил, но, несмотря на скромную численность сражавшихся войск и локальность события, имела серьезные последствия. Она показала возможность побеждать кастильцев, даже имея меньшие силы и не располагая ударной тяжелой конницей, воодушевила сторонников магистра по всей стране.

Не складывалось у Хуана I и с осадой Лиссабона. Кастильцев регулярно тревожили отряды Нуну Алвареша Перейры. Стойко держались защитники столицы, хотя плотное кольцо не разжималось четыре месяца. Горожане вытерпели не только попытки штурма, но и жестокий голод.

Когда осажденные были уже на грани отчаяния, в стане кастильцев разразилась эпидемия чумы. К тому времени Нуну Алварешу удалось перерезать пути снабжения противника. 3 сентября 1384 года Хуан I был вынужден снять осаду.

Магистр Ависского ордена покоряет сердца

После снятия осады с Лиссабона в Коимбре собрались Кортесы, чтобы обсудить дальнейшие действия и решить, кто возглавит страну. В большом собрании приняло участие высшее духовенство, а также дворяне и представители советов более 30 городов, выступивших против кастильцев.

И было достигнуто, по кроткому и мирному согласию между всеми знатными и простыми людьми, добродетельное и окончательное намерение — избрать короля.

Кортесы открылись 3 марта 1385 года. С большой речью о кандидатах на португальский трон выступил канцлер Жоау даш Реграш, бывший, по словам Лопеша, «большим знатоком законов». Он начал с перечисления тех, кто, по его мнению, не мог претендовать на престол.

Беатриш не имела права быть королевой потому, что, во-первых, не являлась законной дочерью Фернанду, ибо его брак с Леонор Телеш был недействителен, считал Реграш. Во-вторых, Беатриш вступила в кровосмесительный брак со своим родственником — кастильским королем Хуаном. К тому же, разрешение на брак дал не Папа Римский, а авиньонский «антипапа» Климент VII, поэтому матримониальный союз нельзя было считать действительным. Наконец, Беатриш в качестве регента сумела проникнуть в Португалию только с помощью военной силы.

Что касается кастильского короля Хуана I, то он не мог стать португальским монархом потому, что был еретиком и схизматиком, ибо поддерживал авиньонского «антипапу», продолжал Реграш. Во-вторых, Хуан нарушил подписанный им же договор, когда совершил вооруженное вторжение в Португалию. В-третьих, его родственная связь с королем Фернанду была по женской линии, а это обстоятельство не давало ему права на престол.

Отмел канцлер и притязания сыновей короля Педру I Справедливого — принцев Жоау и Диниша. По его мнению, во-первых, принцев нельзя считать законными детьми, ибо Педру официально не был женат на их матери Инеш де Каштру. Во-вторых, они участвовали в военных действиях против Португалии.

Изложив свои доводы, канцлер сделал вывод, что ни один из указанных кандидатов не годился для португальского трона. Затем он перешел к перечислению достоинств магистра Ависского ордена Жоау, который, по его словам, имел все основания, чтобы стать королем. Прежде всего, благодаря своей хорошей родословной, доброму отношению к народу и его поддержке.

С логикой канцлера согласились не все. Многие представители знати выступили против, предлагая собственные кандидатуры. Споры тянулись битый месяц, пока в зал заседаний не вступил Нуну Алвареш Перейра во главе хорошо вооруженных воинов.

Против такого аргумента противники магистра ничего возразить не смогли. Путь к избранию нового короля был открыт. 6 апреля Кортесы провозгласили монархом магистра Жоау. Так в истории Португалии возникла вторая династия — Ависская.

Король Жоау первым делом назначил Нуну Алвареша Перейру коннетаблем (верховным главнокомандующим). Оборона страны стояла во главе приоритетов новой власти. Кастилия не собиралась отказываться от идеи завоевать Португалию и готовила большое вторжение.

В мае кастильские войска перешли границу в северной провинции Бейра, разграбили город Визеу, захватили богатую добычу и пленных и двинулись в обратный путь. У селения Транкозу дорогу им преградил португальский отряд, составленный из воинов местных феодалов. В последовавшем сражении кастильцы потерпели поражение. Был перебит почти весь их командный состав, освобождены пленные и возвращено награбленное добро[44].

Очередная неудача их не остановила. В июне они вновь вторглись в Португалию в том же самом месте. На сей раз речь шла не о частной военной экспедиции с целью грабежа, а о полномасштабной войне двух государств.

30-тысячную армию возглавлял лично король Хуан I. Она прошла тем же путем, мстя за поражение при Транкозу, достигла Коимбры и продолжила движение на юг, в направлении Лейрии.

Навстречу кастильской армии вышли португальские войска. Жоау предпринял последнюю попытку мирного урегулирования. Он направил Хуану I послание с предложением дружбы в случае отказа от притязаний на португальский престол и вывода войск с территории страны, но получил отказ.

7 августа на военном совете в Абрантеше было решено дать генеральное сражение, несмотря на большой численный перевес кастильцев. Португальская армия остановилась в районе селения Алжубаррота и начала готовиться к бою.

За оставшееся до подхода противника время португальцы с помощью окрестных жителей сумели хорошенько оборудовать свои позиции. Раскопки, проводившиеся в XX веке, засвидетельствовали значительные земляные работы.

Вдоль португальских позиций тянулись окопы с брустверами, укрепленными стволами деревьев, между которыми могли пройти люди, но не лошади. Перед окопами были вырыты и замаскированы сотни небольшим ям.

Обойти оборонительные сооружения не представлялось возможным, так как они были на склоне холма, который с двух сторон обрамляли речки. Рукотворная и природная защита позволяла армии Жоау надеяться на то, что более многочисленный противник не сумеет воспользоваться своим преимуществом.

Численность участников битвы при Алжубарроте поначалу сильно преувеличивалась. Она доходила до 100 тысяч. Уже Фернау Лопеш подвергал такие оценки сомнению.

Современные ученые склоняются к гораздо более скромной цифре. Как полагают, с двух сторон в сражении было задействовано не более 40 тысяч воинов.

При этом кастильская армия обладала трехкратным превосходством. В ее рядах насчитывалось до шести тысяч рыцарей, среди которых находилось немало португальских дворян. Король Жоау лишил их владений в наказание за отказ откликнуться на его просьбу о помощи. Теперь они рвались в бой, ведь это была последняя возможность вернуть собственность и занять прежнее положение при дворе. Кроме того, кастильцам помогала французская тяжелая конница и арагонцы.

В Средние века всадники в доспехах служили главной ударной силой войска. Их количеством измерялась общая мощь армии. Но, кроме того, в рядах кастильцев состояли еще тысяч шесть стрелков из арбалета — оружия, считавшегося в ту эпоху самым «бронебойным» и эффективным.

Португальских воинов было не более семи тысяч. Около двух тысяч из них составляли всадники в доспехах, еще тысячу — арбалетчики. На португальской стороне выступали присланные из Англии лучники. Их количество оценивается от двухсот до пятисот.

По классическим правилам ведения боя, португальская армия не имела ни малейшего шанса. Побеждал тот, кто обладал перевесом в тяжелой кавалерии. Всадники в латах сминали противника, обращали его в бегство и преследовали, добивая оставшихся в живых.

Португальцы прекрасно осознавали невозможность превзойти кастильскую армию в чистом поле. Поэтому они и предприняли подготовительные работы, призвав на помощь рельеф и тактику, опробованную в битве при Атолейруш. С кастильскими рыцарями вышла сражаться португальская пехота.

14 августа 1385 года кастильцы с севера подошли к португальским оборонительным позициям. Увидев, что соперник укрепился на крутом склоне, Хуан I решил обойти холм и начать атаку с юга, где, как ему доложили разведчики, склон был более пологим. Португальцы просчитали этот очевидный шаг и основные подготовительные работы провели именно на южном направлении.

Многочисленное кастильское войско потратило на обход холма и перегруппировку большую часть жаркого дня. К тому времени, когда воины, истекая потом, наконец выстроились для атаки, португальцы давно поджидали их на южном склоне, перейти на который им не составило труда.

Первой на штурм ринулась тяжелая кавалерия. Но удар, который должен был стать убийственным для португальской армии, оказался сокрушительным для самих кастильцев. Английские лучники и португальские арбалетчики расстроили их ряды еще до того, как они добрались до оборонительной линии. Лошади падали на изрытом ямами склоне, ломали ноги, сбрасывали всадников в тяжелых доспехах. Часть нападавших была уничтожена, остальные попали в плен и были переведены в тыл, под охрану арьергарда.

Следом за кавалерией на португальские позиции устремилась основная часть войска. Завязалось сражение. Кастильцам в силу их многочисленности пришлось смешать ряды, так как они не умещались между речками.

Португальцы перестроились, выдвинув вперед арьергард, который до сих пор не вступал в сражение. Охранять пленных рыцарей стало некому, поэтому Жоау I приказал их умертвить.

Авангард португальской армии разделился и занял левый и правый фланги. В результате кастильские войска, и без того потерявшие строй и скучившиеся до такой степени, что не могли использовать длинные копья, оказались с трех сторон зажаты противником, располагавшимся на возвышенности.

Плотную массу кастильцев поливал дождь из стрел, сил у них оставалось немного, но, невзирая ни на что, они пытались продвигаться вверх по склону холма. Обе стороны несли тяжелые потери.

Решающий момент наступил, когда пал королевский знаменосец. Посчитав, что Хуан I тоже убит, кастильцы начали отходить. Вскоре отступление перешло в паническое бегство. Португальцы преследовали противника, пока полностью не стемнело. Король Хуан I спешно покинул расположение армии и уехал в Севилью[45].

Потери кастильцев оцениваются в 2,5 тысячи человек. Тел погибших было так много, что они, как плотины, перегородили обрамлявшие холм речки.

На следующий день охота на кастильцев продолжилась. В ней приняли участие и местные жители. Популярность получила легенда о некоей булочнице, которая, придя домой, будто бы обнаружила в печи скрывавшихся там семерых испанских воинов и убила их одной лопатой.

Триумф в битве при Алжубарроте стал началом массового признания короля Жоау португальской знатью. К концу сентября ему присягнули почти все города и крепости, ранее отказывавшиеся подчиняться родоначальнику новой династии. Дворяне, которые упорно держались прежних позиций, были вынуждены перебраться в Кастилию.

Битва при Алжубарроте стала ключевым моментом в военной кампании. Победа укрепила независимость Португалии. Жоау I повелел воздвигнуть на месте сражения величественный монастырь, название которого понятно без перевода — Моштейру да Баталья.

Следующее сражение с кастильцами произошло уже на их территории. Португальские войска под предводительством коннетабля Нуну Алвареша Перейры вошли в Кастилию в районе Бадахоса и в битве при Вальверде-де-Мерида нанесли испанцам еще одно чувствительное поражение.

9 мая следующего 1386 года Жоау I упрочил свои международные позиции, подписав Виндзорский договор с Англией, подтвердивший союз двух стран. В этом же году герцог Ланкастерский Джон Гонт организовал военную экспедицию в Галисию, что отвлекло на себя внимание кастильцев и дало передышку Португалии.

Виндзорский договор скрепила свадьба Жоау I с дочерью герцога Ланкастерского Филипой, состоявшаяся 2 февраля 1387 года. Этот союз подарил стране законных наследников и укрепил новую династию[46].

Кастилия продолжала попытки подчинить Португалию еще четверть века, но они уже не были столь масштабными и опасными. Закаленные в боях португальские войска стояли наготове.

До династического кризиса в Португалии не было постоянной армии. Ее заменяла королевская гвардия и отряды рыцарских орденов. Всякий раз, когда возникала серьезная военная угроза, армия создавалась заново.

События 1383–1385 годов вынудили Жоау I изменить традиционные порядки. Он укрепил столицу и город Сетубал, расположенный на противоположном берегу Тежу, создал новую должность главнокомандующего артиллерией, осуществил инвентаризацию всех домохозяйств на предмет их военной пригодности. Ревизия проводилась каждый год, поэтому всем было известно, кто и сколько людей и лошадей должен выставлять для армейских нужд.

Жоау I требовал, чтобы в любой момент в полной боевой готовности находились 3,5 тысячи конных воинов. Теперь португальцев нельзя было застать врасплох.

Португалия и Кастилия несколько раз заключали перемирие, пока 31 октября 1411 года в Айльоне близ Сеговии не был подписан окончательный мирный договор. Это событие произошло уже в ходе правления кастильского короля Хуана II.

Глава III Эпоха великих географических открытий

Новое дворянство для новой династии

В Португалии кризис 1383–1385 годов принято называть революцией. Определение может показаться чересчур смелым, но имеет право на существование. Итогом грозных событий, которые пережила в те годы страна, стала не только смена королевской династии. Все португальское общество претерпело глубокие изменения.

Феодальная провинциальная знать, служившая опорой Леонор Телеш и Беатриш, ушла в небытие. Ее место заняло новое поколение аристократии, существенно отличавшееся от предыдущего.

Проигравшие противники Жоау I лишились и владений, и титулов, которые были переданы соратникам и сторонникам магистра Ависского ордена. Новая знать формировалась не по признаку благородства крови и безупречности родословной, а на основании вклада, внесенного в победу над внешними и внутренними врагами.

Титулы раздавались щедро, количество новых дворян множилось с такой быстротой, что вскоре возникла путаница. Чтобы ее исправить и упорядочить процесс, Жоау I учредил должность Гербового короля, то есть главного герольда. Он должен был систематизировать имеющиеся гербы, разработать принципы и правила создания новых и вести учет, занося сведения о дворянских родах и их символике в особую книгу.

Самых больших почестей и наград удостоился от нового короля коннетабль Нуну Алвареш Перейра. Он получил титулы графа де Оурень и де Барселуш. Его обширные владения раскинулись в двух провинциях: Алентежу и Эштремадура.

Полководец, выигравший все сражения на поле боя, за его пределами сумел проявить не меньшую стойкость. Его не смогли одолеть ни богатство, ни слава. Нуну Алвареш достойно выдержал и эти коварные искушения. После установления прочного мира с Кастилией он раздал большую часть имущества ветеранам военных действий.

В 1423 году он принял монашеский сан и под именем брата Нуну де Санта-Мария удалился в лиссабонский Монастырь кармелитов, который возвел на свои средства. Нуну Алвареш собирался отправиться в кармелитский приход, расположенный в одной из дальних стран, но сын короля Дуарте удержал его.

В монастыре брат Нуну де Санта-Мария вел образ жизни, подобающий члену нищенствующего ордена. Он отказался от всех привилегий и проводил время в молитвах и помощи бедным.

Нуну Алвареш Перейра скончался в 1431 году в возрасте 70 лет. Народ тут же окрестил монаха-воителя Святым коннетаблем. Но официальное признание заставило себя ждать. Католическая церковь объявила Нуну Алвареша блаженным только в 1918 году. 26 апреля 2009 года Папа Бенедикт XVI причислил полководца к лику святых[47].

Для португальцев Святой коннетабль на века стал величайшим примером чести, мужества и преданности Отечеству. Послужили стране и его потомки. Единственная дочь Беатриш (оба сына Нуну Алвареша умерли в младенчестве) вышла замуж за внебрачного сына Жоау I инфанта Афонсу, ставшего первым герцогом Браганским. Впоследствии этот брак дал стране Браганскую династию.

В этот период в Португалии возник новый класс, представителей которого стали называть «грамотеи» или «законники». Им, знатокам и толкователям юридических норм, королевская власть с каждым годом доверяла все больше и больше, они получали высокие должности и, по сути, тоже превратились в аристократию. Только не земельную, а интеллектуальную.

Возросло значение состоятельных, но незнатных людей: богатых горожан и купцов. Во время революции они оказали будущему королю немало ценных услуг и теперь пожинали плоды, получив своих представителей в Королевском совете и, соответственно, влияние на управление страной.

Ремесленники тоже упрочили свое положение. Они объединялись в цехи по профессиям, выбирали делегатов в Совет двадцати четырех, а те, в свою очередь, избирали уполномоченных в городские советы. Таким образом, ремесленники имели возможность участвовать в управлении столицей и другими населенными пунктами.

Жоау I, избранный на престол представителями всех сословий, был человеком своего времени. В XV–XVI веках во многих европейских странах шел процесс централизации государства. В Англии всю полноту власти пытался сосредоточить в своих руках основатель династии Тюдоров Генрих VII. Во Франции тем же путем следовал Людовик XI. В Германии Максимилиан I объявил себя императором Священной Римской империи. Сходные тенденции наблюдались в соседней Кастилии.

Не избежала этого и Португалия. Первый король Ависской династии урезал права знати и церкви, умножил количество королевских чиновников и в конце правления почти девять лет не собирал Кортесы. Те самые, которые возвели его на престол.

К самодержавию монарха подталкивали не только наглядные примеры, которые подавали правители других королевств. В самой Португалии за усиление верховной власти красноречиво и логически безупречно ратовали законники. Юристы ссылались на римское право и доказывали, что воля кесаря сама по себе есть закон.

При лиссабонском дворе большим влиянием пользовался Жоау даш Реграш, сторонник абсолютной, ничем не ограниченной монархии. Его выступление в 1385 году на Кортесах в защиту кандидатуры магистра Жоау принесло ему богатство и немало почестей. Новый король не только пожаловал доктору права титул, сделал его канцлером и своей правой рукой, но и осыпал богатыми дарами, которые включали земли и привилегии.

После вступления на престол Жоау I щедро раздавал владения своим сторонникам, что не могло не опустошить казну. В конце долгого правления, длившегося почти полвека, он задумался над тем, чтобы вернуть хотя бы часть подарков.

Задумку первого короля Ависской династии осуществил его преемник Дуарте Красноречивый. Он правил всего пять лет, но сумел войти в историю разносторонними свершениями.

Монарх написал книгу «Верный советник» с наставлениями членам семьи, придворным, юристам, священникам и т. д., в которой выказал себя талантливым писателем и тонким психологом. Его считают одним из создателей литературного языка и зачинателей дидактической и психологической прозы. «Впервые на португальском языке автор пытался проанализировать внутреннюю жизнь личности», — подчеркивают литературоведы XX века Антониу Жозе Сарайва и Ошкар Лопеш[48].

Но главным наследием Дуарте стал закон о майорате[49], опубликованный в 1434 году, на следующий год после коронации.

При этом владения, пожалованные монархом, могли наследовать исключительно законнорожденные первенцы мужского пола. Другие родственники, даже самые близкие, претендовать на них не имели права.

Закон о майорате оказался действенным. Далеко не во всех богатых и знатных семьях имелись наследники, соответствоваdшие новым требованиям. Буквально за несколько лет значительная часть раздаренного возвратилась под сень короны.

При Дуарте Красноречивом была продолжена начатая Жоау I работа по унификации законодательства. Ее необходимость была очевидна для всех. За три с лишним века существования страны накопилось множество законов, форалов, неписаных, но устоявшихся традиций. Многие их них противоречили друг другу, порождали споры и конфликты. Привести законы к единообразию короля попросили представители городов в Кортесах.

Работа по созданию единого свода требовала времени. Приступить к ней призывал еще канцлер Жоау даш Реграш, но реально она началась после его смерти под руководством юриста Жоау Мендеша, а завершилась при Афонсу V Африканском под руководством доктора права Руя Фернандеша.

В 1446 году свод законов, получивший известность как Афонсинский устав или Афонсинский кодекс, был завершен. Среди подобных трудов он стал одним из самых ранних в Европе.

Устав состоял из пяти томов. В первом были собраны законы, касавшиеся административной и судебной властей, во втором содержались нормы, регулирующие королевские полномочия, отношения государства и церкви, привилегии дворянства, а также особые законы для евреев и мавров. Третий том представлял собой процессуальный кодекс, четвертый — гражданский кодекс, а последний — уголовный.

В уставе закреплялось главенство королевской власти и ее верховенство над всеми правами и привилегиями знати. Однако эти положения, зафиксированные на бумаге, надо было еще доказать на практике.

Жоау I с ранних лет готовил своего сына Дуарте в наследники, а в 1412-ом фактически сделал его соправителем, возложив на 21-летнего юношу ответственность за финансы и юридические вопросы. Когда инфант стал королем, он уже больше двух десятилетий участвовал в государственном управлении и был опытным политиком[50].

Долго править Дуарте не пришлось. В 1438 году он скончался от чумы, успев составить завещание. В нем наследником объявлялся его единственный шестилетний сын, который стал королем Афонсу V Африканским, а регентом — вдова Дуарте Леонор Арагонская. По завещанию она должна была осуществлять регентство до тех пор, пока сыну не исполнится 14 лет.

В народе Леонор Арагонская была непопулярна. Португальцы опасались, что иностранка не сможет должным образом воспитать малолетнего короля. В 1439 году в Лиссабоне вспыхнули волнения. Горожане выступали за регентство дяди Афонсу V инфанта Педру, который, как и Дуарте Красноречивый, был сыном Жоау I.

Леонор, которую поддерживала часть дворянства, не отказалась от регентства и попыталась удержаться у власти. Сложные переговоры длились несколько месяцев, но Кортесы провозгласили регентом Педру и Леонор вынудили покинуть в страну. Она скончалась в 1445 году в Толедо при подозрительных обстоятельствах, вызвавших толки об отравлении.

Хорошо образованный, решительный, расчетливый инфант Педру много путешествовал, посетил большинство королевских дворов Европы и поднаторел в дворцовых интригах. В Англии он даже удостоился ордена Подвязки, а в Венгрии участвовал в боевых действиях.

Вернувшись в Португалию, инфант надеялся стать преемником Дуарте Красноречивого, у которого долго не было наследника, но появление на свет Афонсу спутало карты. Впрочем, Педру не сильно обращал внимание на формальности и действовал так, будто был настоящим монархом.

В 1446 Афонсу V исполнилось 14 лет, но он попросил дядю и дальше помогать ему в управлении государством. От услуг Педру король отказался два года спустя. Сделал он это не столько по собственной воле, сколько по наущению первого герцога Браганского и некоторых других придворных. Они опасались, что Афонсу V женится на дочери Педру, и сумели внушить королю, что дядя хочет свергнуть его и занять престол.

Раздосадованный Педру удалился в Коимбру. Между тем герцога Браганского вызвали ко двору. Его путь в Лиссабон пролегал по землям инфанта, который не позволил новому фавориту проехать через свои владения.

Афонсу V объявил Педру мятежником и выступил против него во главе армии. 20 мая 1449 года войска короля и его дяди встретились у Алфарробейры. Педру потерпел поражение и был убит вместе со своими приближенными.

Одержав победу над дядей, юный король ощутил себя настоящим правителем, не нуждающимся в опеке. Своих сторонников он осыпал милостями и щедротами, порядком опустошив казну. Знать, ущемленная при Жоау I, вновь почувствовала себя на коне и принялась за старое. Народу до поры до времени приходилось терпеть.

В 1481 году, сразу после смерти Афонсу V Африканского, были созваны Кортесы, на которых представители городов пожаловались новому государю Жоау II на беззаконие и злодеяния, творившиеся на дворянских землях. Были упомянуты укрывательство в своих владениях преступников, вымогательство денег, игнорирование королевских законов и вынесение решений, им противоречивших.

Жоау II приказал всем, кто получил владения в подарок, представить документы, подтверждавшие их права и привилегии. Кроме того, он повелел королевским судьям на местах разобраться с нарушениями, для чего уполномочил их беспрепятственно посещать дворянские вотчины.

Меры Жоау II, получившего прозвище «совершенный принц», не могли понравиться знати. При дворе зрел заговор, который возглавил третий герцог Браганский. О крамоле удалось вовремя узнать. В 1483 году герцога арестовали, собственность конфисковали, а самого его казнили. Сообщники бежали в Кастилию, а те, кто не успел, были схвачены и расстались с жизнью.

Аристократия не успокоилась. В следующем году новый заговор возглавил брат королевы герцог де Визеу. Его судьба оказалась не менее печальной. По одним данным, герцога казнили, по другим — его заколол кинжалом сам король.

Жоау II Совершенный принц решил искоренить крамолу радикально. Большая часть знати, принимавшая участие в заговоре, была арестована, многие убиты, а у тех, кого пощадили, конфисковали владения. После решительного подавления второго заговора королевской власти уже никто не смел перечить. Самые знатные и могущественные дворянские кланы, к которым принадлежали герцоги Браганский и де Визеу, были разгромлены.

В 1495 году на престол вступил Мануэл I Счастливый, который занялся усовершенствованием законодательства. К тому времени накопилось много новых законов, не отмеченных в Афонсинском уставе и ему противоречивших.

Новый свод было поручено создать группе юристов, которую возглавил канцлер Руй Боту. Сборник, отпечатанный в 1512 году, получил название Мануэлинский устав и сохранил прежнее деление на пять томов[51].

В новом своде, который впервые был печатным, а не рукописным, общенациональные законы получили приоритет над местными, закрепив централизацию власти в стране. На эту же цель работали и остальные нововведения.

Окончательно оформился институт так называемых судей со стороны. Они назначались королем и получали от него жалованья, а потому были неподвластны феодалам на местах.

Реформе подверглись форалы. В отличие от старых грамот, содержавших права и привилегии Советов, новые ограничивались определением способов и средств, с помощью которых населенные пункты должны были платить королю налоги.

С Мануэлинским уставом завершилось формирование в Португалии централизованного государства и абсолютной монархии. Жоау II Совершенный принц сломил сопротивление своенравной знати, заставил забыть ее о честолюбивых амбициях и вынудил подчиниться монарху. Мануэл I Счастливый ограничил права Советов, довершив строительство системы, в которой власть везде и во всем принадлежала королю.

Единая Португалия, сплоченная вокруг монарха, была готова к свершениям, выходящим далеко за пределы ее скромной территории. Путь на Восток был закрыт большой враждебной Кастилией, но на Западе перед ней лежал таинственный и непознанный Атлантический океан. К нему давно устремляли взор португальские поэты. Когда появились корабли, способные выдержать дальние плавания, и была усовершенствована техника мореплавания, португальские моряки ринулись в его пучину, навстречу неизвестности.

Португальский флот выходит в море

То, что именно Португалия проложила новые пути к далеким континентам, не было случайностью. К XV веку на крайнем западе Европы сложилась уникальная мозаика условий и обстоятельств, позволившая маленькой стране, которая только что едва избежала поглощения крупным соседом, выступить в авангарде первой волны глобализации и превратиться в громадную империю.

К дальним экспедициям португальцев подталкивали растущие сложности, с которыми столкнулась торговля пряностями. В результате Крестовых походов этот товар начал поступать в Европу в значительных количествах. Он производился на Молуккских, или Пряных, островах. Ныне эта группа островов между Сулавеси и Новой Гвинеей принадлежит Индонезии.

Пряности ценились так высоко, что порой служили в качестве денег. Так, в XIII веке горожане французского города Безье за убийство виконта были приговорены к выплате штрафа в виде трех фунтов перца. За подделку специй полагались суровые наказания, вплоть до смертной казни.

Разновидностей пряностей немало: гвоздика, корица, кардамон, имбирь, ваниль, шафран, мускатный орех… Высоко ценился в Европе черный перец. Богача в ту пору насмешливо называли не только «мешком золота», но и «мешком перца».

В особой чести перец был в южных странах, где остро стояла проблема сохранения продуктов при жаркой погоде. Он отбивал неприятный запах и продлевал срок годности, поэтому требовался всегда и во все возрастающих количествах.

Баснословную прибыль от доставки в Европу пряностей получали Венеция и Генуя. Две итальянские республики имели крупнейшие флотилии, давно вели торговлю с Востоком, располагали складами по пути следования товара и никому не собирались уступать своей монополии.

Пряности попадали в Европу по трем маршрутам. Во-первых, — через египетскую Александрию, куда поступали через Индийский океан и Красное море. Во-вторых, — через сирийские и черноморские порты, а также Константинополь, куда переправлялись из Персидского залива и Месопотамии (Ирака). В-третьих, — их везли по земле караванами через Китай, Самарканд, Бухару в черноморский порт Трапезунд (современный турецкий город Трабзон), в Астрахань и Крым, откуда отправляли в Италию. Об этом маршруте напоминают сохранившиеся до наших дней генуэзские крепости в Балаклаве, Судаке, Феодосии.

Как правило, доставка пряностей в Европу занимала около двух лет. По пути они проходили через посредников, количество которых доходило до десятка и более. После каждой передачи из рук в руки товар ощутимо рос в цене.

На венецианские и генуэзские суда нападали мавританские пираты. Порой их набеги создавали серьезную угрозу, с которой приходилось считаться всей Европе. Но с этой проблемой Венеция и Генуя с большим или меньшим успехом справлялись.

Смертельная опасность нависла над сверхприбыльной торговлей после того, как стали стремительно расширяться турецкие владения. В 1453 году турки захватили Константинополь и стали контролировать пути доставки пряностей через Египет и Сирию. Теперь товары, помимо всех посреднических накруток, облагались высокими пошлинами и поборами. Они многократно подскочили в цене, а некоторые совсем исчезли с европейских рынков.

Изменившаяся конъюнктура вынудила европейцев искать новые способы доставки пряностей. Выдвигались планы по завоеванию Северной Африки и Египта. Их энергично поддерживала Католическая церковь, призывавшая к борьбе с неверными.

Но были и другие идеи. Их суть состояла в том, чтобы отыскать новый, пока еще неизвестный путь в Индию, проходящий вдалеке от турецких земель. Для этого нужно было отправиться туда, куда европейцы прежде и близко не подплывали.

На помощь морякам пришел научно-технический прогресс. Кораблестроение развивалось, конструкция судов совершенствовалась. Главным достижением стало их оснащение эффективным рулевым управлением.

До изобретения корабельного руля в войнах и торговых рейсах использовались весельные галеры. Каждое весло, длина которого доходила до 15 метров, а вес — до трех центнеров, требовало усилий нескольких гребцов. Порой приходилось задействовать по шесть-восемь, а то и девять человек.

В раннее Средневековье гребцами выступали вольнонаемные, которые наряду с матросами имели оружие и участвовали в сражениях. В XV–XVI веках гребли в основном рабы.

Руль на галерах мало отличался от гребного весла и крепился на корме. Рулевое весло опускали в воду с той стороны, в которую хотели повернуть судно. Но такой способ не всегда срабатывал, так как весло отклонялось под ударами волн.

Отсутствие эффективного руля привело к тому, что галеры надолго задержались в составе флотов европейских стран. Они были надежнее парусников. Сильнее подгребая с определенного борта, можно было в любой момент развернуть судно в нужном направлении. И хотя галеры оснащались парусами, без весел они не могли нормально маневрировать.

Весельный флот требовал большого количества гребцов, что сдерживало развитие торговли. Все трюмы были забиты людьми и запасами продовольствия для них. Для товара места оставалось немного. Невозможно было отправиться в плавание вдали от берегов. Всегда требовалось иметь поблизости какой-нибудь порт для пополнения запасов. А что было делать в неведомых землях, если большая часть гребцов погибла бы или стала жертвой эпидемии? Корабль превратился бы в беспомощную посудину, подвластную всем ветрам.

Оснащение судов подобием современного рулевого управления, представляющего собой продолжение киля и образующего единое целое с корпусом, стало революцией в мореплавании. В Европу такой руль пришел из Византии, стал распространяться с XIII века и дал толчок дальнейшим усовершенствованиям.

Была улучшена парусная оснастка судов. К XV веку она практически достигла идеала. Экипажи взяли на вооружение компас, который португальцы называли «путеводной иглой».

Составлялись все более точные карты. Ранее моряки довольствовались так называемыми Пейтингеровыми скрижалями, представлявшими собой копии древнеримских картографических изысканий со списком населенных пунктов.

Научно-технический прогресс дал возможность европейским судам совершать не только каботажные плавания вдоль берега, от одного знакомого порта к другому, но и уходить в открытое море. Моряки начали совершать дальние морские путешествия.

Попытки межконтинентальных переходов предпринимались и раньше, но заканчивались плачевно. Например, в 1291 году уроженцы Генуи, братья Вандино и Уголино Вивальди, задумали обогнуть Африку с юга и по морю добраться до Индии. На двух галерах они пересекли Средиземное море, через Гибралтарский пролив вышли в Атлантический океан и… больше о них никто ничего не слышал. Поиски предпринимались с начала XIV века и охватили Западную и Восточную Африку, но не дали результатов[52].

План генуэзских братьев осуществили португальцы. Два века спустя они первыми проторили морской путь в Индию, но не на галерах, а на новых парусных судах.

Логика такого развития событий очевидна. Государство, расположенное на стыке Средиземноморья и Атлантического океана, обладающее удобными природными бухтами, рано или поздно должно было сделать морскую политику своим приоритетом.

Подходящий момент наступил в XV веке. До той поры страна еще только формировалась: отвоевывала территорию у мавров, отбивалась от кастильцев, укрепляла институты власти. В 1411 году, после заключения мирного договора с Кастилией, стало очевидным, что на полуострове дальнейшее расширение невозможно. Между тем энергичные правители были не прочь продолжить экспансию. Тем более что к этому их подталкивал религиозный долг.

Через море лежали мавританские земли. Азия тоже не знала христианства. Донести до самых отдаленных народов свет истинной веры представлялось португальским монархам делом чрезвычайной важности. Отправляя экспедиции, они всегда подчеркивали, что делают это во имя Господа и находясь у него на службе.

Для дальних плаваний требовались корабли нового типа, и португальцы их создали. Особую известность получили каравеллы[53]. Уже само название этих парусников вызывает романтические ассоциации с путешествиями и приключениями, хотя его происхождение вполне обыденно. Филологи полагают, что португальское слово произошло от арабского «кариб», которое, в свою очередь, восходит к греческому «харабос», что означает «корабль». Кстати, русское название тоже происходит от этого греческого слова.

Португальцы считают каравеллу полностью своим изобретением, хотя прототипов у нее хватает. На первом этапе это судно действительно оказалось незаменимо, но затем, с приобретением опыта в дальних походах, его пришлось хорошенько переделать и укрупнить. Классическая небольшая каравелла перестала быть универсальным кораблем и начала использоваться в основном для разведывательных и почтовых целей. Невзирая на популярность этого парусника, следует признать, что более существенную роль в эпоху Великих географических открытий сыграли карраки[54], которые в Португалии называли нау.

Прежде чем португальцы отправились покорять мир, у них уже накопился весомый опыт в области морского дела. Реформы Диниша Землепашца и Фернанду Красивого принесли обильные плоды. В стране был построен крупный флот, появились собственные, закаленные в походах и сражениях флотоводцы, которых воспитали генуэзские моряки во главе с Мануэлом Песаньей.

К услугам португальских мореплавателей оказалась передовая наука. Короли привечали ко двору видных ученых. Помогли знания, накопленные Орденом тамплиеров. Переводились арабские трактаты по математике, астрономии, географии.

Со временем настал черед собственных изобретений и открытий. В дальних плаваниях жизненно важно было знать точное положение корабля, для чего не обойтись без определения широты, на которой он находится. Португальцы довели это искусство до совершенства. Для этого они использовали астролябию — угломерный прибор для определения положения небесных светил, и квадрант — инструмент для измерения высоты светила над горизонтом. В Северном полушарии португальские мореходы ориентировались по Солнцу и Полярной звезде, а в Южном — по созвездию Южный Крест, который открыли, когда пересекли экватор.

Не слишком удачной, но необходимой разминкой стала попытка колонизации Канарских островов. Первая экспедиция достигла их еще в XIV веке при Афонсу IV. Позднее португальцы высаживались на нескольких островах архипелага, но в 1466 году были вынуждены уступить его Кастилии.

Успешнее прошла военная кампания по захвату марокканского порта Сеута. Город давно привлекал португальцев и как важный стратегический пункт, охраняющий вход и выход из Средиземного моря, и как процветающий торговый центр. Кроме того, Лиссабону хотелось отличиться в борьбе за веру, ведь поход на мавров приравнивался к крестовому. Наконец, необходимо было нанести удар по пиратству, мешавшему торговле.

В 1415 году португальский флот, состоявший более чем из 200 кораблей, переправил на Африканский континент крупный экспедиционный корпус. Кампанию возглавил лично Жоау I. В ней участвовали его сыновья инфанты Дуарте, Педру и Энрике. Последний получил всемирную известность как Энрике Мореплаватель (в российской и советской традиции, ориентировавшейся на голландские, немецкие и английские источники, его было принято называть Генрихом Мореплавателем).

Сеута предстала перед португальскими завоевателями «прекрасным цветком Африки», в который стекались товары из Индии, Египта, Сирии, Эфиопии и других недоступных для европейцев земель. Тысячи лавок были забиты коврами, шелками, пряностями, керамикой, ювелирными изделиями… Богато декорированные просторные дома с бассейнами, выложенными изразцами, внушали острую зависть.

Грабежи и резня, последовавшие за захватом, длились три дня. После разгрома город захирел, и торговые пути переместились в Танжер, но военная кампания была признана успешной.

Выгодное географическое положение перевешивало коммерческую выгоду. Для католической Португалии было важно и то, что взятие Сеуты нанесло удар по позициям мавров на Севере Африки и приблизило их окончательный уход с Пиренейского полуострова. В ходе кампании были захвачены арабские и еврейские пленники. Они послужили ценным источником знаний для последующих экспедиций[55].

После захвата Сеуты Энрике Мореплаватель стал главным организатором дальних морских походов. По традиции считается, что он основал морскую школу в Сагреш, на юге страны, которая превратилась в главный центр подготовки мореплавателей. До нашего времени от школы ничего не осталось, сохранившиеся письменные источники появились гораздо позже, поэтому современные историки выражают сомнения в реальности ее существования.

Однако то, что инфант Энрике Мореплаватель внес важнейший вклад в превращение Португалии в великую морскую державу, сомнению не подлежит. Как и то, что для снаряжения экспедиций он использовал средства Ордена Христа, который возглавлял и который возник как преемник Ордена тамплиеров, унаследовав его богатства и знания.

Руководство духовно-рыцарским орденом не могло не наложить религиозный отпечаток на побудительные мотивы инфанта. Вместе с тем, историк XV века Гомеш Эанеш де Зурара, автор хроник о царствовании Жоау I и открытии Гвинеи, сообщает, что Энрике Мореплаватель также был движим стремлением развивать торговлю и научными интересами. Ему не терпелось узнать, что скрывается за горизонтом — там, где еще не ступала нога европейца.

Планы магистра Ордена Христа поражали воображение. Он намеревался завоевать Марокко, открыть морской путь в Индию, обогнув Африканский континент, исследовать неизвестные земли, которые могли находиться к западу от Европы.

В ту пору никто в Старом Свете не знал ни о существовании Америки, ни о том, где кончается Африка, ни даже то, что она вообще где-нибудь кончается. Античный географ Птолемей, пользовавшийся в Средние века высочайшим авторитетом, считал, что Индийский океан со всех сторон окружен сушей и добраться к нему по морю невозможно.

Но Энрике Мореплаватель опирался не только на интуицию. Инфант окружил себя мореходами и учеными, обладавшими передовыми для своего времени знаниями в области мореплавания и географии. Португальские источники упоминают о таких выдающихся путешественниках, как венецианец Луиджи Ка да Мосто и генуэзец Антонио де Ноли.

Энрике Мореплаватель учредил в Лиссабонском университете кафедру математики. Среди его информаторов были мавры, индийцы, эфиопы, не понаслышке знавшие о землях, в которые стремились попасть португальцы.

На основе добытых практических знаний были созданы трактаты об искусстве навигации, о компасе, об использовании астролябии и квадранта. С помощью научных методов экспедиции точно определяли координаты новых земель, а картографы оперативно наносили их на карты.

Экспедиции тщательно готовились. Капитанам сообщали новейшие сведения о тех местах, куда они направляются. Моряков обучали тому, как пользоваться навигационными инструментами и вести необходимые вычисления. «Они отправлялись в путь хорошо обученными и вооруженными знанием астрономии и геометрии», — подчеркивал Педру Нунеш.

Этот выдающийся математик и астроном XVI века, пытаясь разработать более точные методы определения местоположения корабля, решил ряд практических навигационных проблем, связанных с коррекцией маршрута. Его методы определения широт и исправления отклонений стрелки компаса были успешно использованы во время плаваний в Индийском океане и по Красному морю.

Что там, за мысом Буждур?

Первыми открытиями на пути к югу Африки стали острова, расположенные вдоль континента. В 1418 году Жоау Гонсалвеш Зарку и Триштау Важ Тейшейра наткнулись на Порту-Санту, входящий в архипелаг Мадейра, а на следующий год вместе с Бартоломеу Перештрелу высадились на главном острове.

Южные земли с мягким субтропическим климатом быстро подверглись колонизации. Энрике Мореплаватель поделил их на капитании[56], предоставил широкие права управляющим, направил туда поселенцев, выделив им участки под сахарный тростник и виноград.

Сахарный тростник, завезенный на Мадейру из Сицилии, попал в благоприятные условия и вскоре стал главным богатством архипелага. Производство росло так быстро, что уже Мануэл I Счастливый был вынужден ограничить экспорт, установив предел в 120 тысяч арроб в год (1,8 тысячи тонн), чтобы избежать сильного падения цен.

В Средние века сахар был дорогим и продавался мизерными порциями, в основном в аптеках. Благодаря Мадейре он стал доступен не только привилегированным классам и не только в Португалии. Что касается королевства, то «белое золото» нового архипелага сказочно обогатило Энрике Мореплавателя, доля которого составляла треть стоимости произведенной сладкой продукции.

Но португальцы плавали не только вдоль берега. В 1427 году Диогу де Силвеш, возвращаясь с Мадейры, отклонился на запад и открыл несколько островов Азорского архипелага. Четыре года спустя Гонсалу Велью Кабрал начал их колонизацию. Она велась теми же методами: острова делились на капитании, туда доставлялись португальские и иностранные поселенцы. Только для более прохладного климата были выбраны более подходящие культуры. На Азорах начали выращивать зерновые и разводить скот.

Открытие островов стало побочным результатом продвижения вдоль Африканского континента как можно дальше на юг. В начале XV века бытовало мнение, что концом Света является мыс Нун, расположенный на юге современного Марокко. У португальцев он назывался «мысом Нет», так как считалось, что тот, кто за него заплывет, назад может и не вернуться.

Тем не менее, в 1422 году португальским мореплавателям удалось благополучно миновать мыс и углубиться на юг еще на 180 миль. Но тут перед ними возникло новое препятствие — мыс Буждур (Бохадор), расположенный на территории современной Западной Сахары.

Его окрестили «мысом Страха», полагая, что он-то уж точно представляет собой край Земли. Дальше, считали средневековые мореходы, начинается безжизненное пространство, где нет ни людей, ни животных, ни растений. На картах в этом месте рисовали лапу дьявола, готовую схватить и уволочь в преисподнюю каждого, кто посмеет двинуться дальше.

Энрике Мореплаватель посылал экспедицию за экспедицией, но мыс словно заколдовали. Шестнадцатой попыткой преодолеть проклятие стало плавание в 1433 году под руководством Жила Эанеша, оруженосца и доверенного лица инфанта. Стоило паруснику подойти к мысу, как задули сильные ветра, волны вскипели бурунами, под килем возникло опасное мелководье с острыми камнями. Команда взбунтовалась. Эанешу пришлось повернуть назад.

На следующий год мореплаватель решил предпринять обходной маневр. Его одномачтовый кораблик, водоизмещение которого не превышало 30 тонн, а команда состояла из полутора десятков моряков, обогнул роковой мыс в открытом море, подальше от земли. Решение оказалось удачным. Когда к концу дня парусник пристал к берегу, путешественники увидели тихую, безветренную бухту.

Жил Эанеш сошел на землю, нарвал цветов, которые назвал «розами Святой Марии», и привез их в Лиссабон. Букет наглядно доказал, что к югу от мыса лежит отнюдь не смертоносная для всего живого пустыня, как считалось ранее. Так был развеян миф о мысе Страха и простиравшемся за ним ужасном Сумеречном море, из которого будто бы не бывает исхода.

Преодолев давнее препятствие и стряхнув с себя застарелые страхи, португальцы двинулись дальше с удвоенной энергией. В тот же год Жил Эанеш и Афонсу Балдая заплыли за мыс Буждур еще дальше и достигли бухты Ангра-душ-Руйвуш, а в 1436 году последний добрался до Золотой реки. Свое название она получила потому, что выкуп за двух пленников был выплачен золотым песком. Оба места находятся на территории Западной Сахары. Попутно Балдая первым из европейцев пересек Тропик Рака.

В 1441 году Нуну Триштау уже был у мыса Бранку, завершающего узкий полуостров Рас-Нуадибу, то есть достиг территории современной Мавритании. Спустя два года он продвинулся до бухты д’Арген.

В этом же году мореплаватели привезли из Западной Африки первых чернокожих рабов, которых показали Энрике Мореплавателю. В 1444 году больше 200 чернокожих мужчин, женщин и детей были проданы нескольким десяткам покупателей в южном городе Лагуш. Вскоре там появился специальный рынок для торговли «живым товаром».

Событие вызвало ажиотаж, так как открывало новую многообещающую область коммерции. Невольники стали широко использоваться на всех видах работ, требующих тяжелого физического труда. Существовала даже услуга по прокату рабов. Подневольного работника можно было нанять на любой период времени.

Точная цифра захваченных или выменянных в Африке чернокожих рабов неизвестна. По оценкам, только во второй половине XV века португальцы вывезли с Черного континента около 150 тысяч невольников.

В Африку устремились торговцы и авантюристы. Снаряжались частные экспедиции. За право организовать их Энрике Мореплаватель брал пятую часть стоимости добычи. В бухте д’Арген возникла первая фактория[57], через которую в Португалию шли партии рабов и золота.

Открытие новых земель шло непрерывно. Год за годом португальцы упорно продвигались все дальше на юг, нанося на карты все новые мысы и реки. Африка приобретала реальные очертания.

В 1444 году Диниш Диаш достиг полуострова Кабу-Верде (Кап-Вер), на оконечности которого находится самая западная точка Африканского континента. В наше время часть полуострова занимает сенегальская столица Дакар.

В том же году Нуну Триштау первым из европейцев увидел устье реки Сенегал. К 1446 году португальцы высадились на территории современной Гвинеи-Бисау.

В 1452 году деятельность португальских мореплавателей получила высочайшее одобрение. Папа Римский Николай V издал буллу Dum diversas («До разных»), в которой дал право португальскому королю «захватывать, преследовать, брать в плен, покорять и подчинять всех сарацин, язычников и прочих неверующих и врагов Христа, где бы они ни находились». Их надлежало «обращать в вечное рабство»[58].

Три года спустя последовала булла Romanus Pontifex («Римский Понтифик»), в которой Папа воздал хвалу Энрике Мореплавателю за его усилия по обращению в католичество сарацин и других неверных, а также подтвердил права короля Португалии на все земли и моря, открытые к югу от мыса Буждур. Он дозволял португальцам добывать в Африке рабов как с помощью торговли, так и путем захвата. Другим христианским государствам запрещалось нарушать монополию португальцев на торговлю и колонизацию новых земель.

Последнее положение так понравилось Афонсу V Африканскому, что 5 октября 1455 года буллу торжественно огласили в Кафедральном соборе Лиссабона на латыни и в португальском переводе перед приглашенными представителями иностранных общин, в том числе кастильской, французской и английской[59].

В том же году Луиджи Ка да Мосто, исследуя устье реки Гамбия, обратил внимание на то, что Полярная звезда почти исчезла за горизонтом и ориентироваться по ней становится все труднее. Зато на черном южном небе возникли новые яркие светила, которые он зарисовал. Так европейцы впервые узнали о существовании созвездия Южный Крест.

Следующие несколько лет Ка да Мосто и другие мореплаватели открывали острова Кабу-Верде. Хотя архипелаг не отличался буйной растительностью, в переводе его название звучит как «Острова Зеленого Мыса». Причиной стало то, что он располагался напротив одноименного полуострова.

Прошла еще пара лет, и Педру де Синтра добрался до Серра-Леоа, что означает Львиная гряда. В русский язык название будущей страны вошло в испанском варианте — Сьерра-Леоне.

Этот рубеж стал последним достижением, о котором узнал Энрике Мореплаватель. В 1460 году инфант скончался, и лихорадочное продвижение на юг ненадолго приостановилось. В это время Афонсу V Африканский был погружен в марокканские дела. Его войска вели боевые действия против мавров.

Но полностью плавания не прекращались никогда. Продолжалось изучение и освоение островов Кабу-Верде. В 1470 году Жоау де Сантарень открыл остров Сан-Томе, получивший название в честь Святого Фомы, а в следующем году настал черед острова Принсипи.

В 1469 году король на пять лет сдал торговлю на побережье Гвинейского залива в аренду лиссабонскому купцу Фернау Гомешу. Помимо платы, было выдвинуто условие: каждый год исследовать новые земли на протяжении 100 лиг, то есть примерно 500 километров.

Арендатор выполнил договор и организовал несколько экспедиций. Первую возглавили Жоау де Сантарень и Педру Эшкобар. В 1471 году они добрались до Золотого Берега (современная Гана), где действительно можно было добывать золото.

Это открытие вызвало особый интерес. Жоау II Совершенный принц, который в 1481 году сменил на престоле Афонсу V Африканского, отправил к Золотому Берегу флотилию из 11 кораблей. Ее возглавил рыцарь Ависского ордена Диогу де Азамбужа.

В Африке высадился внушительный португальский десант. На борту находились 600 военных, в том числе будущие прославленные мореплаватели Бартоломеу Диаш, Диогу Кау, Христофор Колумб. С ними прибыла сотня каменщиков и плотников.

За несколько недель были воздвигнуты стены форта-фактории Сау-Жорже-да-Мина, что переводится как «рудник Святого Георгия». Все материалы для строительства — камень, лес, железо — португальцы привезли с собой. Это первое европейское сооружение к югу от Сахары стоит до сих пор, привлекая туристов в ганский город Эльмина.

Гарнизон взял под защиту добычу драгоценного металла, ставшего одной из главных доходных статей короны. Благодаря Сау-Жорже-де-Мине Португалия смогла наладить чеканку собственной золотой монеты, повысив свой международный престиж.

На руднике трудилось полтысячи человек, которые жили в построенном у стен крепости поселке Мина. Кроме того, сюда свозилось золото, которое добывали во внутренних районах Западной Африки. В 1486 году населенный пункт получил форал и превратился в полноценный португальский город.

В этом регионе Западной Африки, на территории современной Нигерии, к тому времени уже существовало раннефеодальное государство Великий Бенин. Португальцы были первыми европейцами, установившими с ним контакты.

Тем временем продвижение на юг продолжалось. В 1482 году Диогу Кау достиг устья реки Конго и поднялся вверх по течению на полторы сотни километров. Пройти дальше не позволили пороги.

Чтобы закрепить достижение, португальцы поставили на побережье каменный столб с крестом — падрау. Ранее они отмечали свои достижения менее долговечными деревянными крестами. Отныне увековечивание памяти о прибытии в очередную, еще более отдаленную точку Африки совершалось с помощью более надежных падрау. На каменных столбах выбивалась надпись, которая гласила о том, в каком году от сотворения мира и рождества Христова король повелел мореплавателю открыть «сию землю и установить здесь сей крест».

В 1486 году Диогу Кау доплыл до Анголы и Намибии, где тоже поставил падрау. До южной оконечности Африки оставалось рукой подать.

Параллельно с исследованием африканского побережья Португалия не оставляла попыток завоевания Марокко. В 1437 году, при короле Дуарте Красноречивом, военная экспедиция попыталась захватить Танжер. Операция оказалась на редкость неудачной. Город устоял, а португальские войска были вынуждены отступить. Хуже того, португальцам пришлось пообещать, что они отдадут маврам и Сеуту.

Залогом выполнения договоренности стал высокопоставленный заложник. Печальный жребий пал на инфанта Фернанду — брата Дуарте Красноречивого и Энрике Мореплавателя, представителя «прославленного потомства» родоначальника Ависской династии. Такое определение дал сыновьям Жоау I в поэме «Лузиады» Луиш де Камоэнс.

Выкупить из мусульманского плена брата христианского короля было делом чести, и в Португалии начался сбор средств. Однако не все считали правильным платить большие деньги за освобождение принца, в том числе и Энрике Мореплаватель.

Фернанду скончался в городе Фес, проведя шесть лет в плену у мавров и удостоившись прозвища Святой инфант. Его смерть сняла вопрос о Сеуте. Она осталась португальской.

Регент Педру африканским направлением не слишком интересовался, но при Афонсу V оно вновь появилось на повестке дня. На север Африки были направлены несколько военных экспедиций. В 1458 году португальские войска взяли Алькасер-Сегер, в 1471 году — Арзилу, затем в их руки попал Танжер. Марокканский султан был вынужден подписать с Португалией договор о мире и дружбе.

Афонсу V намеревался воплотить мечту об Алгарве по обе стороны моря. Название самой южной провинции страны, отвоеванной у мавров и кастильцев последней, традиционно фигурировало в монаршем титуле как «Королевство Алгарве». Его продолжали упоминать вплоть до установления в стране республики.

В действительности провинция никогда не обладала отдельным статусом или привилегиями. Тем не менее, алгарвийские земли продолжали восприниматься как особые. Об этом свидетельствует титул, который Афонсу V принял после первых завоеваний: «Король Португалии и Алгарве по эту и по ту сторону моря в Африке».

Следующие короли, в основном занимались исследованием африканского побережья но не оставляли без внимания и север континента. Мануэл I Счастливый захватил города Сафи и Аземмур и покрыл Марокко сетью крепостей.

Борьба на два фронта оказалась для маленькой страны непосильной. Почти постоянные военные действия, требующие немалых расходов и посылки все новых войск, содержание гарнизонов крепостей, тоже обходившееся недешево, истощали казну. Вступивший на престол в 1521 году Жоау III Благочестивый решился отказаться от слишком затратного предприятия и сдал большинство крепостей, оставив только Сеуту и Танжер.

К тому времени Португалия полностью сосредоточилась на дальних экспедициях и освоении колоний, которые появились у королевства на трех континентах. Ключевым в строительстве мировой империи стало плавание Вашку да Гамы, которого в российской традиции принято называть Васко да Гама.

Открытие морского пути в Индию

Экспедиции вдоль Африканского континента, с каждым разом уходившие все дальше на юг, готовили почву для путешествия по морю в Индию. По мере накопления знаний и опыта появлялось все больше уверенности в том, что проплыть из Атлантического океана в Индийский возможно.

В практическую стадию подготовка перешла во время правления Жоау II Совершенного принца. К работе по решению проблем с навигацией в южных широтах король привлек видных ученых и мореплавателей. В неформальную группу, известную как Ученый совет, включались, прежде всего, математики и географы.

В числе советников Жоау II был астроном Авраам Бен Шмуэль Закуто. Он прославился тем, что сконструировал металлическую астролябию, которая давала более точные измерения, чем деревянная, и написал большой астрономический справочник «Вечный календарь» с новыми таблицами и методами вычисления[60].

Его ученик Жозе Визинью, тоже входивший в совет, перевел труд учителя с иврита на португальский. Издание вышло из типографии в 1496 году, став одной из первых печатных книг в Португалии. Переводом Визинью пользовался в том числе Христофор Колумб.

Среди советников выделялся Дуарте Пашеку Перейра, которого Луиш де Камоэнс назвал «лузитанским Ахиллом». Будучи разносторонне одаренным человеком, он снискал славу как воин, мореплаватель и географ. В «Трактате Мануэла и Дуарте о новых местах на Земле» Дуарте Пашеку Перейра так описал свой главный принцип: «Практика — мать всех вещей, при помощи которой мы узнаем всю правду»[61].

Помимо науки, Жоау II рассчитывал на пресвитера (священника) Иоанна. Так называли в средневековой Европе мифического короля, будто бы возглавлявшего могущественное христианское государство где-то «в Индиях», то есть в Африке. В представлении португальцев XV века Индия начиналась к востоку от Нила.

Легенда о пресвитере была популярна во всех европейских странах. В России она известна под названием «Сказание об Индийском царстве», где пресвитера зовут «царь и поп Иван». В Европе получило широкое распространение поддельное «Послание пресвитера Иоанна». В Португалии оно обрело гораздо большую славу, чем «Книга о разнообразии мира» венецианского купца и путешественника Марко Поло, который в XIII веке проехал всю Азию вплоть до Китая.

Португальцы верили в исключительное богатство и мощь африканского королевства, в то, что никто из царствующих на всей Земле не сравнится с ним доблестью и силой, в то, что подданными его являются 72 царя, в то, что пировал он за гигантским столом, сделанным из настоящих изумрудов, вместе с 30 тысячами гостей, в том числе десятками архиепископов и епископов, и много во что еще.

Каждой экспедиции король давал наказ искать царство пресвитера Иоанна. С этой целью в роли разведчиков на корабли брали уголовников, которых ссаживали на берег, а на обратном пути, если они оставались в живых, забирали. Увы, никто из немногих выживших ничего не смог поведать о легендарном правителе.

Ни к чему не привели и попытки проникнуть с западного побережья в глубь континента. Португальцы пробовали подниматься вверх по течению больших рек, устья которых встречались им по пути на юг: Сенегала, Гамбии, Нигера, Конго. Они полагали, что все крупные водные артерии Африки вливаются в Нил и по ним можно добраться до царства пресвитера Иоанна. Но и эта тактика не дала результатов.

В августе 1487 года в путь отправилась экспедиция Бартоломеу Диаша, состоящая из двух каравелл и вспомогательного судна с припасами. Лоцманом был Перу де Аленкер. В декабре маленькая флотилия достигла Намибии.

В начале января 1488 года шторма вынудили Диаша отойти подальше от берега. Две недели каравеллы шли на юг в открытом море. С каждым днем становилось все холоднее. Когда океан успокоился, корабли повернули на восток, к берегу, но Африка исчезла. Тогда Диаш решил взять курс назад, на север. В начале февраля, впервые за месяц, португальцы увидели землю.

Оказалось, что Диашу удалось свершить то, чего так хотели, но не смогли добиться его многочисленные предшественники. Невольно сделав большой крюк, экспедиция вдали от суши обогнула южную оконечность Африканского континента и находилась уже в Индийском океане. Таким образом, было практически доказано предположение о том, что Атлантический океан сообщается с Индийским и что из Европы в Индию можно попасть не только через Ближний Восток, но и по морю, обогнув Африку с юга.

Диаш намеревался продолжать плавание, но экипаж не разделял его энтузиазма. Все офицеры твердо высказались за возвращение. Еще несколько дней каравеллы продолжали двигаться вдоль побережья. Достигнув устья реки Инфанта (современная Хрут-Фис, протекающая по территории Восточно-Капской провинции ЮАР), они повернули назад.

На обратном пути португальцы прошли южную оконечность Африки, которую Диаш окрестил мысом Бурь, и в декабре вернулись в Лиссабон. Жоау II на радостях переименовал мыс Бурь в мыс Доброй Надежды. Король надеялся, что теперь путь в Индию был открыт.

Уверенность монарха была почти полной. Одновременно с Бартоломеу Диашем Жоау II отправил с разведывательной миссией двух шпионов: Перу де Ковилья и Афонсу де Пайву. Переодевшись в мавров, они тоже должны были искать царство пресвитера Иоанна, но не с юга, а в севера.

Два португальца, говоривших на арабском, выдавали себя за торговцев. Из Сантареня они проследовали до Барселоны, оттуда переправились в Неаполь, затем добрались до Александрии, Каира и Адена. Там они разделились, договорившись встретиться в Каире.

Перу де Ковилья побывал в Индии, посетил Каликут (современный Кожикоде) и Гоа. Затем он через Ормуз достиг восточного побережья Африки и с торговыми судами дошел до Софалы (Мозамбик).

Афонсу де Пайва должен был проникнуть в Эфиопию, но его постигла неудача. Когда Перу де Ковилья вернулся в Каир и получил известие о смерти спутника, он решил выполнить и эту задачу. Перед поездкой он составил подробное донесение об увиденном в Индии и Восточной Африке и отправил его в Португалию с королевскими агентами.

В Эфиопии Перу де Ковилья стал доверенным лицом королевы. Он женился, пользовался при дворе авторитетом, но выбраться назад не смог. Монарх запретил отпускать португальца, опасаясь разглашения военных тайн. Ортодоксальная Эфиопия, единственное христианское государство на Черном континенте, с трудом отбивалась от атак мусульман и ничем не напоминала могущественное царство пресвитера Иоанна.

Донесения Перу де Ковилья о восточном побережье Африки дополнили картину, которая сложилась в результате морских экспедиций вдоль западного побережья континента. Теперь Жоау II был убежден в успехе и приступил к подготовке плавания в Индию.

Ничто не было пущено на волю случая. На верфях заложили новые корабли с усиленным корпусом и увеличенным водоизмещением. За их постройкой следил Бартоломеу Диаш. Он считал необходимым усовершенствовать парусники, подготовить их к штормовой погоде Южной Атлантики. В ход шли самые качественные материалы: дуб, сосна, железо.

Прежде чем отправить корабли в решающий поход, Португалия обезопасила себя от вероятных конфликтов с Испанией. Соседняя страна также снаряжала экспедиции и после возвращения в 1493 году из плавания Христофора Колумба пребывала в уверенности, что первой открыла морской путь в Индию.

7 июня 1494 года в испанском городе Тордесильяс был подписан документ, известный как «договор о разделе мира». Две католические державы прочертили линию меридиана на расстоянии 370 лиг (около 1800 км) к западу от Кабу-Верде. Было решено, что все земли, как уже известные, так и те, которые только будут открыты, к востоку от этой линии принадлежат Португалии, а к западу — Испании.

Судя по тому, что в процессе переговоров португальский представитель Дуарте Пашеку Перейра упорно боролся за то, чтобы передвинуть первоначально прочерченную линию как можно дальше на запад и не успокоился, пока не добился ее переноса на 270 лиг, Лиссабон мог быть в курсе того, где расположена Бразилия, которая в результате ему досталась. Возможно, одна из тайных португальских экспедиций уже обнаружила эту часть Южной Америки. Но официально о новом континенте никто ничего не заявлял, и его еще только предстояло открыть.

Подозревали португальцы и об истинном местонахождении Молуккских островов. Об этом сообщал королю Перу де Ковилья. Архипелаг, расположенный в другом полушарии, тоже попал в португальскую зону благодаря переносу линии, которая как бы разрезала земной шар пополам.

Жоау II не дожил до заслуженного триумфа. Лавры тщательно подготовленного предприятия пожинал его преемник Мануэл I Счастливый, вступивший на престол в 1495 году.

Индийскую эпопею поддерживали не все. На Кортесах, созванных в 1495 году в Монтемор-у-Нову, раздавались призывы прекратить транжирить деньги на новые экспедиции, остановиться и удовольствоваться плодами завоеваний и открытий в Северной и Западной Африке. Но монарх не внял этим призывам.

8 июля 1497 года из устья Тежу отплыла флотилия, состоявшая из четырех кораблей. Перед дальней дорогой капитаны помолились в часовне Богоматери в Приходе Святой Марии Вифлеемской в Рештелу, которая стояла там, где ныне возвышается величественный монумент первооткрывателям. Командовал экспедицией Вашку да Гама.

На флагмане «Сау-Габриэл» находился лоцман Перу де Аленкер, плававший с Бартоломеу Диашем. Корпус корабля имел в длину примерно 30 метров, его водоизмещение составляло 120 тонн, а экипаж насчитывал 70 человек. На вооружении имелись два десятка бомбард.

Сходными параметрами обладал «Сау-Рафаэль». «Сау-Мигел» был самым большим и имел водоизмещение не меньше 200 тонн, так как предназначался для перевозки припасов. Все три корабля относились к классу нау (каррака). Четвертый, «Берриу», был каравелой. Его водоизмещение не превышало 80 тонн.

В общей сложности, численность команды насчитывала всего 170 человек, но это были опытные, закаленные в походах капитаны, лоцманы и матросы. Также на кораблях находились переводчики, владевшие арабским и некоторыми африканскими языками, и два монаха.

На борту имелись карты западного побережья Африки, астролябии, квадранты, астрономические таблицы. Для обмена с купцами и подарков правителям в трюмы загрузили ткани, украшения, шпаги, кинжалы… Взяли и монеты разных европейских и мусульманских государств.

Провиант брался из расчета на три года. Он состоял из сухарей, фасоли, солонины, вяленого мяса, вина, оливкового масла, муки, соли, уксуса и других продуктов длительного хранения. Кроме того, моряки занимались рыбной ловлей и надеялись на пополнение продовольствия по дороге. На кораблях имелся и запас крестов падрау, которые предполагалось водружать на побережье по ходу плавания, чтобы застолбить первенство Португалии в правах на новые земли.

Из Лиссабона экспедиция проследовала до Канарских островов, затем добралась до Кабо-Верде. Дальше она отклонилась от африканского побережья далеко на запад, почти к Бразилии, и три месяца не видела земли. Но не зря португальцы так рьяно изучали и совершенствовали навигационное искусство. Совершив крюк и избежав опасных штормов вблизи берега, корабли четко вышли к южной оконечности Африки и 22 ноября были у мыса Доброй Надежды.

Пройдя место впадения в Индийский океан реки Хрут-Фис, открытой Бартоломеу Диашем, экспедиция двинулась дальше — туда, где европейцам бывать еще не доводилось. 25 декабря корабли Вашку да Гамы первыми достигли территории современной южноафриканской провинции Наталь и дали ей это название, поскольку открытие совпало с наступлением Рождества (по-португальски — Natal).

25 января 1498 года португальцы добрались до реки, в то время связанной с Замбези, которую назвали Бонш-Синаиш (Добрые Знаки). Сейчас на ней стоит мозамбикский город Келимане. Жители этого района уже знали о существовании Индии и вели с ней торговлю.

Флотилия поднялась вдоль восточноафриканского побережья, не без проблем миновала остров Мозамбик, давший название будущему государству, и дошла до Момбасы и Малинди. В наше время эти порты находятся в Кении, а в ту пору представляли собой отдельные города-государства, населенные суахилийцами — потомками браков африканцев с арабами.

Султан Момбасы отнесся к португальцам враждебно. Ему уже стало известно о столкновениях, которые произошли на острове Мозамбик. Флотилия Вашку да Гамы по счастливой случайности сумела избежать устроенной султаном ловушки.

Правитель Малинди, враждовавший с султаном Момбасы, напротив, встретил португальцев доброжелательно. Он предоставил опытного лоцмана, который не раз плавал в Индию, умел пользоваться навигационными инструментами, имел гидрографические карты Индийского океана с нанесенными на них меридианами и параллелями[62]. Имени искусного навигатора не сохранилось. Упоминаемый в дневнике экспедиции Малемо Кана — не фамилия, а должность (мастер навигации и астрологии).

Игра на противоречиях и соперничестве между правителями Момбасы и Малинди стала первой в бесконечной веренице подобных партий, разыгранных португальцами. Принцип Divide et impera («Разделяй и властвуй»), когда-то использованный Римской империей против лузитан, их далекие потомки с неменьшим успехом применяли теперь против народов, которые стремились подчинить и включить в свою империю.

Еще одной причиной успеха сравнительно немногочисленных португальцев в Африке и Азии стали их решимость и воля. Потерпев неудачу, они не отступали от своей цели и с несгибаемым упорством продолжали ее добиваться. Вряд ли стоит искать лучшее доказательство этого тезиса, чем многолетние попытки пробиться в Индию по морю и их венец — плавание Вашку да Гамы.

Альянс против Момбасы стал важным слагаемым общего успеха. С лоцманом, предоставленным правителем Малинди, флотилия меньше чем за месяц без приключений дошла до Индии. Историческое событие произошло 18 мая 1498 года. 20 мая флотилия встала на якорь в южном индийском порту Каликут (Кожикоде).

Добравшись до вожделенной страны пряностей, португальцы с разочарованием поняли, что торговать им нечем. Грубо сработанные европейские товары не выдерживали сравнения с местными изделиями тонкой выделки[63].

Государство, столицей которого был Каликут, называлось Эрнад. Его правитель носил наследственный титул «самутири», который португальцы переделали в заморин.

Эрнад поддерживал оживленную торговлю с мусульманскими странами и к прибытию католиков отнесся подозрительно. Тем не менее, заморин принял Вашку да Гаму с почетом и устроил в его честь парад, в котором участвовали три тысячи воинов.

Подарки, поднесенные европейскими гостями, показались заморину бедными и недостойными. Не соответствовали они и образу могущественного государя Мануэла I, который Вашку да Гама нарисовал в своих рассказах. Мореплаватель презентовал заморину четыре колпака, шесть шляп, четыре коралла, несколько медных кружек, ящик сахара, 12 камней янтаря, а также два бочонка масла и меда[64].

Однако португальцы проявили настойчивость и добились разрешения вести торговлю. В ответ на послания Мануэла I Вашку да Гама сумел получить от заморина письмо, в котором правитель высказывался за установление торговых отношений между двумя странами. «В моей земле есть много корицы и много гвоздики, и имбиря, и перца, и множество драгоценных камней. А от твоей земли хочу золота и серебра, и кораллов, и алые ткани», — говорилось в послании, намекавшем, что Каликут обладает многими ценностями и ведет коммерцию со многими странами[65].

Привезенные португальцами ткани продавались плохо, но индийцы были согласны обменивать пряности на янтарь, кораллы, медь, ртуть. Приобретенные специи — перец, имбирь, гвоздика, корица — на лодках перевозились на корабли.

Разница в ценах на пряности в Европе и Каликуте была такой непомерной, что вскоре португальцы уже считали себя счастливчиками и были в большой прибыли. Вашку да Гама решил возвращаться, но индийцы потребовали уплатить пошлину и задержали несколько членов экипажа. В ответ португальцы захватили несколько богатых индусов.

29 августа, после того, как моряков отпустили, португальские корабли вышли в Индийский океан. Обратный путь оказался мучительно трудным. Ветер или дул навстречу, или замирал. Стояла невыносимая жара.

Переход до африканского берега занял три месяца. Экипаж косила цинга — болезнь, вызываемая острым недостатком витамина C. Если бы португальцы добрались до дружественного Малинди на пару недель позже, кораблями попросту некому было бы управлять. На каждом из них дееспособными оставалось по нескольку человек.

Султан Малинди устроил мореплавателям теплую встречу и бесплатно снабдил их апельсинами, яйцами, мясом, пресной водой. Благодаря здоровому питанию и отдыху португальцы воспряли телом и духом и смогли продолжать плавание. Перед отплытием пришлось сжечь «Сау-Рафаэл», который стал почти не управляем из-за сильно поредевшей команды.

Обогнув мыс Доброй Надежды, корабли устремились на родину. 12 июля 1499 года быстроходная каравелла «Берриу» первой вошла в устье Тежу, возвестив об открытии морского пути в Индию. Вашку де Гама, задержавшийся из-за болезни и смерти брата, прибыл в Лиссабон 29 августа и был удостоен аудиенции короля.

Мануэл I присвоил мореплавателю титул «Дон»[66]. Также ему были пожалованы ежегодная наследуемая пенсия в 300 тысяч реиш и два города.

Наград удостоились и другие выжившие моряки. Из 170 членов команд нау и каравеллы домой вернулись только 55. Зато с коммерческой точки зрения экспедиция увенчалась полным успехом. Привезенные пряности многократно окупили затраты на ее организацию.

Прибытие в Лиссабон кораблей Вашку да Гамы означало успешное завершение почти века упорных и целенаправленных усилий целой страны. После этого плавания мир уже не был прежним. Он стремительно расширялся и через каких-нибудь несколько десятков лет в целом обрел очертания, привычные современному человеку.

Навстречу солнцу, до самой Японии

Открытие морского пути в Индию, случившееся почти одновременно с открытием Америки Колумбом, словно выстрел стартового пистолета, развязало отчаянную схватку за азиатские колонии. Мануэл I Счастливый направлял экспедицию за экспедицией, спешно пытаясь закрепить торговую монополию, подавить мусульманских и итальянских конкурентов, опередить испанцев и подчинить местное население.

В марте 1505 года во главе флотилии, состоявшей из 16 нау и пяти каравелл, из Лиссабона отплыл Франсишку де Алмейда, которого монарх пожаловал титулом вице-короля Индии и наделил широкими полномочиями. Экспедиция должна была создать сеть крепостей, призванных служить опорными пунктами для контроля за регионом[67].

Намерения Мануэла I не были пустой риторикой. Они подкреплялись грозной военной силой. На кораблях находились 1,5 тысячи солдат и сотни пушек.

Проходя восточное побережье Африки, войско Франсишку де Алмейды захватило Килву, разрушило и сожгло Момбасу. В обоих суахилийских городах португальцы воздвигли форты. Португальским был объявлен и Занзибар.

В Индии строительство крепостей продолжилось в Анджадиве, Каннануре и Кочине. Последний город Франсишку де Алмейда избрал своей столицей.

Важным шагом португальского правителя Индии стало заключение торгового соглашения с Малаккой (современная Малайзия). Через этот порт проходил основной поток пряностей.

Первый вице-король четко сформулировал цели своей страны в письме Мануэлу I. «Вся наша сила должна быть на море, — убеждал монарха Франсишку де Алмейда. — Нам следует отказаться от того, чтобы завладеть землей. Старинные традиции захвата и включения в империю столь отдаленных земель здесь не подходят. Давайте уничтожим эти новые народы (арабов, афганцев, эфиопов, туркоманов) и утвердим на этих землях и берегах их старые и естественные народы, а затем мы пойдем дальше. Если мы хотим индийских товаров, то наша морская империя обеспечит португальскую монополию над турками и венецианцами. Давайте обложим мавританские нау тяжелыми налогами и непомерно поднимем цены на лицензии для плавания в индийских морях, и это их изгонит. Давайте создадим крепости на побережье, но только для того, чтобы защитить фактории, потому что настоящая безопасность может быть обеспечена только дружбой местных раджей, посаженных нами на трон и защищаемых нашими армадами. Давайте заменим турок, но оставим идею о завоевании и не будем страдать болезнью Александра Великого»[68].

Успехи португальцев встревожили правителя египетского Мамлюкского султаната Кансуха аль-Гаури. Опасаясь за контроль над Красным морем, побережье которого находилось под властью мамлюков[69], и торговлю с Азией, он заключил союз с Турцией, Венецией и некоторыми индийскими государствами.

Венецианцы, жаждавшие отомстить португальцам за разрушенную монополию на торговлю с Востоком, помогли мамлюкам создать собственный флот. Они организовали поставку в пустынный Египет корабельной древесины из причерноморских районов и Ливана, перевозя ее на судах по Средиземному морю и на верблюдах по суше.

В 1508 году объединенный флот Египта, Гуджарата и Каликута разгромил португальскую эскадру во главе с сыном вице-короля Лоуренсу де Алмейдой в битве, которая произошла на северо-западе Индии в заливе Чаул. Первое военное поражение португальцев в Индийском океане оказалось болезненным. Они потеряли шесть из восьми кораблей эскадры, а среди убитых оказался и Лоуренсу де Алмейда.

Через год отец отомстил за провал отпрыска. В сражении при Диу португальская эскадра не оставила шансов флоту Египта, Гуджарата и Каликута. Оснащенные артиллерией нау и каравеллы доказали превосходство над легкими индийскими парусниками дау, из которых в основном состояла объединенная эскадра.

Франсишку де Алмейда, воспринимавший морское сражение как личную месть за гибель сына, отправил флаги поверженного противника в штаб-квартиру Ордена Христа в Томаре, а всех пленных повесил. Среди раненых в битве упоминается Фернан Магеллан.

Итальянцы и в дальнейшем продолжали прилагать усилия с целью перехватить инициативу. Так, в 1521 году генуэзский капитан Паоло прибыл в Москву ко двору Василия III и попытался убедить великого князя организовать транзит пряностей через Россию. Предполагалось, что товар будет доставляться из Индии до Каспийского моря, затем по Волге, Оке и Москва-реке его можно будет довезти до российской столицы, дальше по суше — до Риги, а оттуда — до Западной Европы.

Доказывая необходимость альтернативного пути поставок пряностей, Паоло утверждал, что итальянские специи по качеству значительно превосходят португальские. «Товар лузитанцев гораздо хуже, — уверял он московских бояр. — По-видимому, от неудобств весьма дальнего плавания и от недостатков нижней части корабля, благовония портятся, их сила, вкус и душистый запах от продолжительного пребывания в олизиппонских (лиссабонских — прим. автора) торговых кладовых исчезают и выдыхаются»[70].

Как ни старался генуэзец, Василий III не внял его речам. Да такие отчаянные и запоздалые затеи в принципе уже не могли изменить новую расстановку сил в регионе. Теперь ветер уверенно дул в португальские паруса.

Победа при Диу позволила Лиссабону добиться реального господства в Индийском океане, которое продолжалось почти до конца XVI века. Преемник Франсишку де Алмейды упрочил монополию и заложил основы азиатской части Португальской империи.

В 1509 году управляющим индийскими владениями стал Афонсу де Албукерке. Он отплыл в Азию еще в 1506 году с флотилией Триштау да Куньи, будучи тайно пожалован королем титулом губернатора Индии. По пути флот захватил остров Сокотра (современный Йемен), где воздвиг форт, разрушил и захватил город Маскат (Оман), а также овладел стратегически важным портом и торговым центром Ормуз (Иран), благодаря чему португальцы получили контроль над входом в Персидский залив.

По прибытии в Индию в декабре 1509 года Афонсу де Албукерке заявил, что возглавит колонию, и потребовал от Франсишку де Алмейды сложить с себя полномочия вице-короля. Тот отказался, так как считал делом чести отомстить за погибшего сына и лично возглавить сражение с египетско-индийским флотом, которое произошло в феврале 1509 года у Диу. В августе 1509 года офицеры из окружения Алмейды добились ареста Албукерке.

В октябре из Лиссабона пришло распоряжение Мануэла I, подтверждающее назначение Албукерке. Его пришлось освободить, а Алмейде — отплыть в Португалию.

По пути корабль Алмейды остановился в бухте в районе Столовой горы, где стоит современный южноафриканский город Кейптаун, чтобы пополнить запасы пресной воды. В стычке с местными жителями первый вице-король, получивший прозвище «Великий Дон Франсишку», был убит.

Новый вице-король Афонсу де Албукерке удостоился многих прозвищ. Его называли «Великим», «Ужасным», «Морским львом», «Португальским Марсом», «Цезарем Востока».

Все характеристики вполне заслуженны. Албукерке проявил себя искусным воином и дипломатом, последовательным, решительным и жестоким колонизатором. Имея под своим командованием не более четырех тысяч солдат, он расширил португальское влияние практически на всю Азию.

В 1510 году Албукерке со второй попытки взял Гоа, уничтожив от шести до девяти тысяч его защитников, сделал город своей столицей и начал чеканку собственной монеты. В следующем году он захватил Малакку и получил ключ от Пряных (Молуккских) островов.

До тех пор европейцы не знали, где находится главный источник специй. Мусульмане хранили от них в тайне местоположение островов. После взятия Малакки португальцы вскоре туда добрались. Корабли под командованием Антониу де Абреу и Франсишку Серрау с помощью малайских лоцманов дошли до Молуккских островов, и вскоре там появился форт Сау-Жоау-Баптишта-де-Тернате.

Во взятии Малакки участвовал Фернан Магеллан. Сам Албукерке, возвращаясь после триумфа в Гоа, едва избежал гибели. 400-тонный нау «Флор де ла мар», на котором он следовал, затонул в Молуккском проливе вместе с завоеванными сокровищами и подарками правителя Сиама (Таиланда) королю Португалии. С Сиамом португальцы только что заключили соглашение, став первыми европейцами, добравшимися до этого государства[71]. В кораблекрушении вице-король лишился и собственных сбережений. Он чудом спасся на импровизированном плоту, сохранив лишь одежду, которая на нем была.

В 1513 году войска Албукерке атаковали порт Аден, расположенный на Аравийском полуострове у входа в Красное море. И хотя город устоял, португальская эскадра сумела войти в это «мусульманское озеро», до тех пор безраздельно находившееся под контролем мамлюков. На пару десятилетий Лиссабону удалось прервать поставки пряностей через Красное море.

В том же году экспедиция, посланная Албукерке из Малакки, достигла китайского порта Кантон (Гуанчжоу). Состоялся первый прямой торговый и дипломатический контакт европейцев с Китаем.

К 1557 году португальцы основали поселение в Макао (Аомынь). Подкупленные местные китайские чиновники не возражали. Когда через два десятилетия об этом узнал император в Пекине, было уже поздно, и Макао остался португальским до конца XX века.

В 1543 году Франсишку Зеймоту, Антониу Мота и Антониу Пейшоту на китайской джонке доплыли до южного японского острова Танэгасима. Ныне там расположен космический центр страны, а в те времена Япония не знала ни о существовании огнестрельного оружия, ни о европейцах. Невиданные прежде «белокожие обезьяны» с выпученными глазами и длинными птичьими клювами-носами стали у японцев сенсацией. Не меньшее впечатление произвели и имевшиеся у португальцев аркебузы.

Япония переживала период междоусобных войн, и торговля ружьями приносила высокую прибыль. Оплата шла серебром. Но японцы быстро переняли секреты производства огнестрельного оружия и стали производить его сами.

В 1571 году португальцы основали порт Нагасаки. За купцами высадились иезуиты. Особенно сильным влияние католических миссионеров было на острове Кюсю. К 1580 году в стране насчитывалось больше двух сотен церквей и 150 тысяч католиков.

Португальцы организовали вывоз из Японии не только драгоценных металлов, но и рабов. Азиаты высоко ценились за смышленость и трудолюбие как в самой Португалии, так и в их колониях. Большое количество японок приобреталось для перепродажи в Азии и Европе в качестве наложниц[72].

К концу XVI века отношение к португальцам и европейцам в целом в Японии изменилось. К 1640 году они были изгнаны, и на два столетия страна полностью закрылась для иностранцев.

Планы вице-короля Индии не ограничивались Азией. Он намеревался нанести смертельный удар по мамлюкскому султану. С подачи эфиопов Албукерке разрабатывал планы по изменению русла Нила. К счастью для Египта, грандиозную задумку вице-королю осуществить не удалось, иначе страна осталась бы без единственного водного источника и превратилась бы в безлюдную пустыню.

Еще одной экстравагантной идеей Албукерке была мысль выкрасть тело пророка Мухаммеда из его могилы в городе Медина. Вице-король полагал, что его можно использовать в качестве залога, взамен потребовав от мусульман покинуть Святую землю.

Афонсу де Албукерке пребывал на посту вице-короля меньше шести лет, но за этот короткий срок оставил о себе у многих долгую и недобрую память. Он уничтожил мусульманскую монополию на торговлю пряностями, сложившуюся естественным путем, распространил португальское влияние и создал укрепленные пункты на всем азиатском побережье: от Красного моря до Малайзии. Ключевыми точками стали Ормуз, Гоа и Малакка. К нему на поклон приезжали послы Персии, Сиама, Эфиопии и даже Китая.

Албукерке защищал и продвигал идею королевской монополии на торговлю с Востоком. Благодаря ему Мануэл I получил титул, который португальские монархи благоговейно передавали из поколения в поколение: «Владыка всех завоеванных земель, морских путей и торговли Эфиопии, Индии, Аравии и Персии».

В 1514 году Мануэл I направил к Папе Римскому Льву X пышное посольство, состоявшее более чем из сотни человек. Его возглавлял мореплаватель Триштау да Кунья, а его помощником был Дуарте Пашеку Перейра. Парад благородных кавалеров, облаченных в роскошные костюмы и гарцующих на породистых конях, процессия животных, среди которых были персидский скакун, леопард и слон, несший на спине сундук с сокровищами, вызвали фурор. Взглянуть на чудеса Востока и посланцев новой могущественной империи сбежался весь город.

А уж когда во время аудиенции у Папы слон сделал реверанс и склонился, дабы понтифик смог добраться до сундука и по достоинству оценить лежавшие в нем сокровища, восторгу не было предела. Цель посольства, состоявшая в подтверждении на международной арене роли Мануэла I и Португалии в открытии и завоевании новых земель, установлении над ними суверенитета и распространении католичества, была достигнута.

Карьера Албукерке завершилась бесславно. При дворе у вице-короля врагов хватало. Мануэлу I нашептывали о его стремлении стать самостоятельным правителем Индии, разжигая в монархе подозрения и зависть. В 1515 году в Индию прибыл новый вице-король Лопу Соареш де Алваренга, злейший враг Албукерке. В это время «Цезарь Востока» руководил постройкой форта в Ормузе. Он скончался по пути в Гоа, не успев встретить своего преемника. Албукерке умер посреди океана, разочаровавшись в жизни и в Мануэле I, не сумевшем по заслугам оценить его рвение и заслуги перед короной.

В ходе своей бурной деятельности Албукерке показал пример и отработал тактику, которая в дальнейшем приносила успех не только Португалии, но и другим колониальным державам. Она состояла в захвате стратегически важных пунктов, таких, как Гоа, Ормуз и Малакка, и установлении там прямого правления. В районах, управлять которыми напрямую не получалось, возводились форты. С местными правителями подписывались договоры, которые превращали их в марионеток.

В Гоа, столице своей империи, Албукерке привлекал местных жителей к управлению. Он пытался привить им португальский язык и католическую веру и создать из тех, кто поддавался влиянию, слой лояльных туземцев, на которых можно было опираться в проведении нужной ему политики. Он также учредил городской совет с участием коренных жителей, который занимался местными делами, создал школы, где индийские дети приобщались к правильным ценностям, и поощрял браки португальцев с индусками, обратившимися в католическую веру[73].

Усилия по включению туземцев в колониальную систему дали плоды. Диу, второй после Гоа форпост империи, сумел дважды выдержать длительные осады. В 1538 году город на четыре месяца взяла в кольцо крупная армия султана Гуджарата, поддержанная турецкой эскадрой. Португальский гарнизон под руководством коменданта крепости Антониу да Силвейры отбился, несмотря на то, что в ходе боев погибли почти все защитники крепости.

В 1546 году султан Гуджарата вновь подверг Диу осаде, на сей раз, семимесячной. Португальский гарнизон под руководством коменданта Жоау де Машкареньяша страдал не только от обстрелов, но и от нехватки продовольствия. Чтобы не умереть от голода, защитникам пришлось забить всех собак и кошек. Сражались даже женщины, сформировавшие особую роту.

Вице-король Жоау де Каштру привел на помощь войска и вместе с гарнизоном нанес поражение гуджаратской армии, вынудив снять осаду. Чтобы восстановить сильно пострадавшую крепость, вице-король обратился к Муниципальному совету Гоа с просьбой о кредите. В залог вице-король, не обладавший богатством, предложил… свою бороду. Горожане горячо откликнулись на письмо Жоау де Каштру и собрали требуемую сумму.

Идеи Албукерке, осуществленные и нереализованные, послужили не только родной стране. Ими воспользовалась Великобритания, пришедшая в Индию позже, но сумевшая установить над ней контроль и сделать густонаселенный субконтинент жемчужиной в своей имперской короне.

Португалия в силу скромных размеров не обладала достаточными силами для завоевания и удержания огромных территорий, открытых ее мореплавателями. Исходя из имеющихся возможностей, Лиссабон создавал опорные точки и пытался наладить торговлю самыми ценными ресурсами новых земель.

Первым центром колониальной коммерции стал форт в бухте д’Арген на территории современной Мавритании. Сначала предприятие было монополией Энрике Мореплавателя, но затем инфант передал исключительные права на коммерцию компании «Компания де Лагуш» в обмен на уплату пятой части стоимости грузов и основал торговый дом «Каза да Гинэ».

С появлением в Гане форта-фактории Сау-Жорже-да-Мина поток товаров и рабов из новых земель стал нарастать, и в Лиссабоне был создан торговый дом «Каза да Мина». После открытия морского пути в Индию, возникли фактории в Софале, Килве, на острове Мозамбик, в Момбасе, Малинди, на Занзибаре, в Ормузе, Гоа, Малакке… Торговый дом переименовали в «Каза да Мина и да Индиа», а затем он стал называться «Каза да Индиа».

Штаб-квартира торгового дома располагалась в центре Лиссабона на набережной реки Тежу и примыкала к дворцовому комплексу короля Мануэла I Счастливого Пасу-да-Рибейра. Это было чрезвычайно удобно и практично. Монарх и двор могли прямо из дворца контролировать прибытие и отплытие кораблей, своих и иностранных, их разгрузку и погрузку.

Через «Каза да Индиа» проходили торговые сделки с Африкой и Востоком. Товары разделялись по категориям, каждой из которых занималось соответствующее подразделение. Через Большой отдел проходили сделки с драгоценными камнями и тканями, через Москательный отдел — специи. Казначейский отдел ведал лицензиями на импорт и экспорт, а Военный отдел — набором солдат и экипажей кораблей.

Таким образом, «Каза да Индиа» совмещала в себе факторию, таможню, центральную бухгалтерию, архив, рекрутский центр и даже международную почтовую службу. Торговый дом, без сомнения, был важнейшим экономическим институтом страны. Не случайно возглавлял его управляющий, который подчинялся непосредственно королю.

Торговля с Востоком была объявлена королевской монополией. Товары закупались в Африке и Азии факториями, которые отправляли их в Лиссабон. Все фактории считались торговыми агентами монарха, а руководили ими королевские служащие. Частные суда порой включали в заморские экспедиции, но по возвращении в Лиссабон они были обязаны сдать все товары в «Каза да Индиа» и получали вознаграждение через торговый дом. Уже в 1506 году две трети доходов короне приносили заморские операции[74].

Лиссабон превратился в мировой центр торговли пряностями. Цены на некогда недоступный и дорогой товар упали. Немецкие, фламандские и даже итальянские купцы устремились в португальскую столицу и начали открывать в ней филиалы своих торговых домов.

Товары шли в обоих направлениях. Еще первый король Ависской династии Жоау Достопамятный в конце XIV века открыл португальское торговое представительство в Брюгге, которое в 1499 году было перенесено в Антверпен.

С 1508 года оно стало филиалом «Каза да Индиа» и крупнейшим поставщиком специй для Центральной и Северной Европы. В свою очередь, эти европейские регионы через Антверпен продавали в Португалию свои товары. Управляющий фактории одновременно был королевским послом и выполнял дипломатические функции.

Со временем португальские закупки превысили продажи. Растущий дефицит вынудил Жоау III в 1549 году закрыть представительство. Функции фактории перешли к консульству.

И Канада, и Бразилия

Когда в 1521 году Мануэл I скончался, Португальская империя простиралась от Атлантического до Тихого океана. Феноменальный результат. Особенно если учесть, что он был достигнут менее, чем за столетие.

Помимо африканских владений, начало которым положил захват Сеуты, а также азиатских колоний, завоеванных после плавания Вашку да Гамы за каких-нибудь полтора десятка лет, португальцы обзавелись территориями на Американском континенте. О нем до испанских и португальских экспедиций в Европе никто и слыхом не слыхивал.

Первые открытия на западном направлении могли быть сделаны задолго до Колумба. По одной из версий, еще в 1474 году флотилия Жоау Важа Корте-Реала достигла полуострова Лабрадор и острова Ньюфаундленд, то есть северо-восточной Канады.

Португальцы называли остров Бакальяу из-за большого количества трески, обитавшей в окрестных водах. Для моряков эта рыба стала непременным спутником в дальних плаваниях. Филе бакальяу вялили на камнях на жарком южном солнце, а то и прямо на кораблях и так обильно солили, что бока покрывались белой коркой. Зато сухая пересоленная треска могла храниться месяцами и, наряду с сухарями, была самым надежным источником пропитания в дальних походах. Португальцы окрестили бакальяу «верным другом».

В 1495 году Жоау Фернандеш Лабрадор забрался так далеко на север, что доплыл до Гренландии. В 1500–1502 годах Гашпар и Мигел Корте-Реал, сыновья Жоау Важа, побывали на Ньюфаундленде. Их достижение, в отличие от плавания отца, под сомнение никем не ставится.

Португальцы плавали не только вдоль континентов. Мадагаскар, названный Сау-Лоренсу, был открыт Диогу Диашем в 1500 году в результате сильного отклонения на пути в Каликут из-за шторма. Остров Святой Елены открыл Жуау да Нова во время возвращения домой из Индии в 1502 году. В следующем году Афонсу де Албукерке открыл остров Вознесения. И тот, и другой назвали новые земли в соответствии с религиозным праздником, на который пришлось событие: день Святой Елены и Вознесения Господня. В 1506 году Триштау да Кунья открыл острова, которые остались в истории под его именем.

9 марта 1500 года, полгода спустя после возвращения из Индии Вашку да Гамы, Мануэл I направил в Индию крупную флотилию из 13 кораблей во главе с Педру Алварешем Кабралом. В походе участвовали также Бартоломеу Диаш и Дуарте Пашеку Перейра.

Флотилия прошла Канарские острова, Кабу-Верде и углубилась в Атлантический океан. 21 апреля появились признаки близкой земли, а на следующий день перед взорами мореплавателей возник берег, покрытый густым лесом. 23 апреля корабли причалили к незнакомой суше, окрестив ее Илья Вера-Круш, то есть остров Истинного Креста.

На самом деле это был не остров, а целый континент. Педру Алвареш Кабрал открыл Бразилию. Он направил в Лиссабон каравеллу с известием об обнаружении неизвестной земли, а с остальными кораблями продолжил путь в Индию.

Открытие Бразилии, в отличие от островов Святой Елены или Вознесения, не стало случайностью. Экспедиция полностью контролировала маршрут. Ее не преследовали бури, она не отклонялась под воздействием внезапных сильных ветров или течений. Но самое примечательное, что португальские мореплаватели не выразили удивления при виде нового континента. В послании королю событие описывается спокойно и деловито, как подтверждение чего-то ожидаемого.

Историкам доподлинно известно только о части португальских экспедиций. Помимо них, были и другие дальние походы, которые держались в секрете. Это очевидно из сохранившихся записей о количестве выдававшегося в те годы провианта.

Маршруты таких экспедиций ревностно хранились в тайне из опасения конкуренции со стороны Испании и других европейских держав. Исходя из логики действий португальцев, вполне вероятно, что Северная и Южная Америка были открыты раньше официально признанных дат. Утверждать это наверняка невозможно из-за отсутствия документов, но косвенные свидетельства настойчиво склоняют к такой мысли.

Невероятно сильное отклонение от естественного маршрута, которое без видимых причин предприняла флотилия Педру Алвареша Кабрала, свидетельствует в пользу того, что оно было намеренным. Опытные лоцманы не могли так грубо ошибиться или настолько удлинить маршрут из-за внезапно ударившей им в голову непонятной блажи. Тем более что никаких логичных объяснений сделанному крюку в дневнике экспедиции не приводится. Скорее всего, в задачу Кабрала, помимо похода в Индию, входило попутное исследование Атлантического океана на юго-западном направлении, где португальцы предполагали существование новых земель.

Возможно, интуицией дело не ограничивалось, и в Лиссабоне уже знали об Америке что-то конкретное. В «Трактате Мануэла и Дуарте о новых местах Земли» Дуарте Пашеку Перейра упомянул о плавании в Западное полушарие, совершенном за два года до Кабрала.

«Счастливый принц, — писал Пашеку Перейра, обращаясь к королю Мануэлу I. — Мы знаем и видели, как в третий год вашего царствования, в 1498 году от Рождества Господа Нашего, в который Ваше Высочество приказало открыть нам западную часть, перейдя через великое море-океан, была обнаружена и пройдена на кораблях очень большая земная твердь со многими большими островами, примыкающими к ней, которая простирается от 70-го градуса к Арктическому полюсу от равноденственной линии (70-я параллель северной широты — прим. автора) до 28,5 градуса к Антарктическому полюсу от линии (28-я параллель южной широты) и которая густо населена; и такова ее величина и так далеко она тянется, что ни с одной стороны, ни с другой стороны не виден и не ведом ни ее предел, ни ее конец; посему из этого следует, что продолжается она по всей Округлости (тянется по всем Земному шару с Севера на Юг как Северная и Южная Америка — прим. автора»)[75]. Как бы то ни было, в 1500 году Бразилия была открыта официально, о чем Португалия возвестила миру. Страна-континент требовала для освоения значительных людских и материальных ресурсов, но Мануэл I, занятый индийскими делами, не уделял ей серьезного внимания. Для начала он ограничился тем, что на период с 1502 по 1505 год отдал на откуп всю коммерцию купцу Фернау де Лоронье — новообращенному католику еврейского происхождения. Взамен от монополиста требовалось каждый год исследовать по 300 лиг (1500 км) побережья.

В итоге через три года большая часть бразильской береговой линии стала португальцам хорошо знакома, но внутренняя территория оставалась полнейшей загадкой. Из всех природных богатств добывалась и вывозилась лишь ценная древесина — фернамбуковое дерево, или красный сандал, которая также использовалась для получения темно-красного красителя для тканей. По-португальски дерево называется пау-бразил. От него и произошло название самой большой страны Латинской Америки, которую поначалу окрестили Новой Лузитанией.

Лишь в самом конце правления Мануэл I вспомнил о Бразилии и повелел предпринять шаги по ее освоению. В частности, по примеру жаркой Мадейры там начали выращивать сахарный тростник.

Настоящая колонизация началась при Жоау III Благочестивом. В 1530 году король назначил управляющим Мартина Афонсу де Соузу и облек его широкими полномочиями. Новый наместник получил полную власть не только на известных землях, но и на тех, которые при нем могли быть открыты. Он имел право учреждать систему правосудия так, как считал нужным. В его ведении находилось распределение земли среди тех, кто хотел переехать жить в Бразилию.

Чтобы заселить новую территорию, Жоау III приказал нарезать береговую линию на капитании. Участки уходили в глубину континента. Насколько глубоко — никто не представлял, но именно в этом и заключался смысл. Владельцам капитаний, получавшим их в дар, вменялось в обязанность освоение полученной безбрежной территории. Они становились губернаторами с неограниченными полномочиями.

Каждая капитания, по сути, была отдельным государством. Притом немаленьким, если сравнивать с европейскими странами. Их владельцы, как феодалы в период государственной раздробленности, по своему разумению жаловали владения, организовывали административную и судебную системы. За оборону они тоже отвечали сполна и должны были защищать вверенную территорию самостоятельно.

Благодаря такой децентрализованной системе, колонизация Бразилии пошла весьма споро. Главы капитаний основали множество поселений, создали крупные сельскохозяйственные производства, обнаружили ценные полезные ископаемые и занялись их добычей.

Король в бурное течение молодой бразильской жизни не вмешивался, но об интересах короны не забывал. Он оставил за собой монополию на пау-бразил и забирал пятую часть металлов и драгоценных камней.

Постепенно колонизация продвигалась с побережья вглубь континента. Первых колонистов приглашали управляющие капитаний. Поселенцы в основном занимались сельским хозяйством. Вместе с ними в Бразилию прибыли орудия труда, которых индейцы не знали: плуги, мотыги, топоры, серпы. Появились и домашние животные, привычные в Европе, но незнакомые в Южной Америке.

Новые жители возделывали привезенные с собой рис, пшеницу, виноград, освоили и местные культуры, прежде всего маниок — растение с похожим на картофелину корнеплодом, богатым крахмалом. Самым выгодным и распространенным занятием стало выращивание сахарного тростника, привезенного с Мадейры и Сан-Томе.

Независимость капитаний друг от друга имела не только положительные стороны. Зачастую управляющим не хватало собственных средств и сил на подавление восстаний индейцев и на оборону от голландских и французских пиратов, которые с каждым годом становились все наглее и назойливее.

Со временем стало ясно, что система, созданная для первоначального освоения новой территории, перестала отвечать усложнившимся задачам и ее следует если не поменять, то хотя бы усовершенствовать. Жоау III учредил пост главного наместника, обладающего верховной властью над всеми главами капитаний. Его назначал лично король сроком на три года.

Первым главным наместником стал Томе де Соуза. Он прибыл в Бразилию в 1549 году и основал ее столицу — Салвадор-да-Баия. С наместником приплыла тысяча португальцев, в том числе 600 солдат, несколько иезуитов, врач и аптекарь.

При Соузе ускорилась колонизация внутренних районов. Он начал бороться с корсарами, изгнал из бухты Гуанабара колонию французских протестантов, отметив красоту и удобство этого места.

Вскоре там появился Рио-де-Жанейро. Крупнейший бразильский город основал в 1565 году наместник Мень де Са. Правда, изначально будущая столица называлась по-другому — Сау-Себаштьяу.

Мень де Са правил 14 лет и оставил о себе долгую память. Он заселил обширные земли и окончательно выгнал французов, которые пытались закрепиться на побережье, установив дружеские отношения с индейцами. Португальский наместник объявил индейцам войну и выиграл ее, нанеся им поражение на поле боя и начав процесс их обращения в католичество с помощью иезуитских миссионеров.

Португалии пришлось защищать колонии не только от французских посягательств. Несмотря на Тордесильясский договор, поделивший мир на две сферы влияния, Испания попыталась предъявить права на Молуккские острова. Она считала, что эти земли, открытые португальцами, находились в ее «полушарии».

Чтобы доказать свой приоритет, испанский император Карл V нанял опытного португальского мореплавателя, фамилия которого в оригинале звучит непривычно и странно — Фернау Магальяйнш. Это всем известный Фернан Магеллан. Он бывал в Индии и Малакке с португальскими экспедициями, где отличился в боях. Перед Магелланом поставили задачу найти западный путь к Молуккским островам, для чего было необходимо отыскать морской проход через Американский континент.

Магеллан отплыл из южного испанского порта Санлукар-де-Баррамеда в сентябре 1519 года. Его эскадра состояла из пяти кораблей, на которых находились 256 человек. В ноябре экспедиция достигла Бразилии, а в декабре — Аргентины. Пролив в Тихий океан был недалек, но чтобы открыть его, потребовался почти год.

Лишь в ноябре 1520 года, потеряв один из кораблей, Магеллан прошел по проливу, названному впоследствии в его честь, и добрался до Великого океана. До населенных земель экспедиция шла три месяца. Ими оказались Марианские острова, за которыми последовали Филиппины, где нога европейцев еще не ступала. На острове Мактан в стычке с туземцами Магеллан был убит.

В Испанию возвратился единственный корабль — нау «Виктория». Им командовал баск Себастьян Элькано. Он пересек Индийский океан, обогнул Африку и в сентябре 1522 году пришвартовался в Санлукар-де-Баррамеда, замкнув круг и совершив первое кругосветное путешествие. С Элькано до Испании добрались еще 17 человек[76].

Привезенный товар покрыл расходы и принес прибыль. Испанцы записали глобальное свершение на счет своего соотечественника, однако остальной мир считает по-другому и традиционно чествует Магеллана.

Первое кругосветное плавание, за которым по тому же маршруту тут же последовала вторая испанская экспедиция, привело к обострению отношений с Португалией. Жоау III потребовал наказать капитана и вернуть груз.

Обе страны предъявляли права на Молуккские острова. И Испания, и Португалия утверждали, что линия раздела мира, проведенная по Тордесильясскому договору в Западном полушарии в 370 лигах к западу от Кабо-Верде, в Восточном полушарии относит Пряные острова к их зоне.

Португалия уже построила форт на острове Тернате. Испанцы пытались закрепиться на соседних островах. Дело дошло до вооруженных столкновений.

В 1524 году была образована согласительная комиссия, которая несколько раз заседала в испанском Бадахосе и португальском Элваше, но результата достичь не смогла. Каждая сторона в качестве доказательства своей правоты предъявляла атласы и глобусы, которые были выгодны ей.

Масштабного конфликта удалось избежать. В 1525 году сестра Карла V Екатерина Австрийская вышла замуж за Жоау III. Через год Карл V женился на сестре португальского монарха Изабел. В 1529 году в Сарагосе был подписан договор, урегулировавший вопрос о Пряных островах.

Император Карл V отказался от претензий Испании в обмен на солидную компенсацию в 350 тысяч золотых дукатов. Меридиан, разделявший испанское и португальское полушария, установили по линии, проходившей на расстоянии в 297,5 лиги к востоку от Молуккских островов, что оставляло их Португалии[77].

Сарагосский договор подвел итог самому бурному и плодотворному периоду эпохи Великих географических открытий. Глобальные и долговременные последствия путешествий португальских и испанских мореплавателей были очевидны уже их современникам и ближайшим потомкам.

Открытие Америки и пути в Ост-Индию мимо мыса Доброй Надежды представляют собою два величайших и важнейших события во всей истории человечества. Последствия их уже теперь очень значительны, но за короткий период в 200 лет, протекший со времени этих открытий, никоим образом не могли в полной мере проявиться все их результаты. Человеческая мудрость не в состоянии предвидеть, какие благие или несчастные последствия могут еще проистечь от этих великих событий. Их общее влияние представляется скорее благотворным, поскольку они сблизили самые отдаленные части мира, позволили им удовлетворять нужды друг друга, расширять круг потребностей и возможность удовлетворять их друг для друга, поощрять промышленность друг друга. Но для туземцев Ост- и Вест-Индии все коммерческие выгоды, которые могли получиться от этих событий, были совершенно парализованы порожденными ими ужасными бедствиями[78].

С момента, когда классик и светоч капитализма написал эти строки, минуло еще два с половиной столетия. За это время сближение отдаленных частей мира достигло стадии, о которой средневековые европейцы не могли и помыслить. Процесс продолжается, его волнообразный ход перемежает приливы с отливами. Для мира в целом конечные результаты и последствия глобализации по-прежнему туманны, но для Португалии итоги и плоды ее начального этапа давно подсчитаны и описаны. Они оказались неоднозначными, а порой — горькими.

Первая мировая империя и первая глобализация

Географические открытия, совершенные португальскими мореплавателями, положили начало процессам, которые изменили мир до неузнаваемости. Они оказали влияние на все стороны жизни человечества, до той поры разобщенного, раздробленного на самостоятельные племена и народы, плохо или вовсе не связанные, а зачастую даже не подозревавшие о существовании друг друга.

Эра Вашку да Гамы послужила отправной точкой для 500 лет западной экспансии и привела в действие силы глобализации, которые сегодня формируют мир[79].

Беспорядочно разбросанные осколки мировой мозаики, будто по мановению волшебной палочки, вдруг собрались и выстроились в единую глобальную картину. Феодализм с его изолированными общинами, которые производили для себя все необходимое и полностью пребывали под властью сеньора, закончился. Наступила эпоха капитализма и абсолютной власти денег.

Самым очевидным последствием деяний Жила Эанеша, Диогу Кау, Бартоломеу Диаша, Вашку да Гамы, Афонсу де Албукерке, Педру Алвареша Кабрала, Фернана Магеллана и других знаменитых португальских мореплавателей стало ослабление Венеции и Генуи. Из владычиц морских, чья военная мощь и монополия на торговлю с Востоком веками принимались как должное, итальянские республики превратились во второразрядные государства. А все из-за того, что поставка в Европу пряностей переместилась из Средиземноморья в Атлантику, потянув за собой денежные потоки.

Португалия не только укротила мятежные океаны. Она укрепила ослабевшие узлы единства обитаемого мира. Новые народы, новые моря, новые миры вышли из тысячелетних сумерек. И сегодня Португалия — руководитель и бодрствующий часовой новой Вселенной.

Центром коммерции, причем впервые в истории человечества — мировым центром, стал Лиссабон. Лавки купцов изобиловали самыми модными товарами Запада и Востока. По улицам разъезжали длинные кареты, запряженные холеными лошадьми в богато украшенной сбруе. Ими правили представительные возницы в золотых ливреях.

Население города достигло 100 тысяч. Десятую или даже восьмую часть жителей составляли африканские и азиатские рабы. Ежегодно их ввозилось в Португалию порядка 10 тысяч[80]. Немногим меньше была доля иностранцев европейского происхождения.

В порту разгружались и загружались суда со всей Европы. Они привозили в столицу Португальской империи плоды труда своих земледельцев и ремесленников, а увозили колониальные товары.

В Лиссабоне драгоценный груз с Востока находился под неусыпным контролем короны. Для этих целей служил торговый дом-монополист «Каза да Индиа», построенный в самом центре столицы. О значении колониальной торговли красноречиво свидетельствовало выбранное для него место — под боком у нового помпезного королевского дворца, призванного олицетворять собой имперскую мощь страны.

Еще одним символом эпохи были верфи «Рибейра даш науш», примыкавшие к «Каза да Индиа». Сегодня — это часть набережной Тежу, где неспешно прогуливаются и принимают солнечные ванны туристы. В XVI веке там кипела работа. На «Рибейра даш науш» строили быстроходные каравеллы и вместительные нау. В разгар эпохи Великих географических открытий Португалия обладала флотом из трех сотен кораблей.

Благодаря португальцам Европа не только дорвалась до пряностей и драгоценностей, но и познакомилась с неведомыми ранее товарами и обычаями, которые стали популярными и любимыми. Знаменитая английская традиция чаепития в пять часов (five o’clock tea) зародилась благодаря регулярным посиделкам с чаем, которые устраивала при дворе Карла II Стюарта его супруга, португальская принцесса Катарина Браганская.

Чай в Англии знали и раньше, но считали лекарством и употребляли редко. Званые чаепития у португальской жены британского монарха сделали заморский напиток модным сначала у аристократов, а потом и в других слоях общества. Использование фарфоровой посуды, которая тоже получила распространение в Европе с помощью португальцев, придавало чайной церемонии дополнительное очарование.

Величайший португальский классик писал эти строки на исходе XVI столетия, когда героическая эпоха, взметнувшая его родину на гребень мировой истории, неумолимо катилась к закату. Безвозвратно утекли в песок и богатства, завоеванные в дальних походах.

Золотой дождь, пролившийся над Португалией, был обильным, но недолговечным. Цены на пряности, зашкаливавшие в период монополии итальянских республик, когда товар приходилось доставлять окольными путями через цепочку посредников, вскоре упали. Теперь этот некогда редкий товар стал вполне обыденным и доступным по всей Европе. К тому же Венеция и Генуя вскоре наладили собственные пути доставки специй через Ближний Восток. Португальцы лишились монополии, хотя итальянцы и не добились восстановления былых позиций.

По сходной схеме менялась конъюнктура на рынке драгоценных камней и металлов. Их поток из Африки, с Востока и из испанских колоний в Америке быстро перетек в другие европейские страны, которые не имели заморских владений, но обладали передовыми технологиями и были способны производить товары, имевшие высокий спрос. Вскоре центр мировой торговли переместился из Лиссабона в Антверпен.

Период процветания Португалии оказался кратким и завершился плачевно. Наплыв золота и пряностей поднял цены на все остальные товары. Жизнь подорожала, сводить концы с концами становилось все труднее.

Высокая прибыль от монополии на торговлю с Востоком была промотана на закупку роскошных заграничных товаров. Их массированный импорт нанес удар по собственным крестьянам и ремесленникам.

Больше всего географические открытия подорвали положение самого привилегированного сословия — земельной аристократии. Оно лишилось большей части доходов и значительной части влияния и престижа. Зато на коне оказались купцы и банкиры. Их состояния стремительно росли, они на глазах превращалась в новых хозяев жизни.

Пример купающихся в деньгах нуворишей, еще недавно бывших людьми небогатыми и незнатными, породил культ быстрого успеха и стремление к обогащению любыми способами и средствами. Рушились вековые феодальные устои. Традиционное воспитание, превозносившее как высшие добродетели трудолюбие, честность, преданность, самоотверженность, скромность, умеренность, больше не работало. Португальцы желали во что бы то ни стало быстро разбогатеть и пожить в роскоши.

Профессии, требовавшие тяжелого каждодневного труда, теперь не считались достойным занятием. Перестало быть привлекательным сельское хозяйство. Опустели поля и деревни.

Население портов, возросшее за счет притока населения из глубинки, жило от корабля до корабля. Экипажи судов, прибывавших из колоний, швыряли деньгами налево и направо. На их обслуживании можно было заработать быстрее и больше, чем на возделывании земли и разведении скота. Как на дрожжах росла коррупция. Реальная экономика погрузилась в депрессию.

Молодежь устремилась в заморские колонии, чтобы правдами и неправдами сколотить состояние. Страна лишалась самой активной части населения.

За моря уезжали молодые здоровые мужчины. Женщин на кораблях или не было вовсе, или их можно было пересчитать по пальцам одной руки. Нехватка собственных представительниц прекрасного пола привела к энергичному смешиванию португальцев с туземками, стала одной из причин поощрения межнациональных браков.

Менее чем за столетие Португалию покинули около 300 тысяч человек[81]. Это втрое больше, чем проживало в столице.

Общая численность населения страны в XVI веке неизвестна, но, по оценкам, она составляла от 1 до 1,4 миллиона человек. Для сравнения: из Испании, где насчитывалось 7–8 миллионов жителей, к 1570 году в Америку эмигрировали около 60 тысяч[82].

К тому же, в отличие от испанцев, заселявших в основном плодородные американские земли со здоровым климатом, португальцы отправлялись в малярийные азиатские и африканские тропики. Многим из тех, кому посчастливилось не умереть по дороге, удавалось продлить жизнь всего на пару лет.

Сама метрополия, несмотря на приток заморских богатств, в целом оставалась бедной и все больше отставала от европейских экономических лидеров, заслужив прозвище «голодранца в золотой короне».

Символом несбывшихся надежд на благоденствие стала Неоконченная часовня (Capelas Imperfeitas). Украшенное пышным орнаментом сооружение, часть гигантского монастыря Моштейру да Баталья, пять веков спустя так и стоит недостроенным, превратившись в окаменевший немой укор эпохе.

Смертельный удар географические открытия нанесли по средневековой науке. Игнорировать новую картину мира было невозможно, но она в корне противоречила тому, что веками утверждали ученые.

Раньше достаточно было сослаться на авторитетного автора, и какими бы странными ни казались утверждения, они признавались истинными. Теперь одних цитат было недостаточно. Требовались реальные доказательства и факты, полученные с помощью опытов, исследований, наблюдений.

Рухнули устоявшиеся взгляды, развеялись мифы и легенды. Сказочные земли уступили место материкам и островам, фантастические чудовища и растения — реальной фауне и флоре. Изучение потоков новой информации кардинально изменило естественные науки, географию, картографию, астрономию, медицину…

Виднейшие ученые XVI века в Португалии были прямо или косвенно связаны с мореплаванием. Картографы Дуарте Пашеку Перейра и Жоау де Каштру сами осуществляли практическое руководство колонизацией новых земель и участвовали в сражениях.

К успеху дальних экспедиций причастны ботаник, аптекарь и дипломат Томе Пиреш и математик Педру Нунеш. Первый написал книгу «Сумма Востока: от Красного моря до Китая», в которой обобщил знания по истории, географии, экономике, этнографии, растительному миру региона. Второй изобрел нониус — вспомогательную шкалу, которая служит для определения количества долей делений основной шкалы. Она позволила улучшить вычисления градусного склонения звезд и точнее определять местоположения корабля. Эта адаптация к квадранту была использована знаменитым астрономом Тихо Браге. В 1935 году Международный астрономический союз присвоил имя Нунеша кратеру на видимой стороне Луны.

Врач Гарсиа де Орта стал основателем тропической медицины. Его «Беседы о лечебных травах и лекарствах Индии», написанные и изданные в Гоа, переводились и печатались по всей Европе.

В самой Португалии медицина изменилась разительно. В конце XV века уже можно говорить о зачатках системы медицинского обслуживания населения.

Возникают крупные лечебницы. В 1498 году в столице появился Святой дом милосердия, а в 1504 году открылась Королевская больница Всех Святых, которая на два с половиной столетия стала главным госпиталем страны. Больные разделялись согласно полу и недугу, имелось стационарное отделение, приемная для срочной помощи, особые отделения для благородных пациентов, а также для душевнобольных и сифилитиков.

Получила развитие система образования, которую короли тоже поддерживали. Уже Жоау II начал предоставлять стипендии студентам для обучения в университетах Италии, Франции и других стран. Жоау III в 1527 году учредил десятки стипендий для обучения в Коллеже Святой Варвары, который был организован для португальцев в Париже, а затем привлекал выпускников в качестве преподавателей на родине. Приглашались и зарубежные профессора.

В 1537 году университет был окончательно переведен в Коимбру. Неоднократные переезды главного учебного заведения в первые два с половиной века его существования, предпринимаемые по воле королей, не способствовали приобретению высокой репутации. Папа Николай IV запретил изучать в нем теологию, а Климент VII отказался признавать за богословами, окончившими Лиссабонский университет, право учить других.

Жоау III не ограничил реформу формальным изменением местоположения. Университет получил новый устав, в нем читали лекции иностранные профессора. Уровень образования вырос, но все равно уступал качеству преподавания в ведущих европейских университетах: Парижском, Оксфордском, Болонском, Саламанкском[83].

В 1547 году Жоау III основал в Коимбре Королевский колледж искусств и гуманитарных наук. Возглавил новое учебное заведение крупнейший португальский педагог Андре де Гоувея. Посещение колледжа стало обязательным для поступления в университет. Так были заложены основы среднего образования.

В конце XV века в Португалии началось книгопечатание. Возникли книжные магазины. Португальский язык, окончательно отделившийся от галисийского, благодаря морским экспедициям и колониальным захватам распространился по всей Азии. Так, в японский, несколько видоизменившись, вошли сотни португальских слов. Например, категория блюд из морепродуктов и овощей тэмпура получила название от португальского tempora, которым иезуиты обозначали период поста.

Путешествия на край и за край света оказали сильное влияние на португальскую культуру. Возник новый жанр, основанный на описании путешествий и приключений. Одну из первых книг о жизни и нравах португальской Индии создал офицер Дуарте Барбоза. Особенно прославился на этом поприще Фернау Мендеш Пинту, который объездил всю Азию и изложил свои впечатления в пухлых «Странствиях», переведенных на крупнейшие европейские языки.

Летописец Жоау де Барруш, продолжая традиции Фернау Лопеша, создал четырехтомные хроники «Деяний, совершенных португальцами при открытии и завоевании морей и земель Востока». Его работу продолжил Диогу ду Коуту. И, разумеется, нельзя обойти Луиша де Камоэнса, увековечившего в эпической поэме «Лузиады» плавание Вашку да Гамы и всю предшествующую, а также известную ему последующую историю родной страны.

В архитектуре готика уступила пышному стилю мануэлину, вызванному стремлением отобразить в камне экзотику морских странствий. Он проявился в таких памятниках, как монастырь Иеронимитов и Вифлеемская башня в Лиссабоне, монастырь Ордена Христа в Томаре. В их декоре бросаются в глаза морские элементы, такие как канаты, раковины, якоря и якорные цепи, морские узлы, а также пальмы и другие экзотические растения. В Москве об этом прихотливом стиле напоминает заказанный под впечатлением от посещения Португалии особняк Арсения Морозова (бывший Дом дружбы с народами зарубежных стран).

Высокого уровня достигло ювелирное искусство, чему способствовал приток драгоценных камней и металлов из колоний. Примером может служить Вифлеемская дароносица, сделанная драматургом и ювелиром Жилом Висенте для монастыря Иеронимитов. Она выполнена из золота, уплаченного в качестве дани правителем суахилийского порта Килва. Привез драгоценный металл в Лиссабон Вашку да Гама, возвратившийся в 1503 году из своего второго путешествия в Индию. Восхищает и золотая рака королевы Леонор, работа Мештре Жоау.

Появился первый португальский классик в живописи. Им стал Нуну Гонсалвеш. В полиптихе «Панели Святого Винсента», который до сих пор производит неизгладимое впечатление, он изобразил представителей всех слоев португальского общества XV века: знати, духовенства, народа. Некоторые исследователи полагают, что на одной из шести панелей предстает Энрике Мореплаватель в окружении своих соратников.

Расширение географического кругозора совпало у образованных португальцев с распространением по Европе идей Возрождения. Его деятели проповедовали гуманизм и ратовали за изучение классического наследия — греческих и римских авторов.

В португальской литературе Возрождение связано, прежде всего, с именем Франсишку Са-де-Миранды, сына наместника Бразилии Меня де Са. Посетив Италию, он вернулся сторонником идей гуманизма и основал на родине новую итальянскую школу поэзии, участников которой окрестили петраркистами.

Ренессансный гуманизм отличался от современного. Он означал не защиту прав человека, а исследование человеческого духа во всех его проявлениях. Человек помещался в центр Вселенной, подвигая Бога и занимая его традиционное место.

Виднейшим португальским гуманистом считается Дамиау де Гоиш. Сын португальца и фламандки, друг Эразма Роттердамского, он состоял при дворе, занимал ответственные посты. В качестве секретаря и казначея португальской фактории в Антверпене посетил Швецию, Польшу, Литву и другие страны, где столкнулся с попытками итальянцев отыграться за потерю монополии на торговлю пряностями. Гоиш вступил в полемику. Отвергнув обвинения в нечестной конкуренции, он доказывал, что покупать у португальцев специи — долг каждого христианина, так как тем самым он помогает Лиссабону бороться с неверными[84].

Вернувшись в Португалию, Гоиш возглавил королевский архив. На него была возложена почетная обязанность написать хронику царствования Мануэла I. Задача была выполнена за семь лет.

Несмотря на высокие должности и связи, Гоиш неоднократно подвергался преследованиям со стороны Инквизиции. В конце жизни он угодил под арест и, едва выйдя на свободу, скончался при невыясненных обстоятельствах.

Религиозная нетерпимость ужесточалась в Португалии постепенно, но неуклонно. Традиционно страна отличалась сравнительно мягкими нравами. Именно поэтому, после того, как 1 мая 1492 года в Испании был оглашен эдикт о высылке из королевства евреев, туда хлынул поток беженцев. По оценкам, в Португалию перебрались до 120 тысяч иудеев[85].

Но и здесь их ждала незавидная участь. Мануэл I повелел изгнать всех, кто отказывался креститься. В марте 1497 года евреев в возрасте до 25 лет было приказано крестить насильно. Что касается остальных, то в день высылки 20 тысяч человек были взяты под стражу и объявлены рабами короля, а затем насильно обращены в католичество. В 1499 году евреям было запрещено без особого разрешения монарха покидать пределы страны.

Крещеных евреев стали называть новыми христианами. Внешне они соблюдали католические обряды, ходили в церковь, но внутренне многие оставались иудеями и дома тайно продолжали придерживаться своих традиций, что порой приводило к жестоким конфликтам. Отношение португальцев к новым христианам было в лучшем случае недоверчивым, а в худшем — враждебным.

Самая кровавая драма еврейской истории Португалии произошла в апреле 1506 года в Лиссабоне. После инцидента в Церкви Святого Доминика, где прихожанам показалось, что один из новых христиан кощунственно отозвался о распятии, его вытащили на рыночную площадь, растерзали и бросили в костер.

Возбужденная толпа устроила погром, который длился три дня. По разным оценкам, в ходе резни погибли от двух до пяти тысяч человек, в том числе женщины, дети и старики.

Мануэл I, которого во время погрома не было в городе, приказал провести расследование и наказать виновных. Король разрешил всем евреям, которые хотели уехать, покинуть страну, позволив забрать имущество. Беженцы расселились по всей Европе, вплоть до России, где в результате появилась необычная для северной страны фамилия Португалов.

В 1521 году после вступления на престол Жоау III выезд вновь запретили. Возможность эмигрировать появилась после 1557 года при новом короле Себаштьяу, но только для очень состоятельных людей, способных заплатить 250 тысяч дукатов.

К тому времени в Португалии вовсю действовала Инквизиция[86]. С просьбой учредить ее к Папе обращался еще Мануэл I, полагавший, что это позволит укрепить закон и порядок, но ему было отказано.

После смерти Мануэла I хлопоты продолжил Жоау III. В результате его настойчивых просьб Папа Павел III в 1536 году разрешил создать в Португалии суд Инквизиции. Трое судей назначались понтификом, еще один — королем. Только с 1547 году португальский монарх получил право, как в Испании, отбирать весь состав суда.

Суд инквизиции разбирал не только дела еретиков, каковыми признавались иудеи, мавры и протестанты, но также занимался теми, на кого падали подозрения в колдовстве или нарушении морали, например, двоеженстве или содомии. Получив донос, инквизиторы приступали к следствию. Если собранные доказательства были признаны достаточными, еретик передавался светскому правосудию. Оно приговаривало его к сожжению на костре, так как такое наказание предусматривал для подобных преступлений уголовный кодекс. Если проступок был менее тяжким, провинившийся подвергался тюремному заключению, ссылке, конфискации имущества, на него накладывалось покаяние.

Первая казнь состоялась в сентябре 1540 года. До 1794 года в Португалии через суд инквизиции прошли 29,5 тысяч человек. К смерти через сожжение на костре были приговорены свыше 1,8 тысячи обвиняемых — меньше, чем погибло за три дня лиссабонского погрома[87].

Таким образом, намерение Мануэла I и Жоау III прекратить вспышки насилия и самосуды, осуществилось. Наказание вновь налагалось строго в рамках законов, хотя, с современной точки зрения, законы были неверными и неоправданно жестокими.

Но Инквизиция не только довлела над правосудием. Она также взяла на себя роль цензора, подготовив Index Expurgatorio, то есть список публикаций, запрещенных к распространению. Без ее дозволения не могла быть напечатана ни одна новая книга.

Португалия огородилась глухой стеной от любых мыслей, нежелательных для католической церкви. Инквизиция избавила португальцев от знакомства с идеями Реформации[88] и протестантизма, а заодно и от религиозных войн, опустошивших некоторые европейские страны.

Цензура также не позволила познакомиться с работами выдающихся зарубежных ученых. Да и некоторые португальские деятели науки и культуры, опасаясь преследований, предпочли уехать за границу или прекратили заниматься творчеством.

Наряду с инквизицией в Португалии появился Орден иезуитов. Общество Иисуса, основанное испанцем Игнатием Лойолой в 1534 году как ответ на Реформацию, провозгласило своими целями проповедь католицизма, образование молодежи, миссионерскую деятельность среди неверных.

Как только Жоау III узнал о существовании такой организации, он написал послу в Риме и предложил иезуитам заняться обращением в христианство населения колоний. В 1540 году в Португалию прибыли три соратника Лойолы: португалец Симау Родригеш, итальянец Пауло Камерте и баск Франциск Ксаверий.

Симау Родригеш остался в стране и в 1542 году основал первую иезуитскую школу. В 1555 Жоау III передал иезуитам Королевский колледж искусств и гуманитарных наук. Так одним махом защитники католической веры получили контроль над всем средним образованием. В 1558 году иезуиты основали в Эворе университет. Вскоре их учебные заведения открылись во всех крупных городах.

Деятельность иезуитов внесла решающий вклад в то, что в Португалию не смогли проникнуть идеи Реформации. Им удалось добиться полного контроля над умами образованной молодежи и удержать ее в русле Католической церкви.

Заметный след оставили иезуиты в колониях. С португальскими флотилиями всегда плавали миссионеры из разных духовных орденов. Но иезуиты оказались самыми эффективными пропагандистами католической веры.

Франциск Ксаверий прибыл в Гоа в 1542 году и за несколько месяцев обратил в католичество тысячи индусов. Оттуда он направился в Кочин, затем на Цейлон, в 1545 году добрался до Малакки, а в 1549-ом — до Японии, где обрел десятки тысяч последователей.

Иезуиты стремились проникнуть в самые труднодоступные уголки Азии. Бенту де Гоиш пересек Памир и достиг Монголии. Падре Антониу де Андраде добрался до Тибета, где основал католическую миссию.

В Бразилии обращение индейцев в христианство началось в 1549 году с появление там иезуита Мануэла да Нобреги, который прибыл вместе с первым губернатором. Падре Жозе Аншиета создал грамматику языка индейцев тупи. Иезуиты основали многие бразильские города, храмы, школы и семинарии, больницы и приюты.

Во вторую половину XVI века Португалия вступила страной, сотканной из противоречий. Развитие флота и наук, связанных с мореплаванием, появление шедевров в архитектуре, литературе, живописи уживались с жесточайшей цензурой и сожжением на костре еретиков, идеи Возрождения — с нетерпимостью к новым христианам, а гуманизм — с рабством. При Жоау III положение королевской власти казалось прочным, но с его смертью в 1557 году стали множиться признаки надвигающейся бури. Впереди первую мировую империю ждало тяжелое испытание, которое надолго лишило ее самостоятельности.

Глава IV Под испанской короной

Себаштьяу желанный и сокровенный

Когда последний король Ависской династии Себаштьяу вступил на престол, ему исполнилось всего три года. Он был сыном принца Жоау Мануэла и принцессы Жоаны Австрийской. По отцовской линии он приходился внуком португальскому королю Жоау III, а по материнской — испанскому императору Карлу V.

Жоау Мануэл скончался 2 января 1554 года, не дожив до 17 лет. Ему так и не довелось увидеть своего единственного отпрыска. Супруга, которая была на два года старше, находилась на последнем месяце беременности.

Смерть принца ввергла португальцев в состояние неопределенности и тревоги. Людей беспокоила судьба трона и страны. Жоау Мануэл приходился монарху единственным прямым наследником. Всех остальных сыновей Жоау III к тому времени уже не было в живых.

На горизонте вновь замаячила испанская угроза. Опасения были ненапрасными. Минуло меньше двух столетий с тех пор, как в 1383–1385 годах соседняя страна пыталась воспользоваться династическими проблемами и присоединить к себе Португалию.

Тогда прервалась первая, Афонсинская, династия. Теперь на волоске висела судьба второй — Ависской. Дальнейшее зависело от того, как будут протекать роды. Архиепископ Лиссабона организовал крестный ход за благополучное разрешение принцессы от бремени.

Страхи оказались напрасными. 20 января появился на свет Себаштьяу, и в храмах зазвучали благодарственные молебны. Долгожданному наследнику дали прозвище «желанный».

Себаштьяу выделялся нетипичной для португальцев внешностью. Облик рыжеволосого голубоглазого блондина выдавал в нем потомка австрийских Габсбургов.

Король рос своенравным и честолюбивым. Ему претило принимать советы даже от своей опытной бабки, вдовы Жоау III Катарины Австрийской, которая осуществляла регентство в первые пять лет правления.

Затем регентство на шесть лет перешло к брату Жоау III кардиналу Энрике — тоже человеку пожилому и осмотрительному. Но как только королю исполнилось 14 и он достиг совершеннолетия, любое наставничество было отринуто, и началось единоличное правление.

Монарха воспитывали иезуиты. Они превратили его в ревностного католика, мечтавшего о подвигах во имя родной страны и католической веры. Его страстным желанием было стать «капитаном Христа».

С двух лет Себаштьяу страдал от неизвестного заболевания. Недуг периодически проявлялся, доставляя ему страдания, и явно накладывал отпечаток на его отношение к женщинам, которыми он совершенно не интересовался. Не получалось и с женитьбой, несмотря на попытки посватать за него принцесс из разных стран, в том числе будущую французскую королеву Маргариту Валуа, с легкой руки Александра Дюма-отца ставшую широко известной как королева Марго. Отсутствие наследника вызывало беспокойство у окружения.

Болезнь не помешала монарху обрести хорошую физическую форму. В любую погоду он мог часами фехтовать и скакать на лошади, объездил все королевство верхом, устраивал рыцарские турниры и сам принимал в них участие, занимался охотой и корридой.

Его правление отмечено важными государственными свершениями, снискавшими уважением и любовь народа. Себаштьяу приказал создать Общественные житницы — центры помощи земледельцам, оказавшимся в трудном положении. Там они могли получить кредит, разжиться семенами, а долг разрешалось вернуть частью будущего урожая. Когда в Португалии разразилась чума, король в помощь местным врачам пригласил медиков из Испании, а для вдов и сирот создал несколько приютов.

Себаштьяу сократил срок рассмотрения дел в суде, установив штрафы за затягивание процессов. Он впервые регламентировал государственную и военную службу, ввел единую систему мер и весов.

Луиш де Камоэнс посвятил молодому монарху поэму «Лузиады». «Мой государь, отчизны гордость, спаситель христианства от неверных» — так обращается поэт к юному властителю империи в своем прославленном произведении. Король благосклонно принял посвящение, в 1572 году встретился с Камоэнсом, назначил ему пенсию.

Однако иной раз его поступки не поддавались разумному объяснению. Летом 1569 года, например, во время посещения монастыря в Алкобасе Себаштьяу приказал вскрыть находившиеся там захоронения королей и с любопытством осматривал останки своих предшественников.

В 1571 году он выразил настойчивое желание отправиться в Индию, чтобы на деле доказать свою храбрость и величие. От опасного предприятия короля с трудом отговорил кардинал Энрике.

Затем Себаштьяу целиком завладела идея о военной экспедиции в Африку. Ему не терпелось расширить владения Португалии в Марокко, где к тому времени от них остались лишь несколько крепостей, нанести поражение мусульманам, отодвинуть турецкую угрозу, прославить католическую веру, доказать ее превосходство над протестантской.

К Африканской кампании монарха подталкивали подданные. Народ возмущался сдачей крепостей в Марокко, купцы жаловались на препятствия для торговли, которые возникли в связи с активизацией турок и мавров. Луиш де Камоэнс тоже призывал «могущественного короля» положить конец «исмаилитским подлостям».

В 1574 году 20-летний Себаштьяу первый раз побывал в Африке. Из португальского Танжера он совершил вылазку на марокканскую территорию, участвовал в нескольких столкновениях с мусульманскими отрядами, которые завершились для португальцев удачно. Победоносный опыт укрепил короля в его намерениях.

Большой африканский поход был задуман как крестовый. Ускорила приготовления мольба о помощи султана Марокко Мулая Мухаммада аль-Мутавакилля, которого дядя Абд аль-Малик лишил трона. Свергнутый властитель бежал сначала в Испанию, а затем — в Португалию.

Король решил воспользоваться этим обстоятельством. На руку португальцам была и междоусобица, ослаблявшая противника. Подготовка к экспедиции перешла в практическую стадию.

В испанском городе Гуадалупе Себаштьяу встретился с Филиппом II, который отказался от совместного похода, но пообещал прислать добровольцев. Римский Папа Григорий XIII согласился с тем, чтобы в 1576 году Себаштьяу забрал на финансирование экспедиции треть доходов всех церквей Португалии.

Денег все равно не хватало, поэтому король взял крупный иностранный заем. Купец Конрад Ротт из немецкого города Аугсбург одолжил 400 тысяч крузаду под 8 процентов. Новые христиане дали еще четверть миллиона крузаду в обмен на десятилетнюю отсрочку конфискации имущества осужденных Инквизицией.

Себаштьяу заявил, что сам возглавит поход. Возражения кардинала Энрике не возымели действия[89]. Кончилось тем, что король провозгласил свое намерение публично, а кардинала оставил во главе страны на время своего отсутствия.

Себаштьяу удалось собрать 20-тысячное войско. Помимо конного полка численностью около полутора тысяч всадников, в который вошел весь цвет португальского дворянства, под началом монарха были четыре пехотных полка, представлявших разные провинции, а также испанцы, немцы, голландцы, валлонцы, итальянцы.

Разношерстной армии не хватало сплоченности и дисциплины. Иностранные наемники враждовали между собой и с португальцами. Первые жертвы появились еще до отплытия.

14 июня 1578 года после благословения королевского знамени началась погрузка на корабли. Через полторы недели армада, состоявшая из пяти сотен парусников, покинула Лиссабон и, сделав остановки в Лагуше и Кадисе, причалила к берегам Марокко.

Из Арзилы, где к португальцам присоединились несколько тысяч марокканских сторонников аль-Мутувакилля, войско двинулось вглубь страны к городу Эль-Ксар-эль-Кебир, который португальцы называли Алкасер-Кибир. Переход давался с трудом. Солдат измучила жара, они страдали от недостатка пищи и воды — следствия плохо организованного снабжения.

У Алкасер-Кибира воинов Себаштьяу и аль-Мутувакилля поджидала армия марокканского эмира Абд аль-Малика. Противник обладал явным численным превосходством. По оценкам, у эмира было порядка 60 тысяч солдат, а возможно, и больше. Такое количество мусульман, желающих сражаться с чужеземцами, удалось собрать, объявив джихад — священную войну.

Кроме того, помочь Абд аль-Малику прибыли до 10 тысяч турецких янычар. Набиравшая силу Османская империя, которая в 1574 году завоевала Тунис и стала хозяином почти всей Северной Африки, была союзником эмира.

4 августа близ Алкасер-Кибира состоялась «битва трех государей». Она стала для Португалии роковой, хотя поначалу ее исход был не очевиден и все могло сложиться по-другому.

Себаштьяу построил войска плотно, сосредоточив их для удара по центру. Эмир, напротив, растянул свои силы, рассчитывая окружить противника. В центре он поставил потомков мавров, изгнанных с Пиренейского полуострова в ходе реконкишты. У них были глубоко личные причины для того, чтобы, не щадя живота, драться с католиками. На флангах располагалась кавалерия, численность которой составляла не менее 10 тысяч человек[90].

После обмена огнем из артиллерии и мушкетов противники пошли в атаку. Поначалу португальцам удалось смять марокканский центр. Однако армия эмира воспользовалась численным преимуществом, охватила войско Себаштьяу с флангов, взяла его в клещи и ударила в тыл. Опасаясь окружения, португальский центр начал отступать. Мавры почувствовали близость победы и усилили натиск.

Жестокая рубка продолжалась четыре часа. Воины Себаштьяу и сам король, который трижды менял коня, держались стойко, но это было отчаяние обреченных.

Такого сокрушительного разгрома Португалия еще не знала. Погибли больше 8 тысяч солдат и офицеров. Положение осложнялось тем, что путь к бегству был отрезан рекой, которая неожиданно для португальцев стала полноводной в результате океанского прилива. Перебраться через водную преграду удалось немногим. Спастись смогли не больше сотни[91].

Остальные попали в плен. В числе узников мавров оказались знатнейшие дворяне, такие как Антониу де Португал, внук Мануэла I, и граф де Барселуш[92].

Высокородных пленников пришлось выкупать за баснословные деньги. Цена дворянина составляла у мавров 5 тысяч крузаду. Вес золотых монет, собранных для вызволения сеньоров, превысил полторы тонны. Страна в буквальном смысле оскудела.

В битве не уцелел ни один из «трех государей». Первым распрощался с жизнью эмир, так и не успевший насладиться заслуженным триумфом. Он тяжело болел, но в критический момент сражения, когда казалось, что португальцы вот-вот обратят мусульман в бегство, приказал подать коня, чтобы возглавить контратаку. Ослабленный организм не выдержал перенапряжения.

Смерть командующего не сказалась на боевом духе армии. Гибель эмира удалось скрыть до конца битвы, а плодами ее в полной мере воспользовался его преемник.

Свергнутый племянник эмира, сражавшийся на стороне португальцев, утонул. В поисках спасения он бросился в реку, но не смог ее переплыть.

Самая странная судьба выпала на долю Себаштьяу. Точные обстоятельства его гибели до сих пор не известны. Многие видели, как монарх отказался покидать поле боя и с мечом в руке ринулся в гущу мавров. Больше доподлинно ничего установить не удалось.

Находились свидетели, утверждавшие, что после битвы опознали тело короля, испещренное ранами. Но были и те, кто божился, что своими глазами наблюдали, как монарх спасся, преодолев реку вплавь.

В 1582 году останки Себаштьяу, доставленные в декабре 1578 года из Марокко в испанскую Сеуту, привезли в Лиссабон и упокоили в церкви Монастыря Иеронимитов. Во всяком случае, так утверждал Филипп II, который предпринял меры для розыска и возвращения тела португальского монарха.

Кто лежит в гробнице — не известно до сих пор. В 2007 году историки Карлуш д’Абреу и Эмилио Ривас Кальво предложили вскрыть захоронение и провести генетический анализ, но дальше разговоров дело не зашло[93].

В конце XVI века в версию испанского короля мало кто поверил. К тому времени Португалия была заражена «себаштьянизмом». По стране гуляла легенда о «спящем» или «сокровенном», то есть свято хранимом втайне короле, который якобы не погиб в кровавой сече у Алкасер-Кибира, а чудесным образом избежал смерти. Он будто бы погрузился в заколдованный сон где-то на острове посреди Атлантики, но однажды туманным утром непременно явится, чтобы спасти свою страну в самый трудный час и повести ее к новому величию.

Мессианские мифы не раз возникали в европейской истории. В Англии народ уповал на пришествие короля Артура, в Германии — на Фридриха Барбароссу, в России — на царевича Дмитрия. Однако нигде подобные явления не были ни столь массовыми, ни столь продолжительными.

В Португалии, переживавшей после катастрофы у Алкасер-Кибира смутные времена, надежды на Себаштьяу Сокровенного утвердились прочно и надолго. В стране мореплавателей люди привыкли к тому, что тот, кто многие годы числился пропавшим, может вернуться домой живым и невредимым.

Из уст в уста передавались особые приметы Сокровенного. Их насчитывалось полтора десятка. Среди основных — более длинная правая рука, короткая верхняя часть туловища, черная родинка на правом плече у шеи, едва заметные веснушки, нехватка зуба с правой стороны нижней челюсти. И, разумеется, тайный знак, о котором должно было быть объявлено особо.

Один за другим стали возникать самозванцы, выдававшие себя за исчезнувшего монарха. Уроженец Италии Марко Тулио Катицоне, так называемый «венецианский Себаштьяу», даже заручился поддержкой некоторых португальских дворян, священнослужителей и юристов, но кончил плачевно. В 1603 году испанские власти арестовали авантюриста и вздернули на виселице.

О Себаштьяу Сокровенном вспоминали не одно столетие. В Бразилии в его пришествие свято верили в конце XIX (!) века. В штате Баия в 1897–98 годах десятки тысяч крестьян в ходе так называемой «Войны Канудус», которую они вели против «безбожной республики» сражались с правительственными войсками с именем короля на устах.

Фернанду Пессоа, крупнейший португальский поэт XX века, писал о себаштьянизме, о неугасимой надежде на чудо и грядущее возрождение всемирной империи как о неотъемлемой черте португальского народа.

Миф о неминуемом втором пришествии Себаштьяу возник на благодатной почве. В XII веке, задолго до рождения Сокровенного Короля, на Пиренейском полуострове были популярны предсказания итальянского богослова Джоаккино да Фьоре (Иоахима Флорского), который предрекал наступление эпохи Святого Духа — времени духовного расцвета человечества.

В XIII веке в Португалии доминиканец Фрей Жил пророчествовал о воцарении Нежданного Короля и наступлении Золотого века[94]. Его предсказания, подправленные с учетом злобы дня, вновь обрели известность после исчезновения Себаштьяу.

В первой половине XVI века в народе начали ходить частушки-троваш, сочиненные сапожником Бандаррой из Транкозу. В них говорилось о блестящем будущем Португалии, которое наступит после прихода «тайного» короля. Инквизиция запретила стишки, но их продолжали переписывать и распространять нелегально, а после смерти Себаштьяу стали почитать за великое пророчество.

Больше всего укоренению мифа о Сокровенном Короле способствовали события, которые стали разворачиваться после его гибели. Когда Португалии достигла новость об исчезновении Себаштьяу, трон занял 66-летний кардинал Дон Энрике. Он тут же предпринял меры для поиска невесты, но Папа Григорий XIII не снял с него обет безбрачия.

Разразился династический кризис. На трон объявились несколько претендентов. Главными были три потомка короля Мануэла Счастливого: герцогиня Брагансская Катарина, испанский король Филипп II и Антониу де Португал, больше известный как приор из Крату. Он возглавлял в Португалии мальтийских рыцарей (Орден госпитальеров), резиденция которых находилась в Крату.

Катарина как королевская внучка, дочь инфанта Дуарте, была прямой наследницей по мужской линии, поэтому кардинал склонялся в ее пользу. Филипп II, тоже внук, был сыном принцессы Изабел, а еще один внук, Антониу де Португал, хотя и приходился сыном инфанту Луишу, родился от незнатной женщины вне брака. Его кардинал признавать отказывался.

Испанский король не сидел сложа руки. Он направил в Лиссабон португальского дворянина Криштовау де Моуру, который четверть века жил в Мадриде. Посланник щедро раздавал деньги и обещания, разжигал вражду между противниками Филиппа II и вербовал ему сторонников.

Многие знатные люди рассудили за лучшее перейти в лагерь испанского монарха. Они полагали, что более крупная и богатая страна поможет выбраться из экономического кризиса, обеспечит защиту в борьбе с конкурентами за колонии и безопасность в случае внутренних беспорядков, создаст новые возможности для торговли и выгодные места для службы. Противниками были те, кто вопреки всем заманчивым перспективам, сулящим личное благополучие и настойчиво рекламируемым Криштовау де Моуру, отстаивали независимость страны.

В апреле 1579 года король-кардинал Энрике созвал Кортесы. На них было решено составить список из 15 дворян, из которого монарх мог бы выбрать пятерых для управления страной в случае своей смерти.

В январе 1580 года в Алмейринь собрались новые Кортесы. Через три недели после начала дебатов случилось непредвиденное: король-кардинал скончался, так и не назначив наследника.

Кортесы продолжали свою деятельность до середины марта с активным участием созданной Криштовау де Моуру «испанской партией». В результате в сформированном совете из пяти правителей-регентов один занимал нейтральную позицию, еще один поддерживал Антониу де Португала, приора из Крату, а трое стояли за Филиппа II.

Поражение по всем фронтам

В июне 1580 года Антониу, приор из Крату, был провозглашен королем в Сантарене. Нового монарха признали в ряде провинциальных городов.

В общенациональном масштабе, однако, Антониу поддержки не добился. За него выступали, в основном, люди незнатные. Большинство дворян и духовенства перешли на сторону испанского короля.

Трем правителям-регентам удалось бежать из Лиссабона. В Каштру-Маринь они провозгласили королем Филиппа II, что получило одобрение в ряде городов.

Это дало возможность испанскому монарху послать в Португалию 40-тысячное войско. Его возглавил опытнейший полководец герцог Альба, за плечами которого были военные кампании в Италии, Франции, Германии, Фландрии.

Железный герцог действовал, как всегда, стремительно и жестоко. Он перешел границу, захватил Алентежу и продвинулся до Сетубала, расположенного напротив Лиссабона на противоположном берегу Тежу.

Тем временем испанская эскадра подошла к столице с другой стороны, обстреляла стоящий в устье Тежу Кашкаиш и захватила город. Его главу, а также командира гарнизона, бывшего вице-короля Индии Диогу де Менезеша, и некоторых других пленных герцог Альба приказал казнить[95].

Из Кашкаиша испанские войска выдвинулись к Лиссабону. 25 августа 1580 года в столичном пригороде Алкантара их встретило 8-тысячное войско Антониу, приора из Крату. Оно было плохо вооружено, состояло в основном из крестьян и горожан и включало 3 тысячи чернокожих рабов, согласившихся воевать в обмен на свободу[96].

За полчаса все было кончено. Армия Антониу перестала существовать, сам он бежал, а столичный совет выслал к герцогу Альбе делегацию с ключами от города. Приор из Крату перебрался сначала в Сантарень, потом — в Коимбру, где надеялся поднять студенчество, а затем — в Порту, где был вынужден больше полугода скрываться, пока в мае 1581 года ему не удалось на корабле перебраться во Францию. Правителем Португалии фактически стал герцог Альба.

В декабре 1580 года в страну прибыл Филипп II. Его торжественно и с почестями встретили знатнейшие португальские дворяне. Испанский король дал распоряжение собрать Кортесы и позаботиться о том, чтобы на них не было сторонников Антониу.

25 марта 1581 года Кортесы в Томаре провозгласили Филиппа королем Португалии. Он был коронован в Лиссабоне как Филипп I. Так началась третья, Филиппинская Династия, продолжавшаяся шесть десятилетий.

На заседании Кортесов Филипп пообещал уважать все права и привилегии, не вмешиваться в управление страной, в ее традиции и обычаи, оставить ей колонии, не назначать иностранцев на должности в судебных и финансовых органах, в армии, на флоте, в Церкви. Страна сохранила свое законодательство, систему правления, язык, валюту. Вместе с тем, коннетаблем Португалии стал герцог Альба, а просьбы Кортесов вывести испанские войска и снизить налоги были признаны нецелесообразными.

Филипп покинул Португалию только в феврале 1583 года. Присоединение страны было оформлено как создание Иберийского союза. Вице-королем, то есть правителем Португалии, испанский монарх назначил своего племянника Альбрехта VII Австрийского. В помощь ему, а также на случай его отсутствия Филипп создал Регентский совет, состоявший из трех членов, все из которых были португальцами.

Антониу, приор из Крату, не смирился с поражением. Во Францию он бежал, прихватив с собой драгоценности короны, поэтому располагал средствами для дальнейшей борьбы. Он набрал солдат и направил их на Азорский архипелаг, который не признал союз с Испанией. В 1582 году Антониу с французской эскадрой прибыл на остров Терсейра и год правил там как король, даже наладив чеканку собственной монеты, пока его не изгнали испанцы.

Несостоявшийся монарх вновь укрылся во Франции, а затем перебрался в Англию. Елизавета I удовлетворила его просьбу о предоставлении убежища. В 1589 году с английской эскадрой Антониу прибыл в лиссабонский порт. Он был уверен, что португальцы встретят его как героя и немедленно поднимут против испанцев восстание, но ничего подобного не произошло.

Последние годы приор из Крату провел в Париже, где умер в 1595 году. Он жил на скромную пенсию, пожалованную французским королем Генрихом IV, и распродавал последние драгоценности.

До конца своих дней Антониу не сдавался. Он продолжал кипучую деятельность, пытался организовать новые экспедиции, но его уже мало кто слушал. Правители Англии и Франции были не прочь поддержать претендента на португальский престол, ослаблявшего их соперника — Испанию, но предыдущие провалы отбили у них охоту к новым авантюрам приора из Крату.

В отличие от династического кризиса 1383–1385 годов, из которого Португалия вышла победителем, на сей раз страна сдалась большому соседу, не оказав серьезного сопротивления. Небольшое королевство было истощено почти двумя веками непрерывной экспансии и строительства мировой империи, расколотое общество пребывало в нерешительности и было не готово идти на жертвы. К тому же, отсутствовали способные повести за собой яркие лидеры — такие, как магистр Ависского ордена Жоау и Нуну Алвареш Перейра.

Беда не приходит одна. После потери независимости затрещала по швам империя, которую с таким трудом создавали несколько поколений. Учитывая скромные ресурсы страны, удержать все, что было завоевано с начала XV века, не удалось бы в любом случае. Вступая в Иберийский союз, португальцы в том числе надеялись защитить свои заморские колонии. В действительности получилось наоборот.

Испания враждовала с Францией и Англией и силой оружия пыталась не допустить выхода из своей империи Нидерландов, которые в 1581 году обрели фактическую независимость. Вступив с ней в союз, Португалия превратилась для этих трех стран во враждебное государство, против которого дозволены любые средства.

Удобного предлога долго ждать не пришлось. В 1595 году Филипп II закрыл португальские порты для нидерландских судов. Тут же участились нападения голландцев на португальские корабли, перевозившие колониальный товар. Усилилась активность английских и французских корсаров, которая и раньше доставляла немало неприятностей.

Английский адмирал Фрэнсис Дрейк, совершая рейды в Атлантике на испанские суда и порты, в ноябре 1585 году захватил Сантьягу — крупнейший остров португальского архипелага Кабу-Верде. Англичане хозяйничали на Сантьягу три недели. За это время они разграбили и разрушили поселения Сидаде-Велья, Сау-Домингуш и Прая. После английской вылазки на высоком холме над Сидаде-Велья был возведен форт, названный в честь Святого Филиппа[97].

В 1598 году английская эскадра целый месяц блокировала порт Лиссабона, в котором стояла португальская флотилия, готовая к отправке в Индию. Акция была предпринята в рамках рейда по испанским владениям, но нанесла удар по Португалии, нарушив снабжение города, торговлю и связь с колониями. После ухода эскадры португальцы еще долго не отваживались выходить в море, опасаясь нападений[98].

На глазах рушилась монополия на торговлю пряностями. С 1594 года в Нидерландах стали плодиться компании, которые пытались наладить связи с Востоком без посредников. В 1602 году они слились в «Объединенную Ост-Индскую компанию». Она создала сеть факторий, напрямую торговала с Молуккскими островами, Цейлоном, Китаем, Индией и поставляла в Европу пряности, серебро, чай, шелк и другие товары.

В 1600 году появилась «Компания купцов Лондона, торгующих в Ост-Индиях», которая в дальнейшем превратилась в могущественную «Британскую Ост-Индскую компанию». Она располагала собственным флотом и вооруженными силами, достаточными для успешных боевых действий против туземцев и европейских конкурентов, в том числе португальских.

Луиш де Камоэнс в поэме «Лузиады» предостерегал молодого короля Себаштьяу:

Поэту не довелось воочию увидеть всех горьких плодов катастрофы при Алкасер-Кибире. Он скончался в 1580 году, оставшись символом навсегда ушедшей героической эпохи победных свершений. Португалию, низведенную до придатка Испании, ожидал долгий период осмысления своего нового положения и борьбы за восстановление независимости.

Кастильские порядки

Филипп II владел португальским языком, внимательно относился к проблемам завоеванной страны и в целом выполнял обещания, данные на Кортесах в Томаре.

При нем для португальского дворянства открылись престижные вакансии в испанской администрации. Сухопутная граница перестала быть источником опасности. Упразднялись таможенные пошлины, оживилась торговля, возникли новые, более широкие и разнообразные возможности доступа к финансовым ресурсам. Поводы для сожаления появились, пожалуй, лишь у земледельцев и мелких дворян. Они попали под пресс конкуренции и утратили часть и без того скромных доходов.

Серьезная работа была проведена для упорядочения законодательства. С момента принятия в 1514 году Мануэлинского устава появилось множество новых законов. Филипп II назначил комиссию из юристов для их изучения и включения в новый свод. Он также учредил в Порту кассационный суд.

Филиппинский устав был опубликован в 1603 году уже при Филиппе III, который в Португалии стал Филиппом II. Новый свод был составлен по той же пятитомной схеме, что и предыдущие, и сохранял силу вплоть до XIX века[99].

В управлении новой территорией монарху помогал Королевский и Высший совет Португалии. Он заседал в Мадриде и имел право рассматривать все дела, касающиеся как ее пиренейской части, так и заморских колоний.

Подобные советы существовали для Арагона, Кастилии, Италии, Индий и Фландрии, то есть всех составных частей Испанской империи. Вместе с тем, в отличие от других органов, решения которых были окончательными и подлежали исполнению, португальский должен был представлять их на одобрение Государственному совету, заседавшему в Лиссабоне[100].

Со временем, однако, в Португалии стало нарастать недовольство. Какие бы красивые и справедливые положения ни прописывались в законах, реально судьбы страны вершились в Мадриде. Кастильские гарнизоны не собирались покидать португальские крепости. Все больше кастильцев появлялось в администрациях португальских колоний на самых высоких должностях. Тем временем, португальцев все в большем количестве призывали на непрекращающиеся войны, которые вела Испания.

Филипп III, вступивший на престол в 1598 году, в отличие от отца, относился к Португалии как к рядовой провинции. При нем начались явные нарушения обещаний, данных в Томаре. Он мог назначить трех испанцев в Финансовый совет, который контролировал доходы казны, или непопулярного испанского дворянина — вице-королем. При нем португальских солдат отправляли во Фландрию, где Мадрид вел безнадежную 80-летнюю войну. Такие шаги вызывали первые, пока еще робкие протесты.

С коронацией в 1621 году Филиппа IV, который в Португалии стал Филиппом III, положение усугубилось еще больше. Сельское хозяйство и промышленность пришли в упадок. Резко возросло налоговое бремя. Помимо старых поборов, которые значительно увеличились, появились новые. Так, один из налогов обязывал всех чиновников в течение двух лет возвращать в казну половину жалованья. Были обложены пошлиной мелкие сделки, что ударило по всем, в том числе простым людям и духовенству. Роптало и дворянство, потерявшее положение при дворе.

Повышение налогов Мадрид обосновывал необходимостью защитить португальские колонии. Но народ это объяснение не устраивало. Было очевидно, что с созданием Иберийского союза положение на заморских территориях резко осложнилось. Они постоянно подвергались нападениям голландцев, англичан и французов, находившихся с испанцами в состоянии войны.

В Бразилии французские корсары атаковали Параибу, а английские — Сантос и Салвадор-да-Баиа. Отбить их удалось с трудом. В 1622 году Португалия навсегда лишилась Ормуза. Остров-ключ к Персидскому заливу отобрали англичане. В это же время началось активное проникновение Англии в Индию.

С потерей независимости в тяжелом положении оказался флот. Два века Португалия господствовала на море, но к концу XVI столетия, еще до образования Иберийского союза, она стала сдавать позиции. Сокращалось количество кораблей. Сказывались частые кораблекрушения, которые происходили и из-за штормов, и из-за людской жадности. Суда перегружали, стремясь получить наивысшую прибыль.

При господстве Филиппов положение усугубилось, так как на пути в Индию португальские корабли, наряду с испанскими, стали излюбленными целями для английских, голландских и французских корсаров[101].

Португалия считалась враждебной державой, потому что принимала участие в военных кампаниях, которые вела Испания. Так, ее корабли входили в состав так называемой Непобедимой армады, в 1588 году направленной Филиппом II на покорение Англии. Армада вышла в плавание из Лиссабона, дошла до пролива Ла-Манш и была разгромлена англо-голландским флотом.

Португальцы отделались минимальными потерями. В армаде участвовало всего 16 парусников, три из которых пошли ко дну. Но репутационные издержки оказались длительными и болезненными.

В поздний период правления испанских Филиппов флот преодолел кризис. Он даже начал развиваться за счет роста торговли бразильским сахаром, который почти полностью перевозили португальские суда. Но это послужило слабым утешением на фоне территориальных и людских потерь, ставших следствием унии с Испанией.

По иронии, наибольшую опасность для португальских кораблей и колоний представляли Нидерланды, которые формально до 1648 года продолжали считаться владением Испании, то есть находились с Португалией в составе одного государства. Но фактически с 1581 года голландцы были независимыми. Более того, они исповедовали кальвинизм, то есть в католических Испании и Португалии считались еретиками, достойными сожжения на костре.

По населению Голландия превосходила Португалию ненамного. Первая имела 1,5 миллиона человек, а вторая — 1,2 миллиона. Но Голландия находилась на подъеме, быстро развивалась и богатела, а Португалия пребывала в политическом, экономическом и социальном кризисе.

Показательна разница в количестве профессиональных моряков. По переписи 1649 года в Португалии насчитывалось меньше 6,5 тысячи представителей морских профессий, а в Нидерландах их было больше 200 тысяч. Примерно таким же было и соотношение в количестве кораблей[102]. К тому же молодых португальцев постоянно призывали на службу в Испанию, а голландцы, располагая деньгами, могли нанимать квалифицированных иностранцев.

С 1599 года Нидерланды принялись осваивать Молуккские острова, и в 1605 году там появился первый голландский губернатор. «Объединенная Ост-Индская компания» последовательно расширяла территориальные завоевания, а зона влияния португальцев постоянно сужалась.

В 1641 году войска компании захватили Малакку. Город обладал на Юго-Востоке Азии не меньшей стратегической ценностью, чем в своем регионе — Ормуз. С его потерей был окончательно утрачен и контроль за торговлей пряностями. К тому времени под власть Нидерландов также перешла большая часть португальских владений на Цейлоне (Шри-Ланка).

В 1621 году была основана «Голландская Вест-Индская компания». Ее цель заключалась в освоении богатств Бразилии и Западной Африки. Но чтобы заняться работорговлей, вывозом золота, серебра, сахара, слоновой кости и другими прибыльными делами, сначала надо было изгнать оттуда португальцев.

В 1637 году с третьей попытки компания овладела португальским фортом Сау-Жорже-да-Мина, расположенным на территории современной Ганы. Крепость стала столицей Голландской Гвинеи и центром работорговли, откуда «живой товар» переправляли на плантации сахарного тростника в Латинскую Америку.

В Африке голландцы пробовали захватить все португальские владения. Атаки на остров Мозамбик, предпринятые в 1607 и 1608 годах, потерпели неудачу. Более успешным был налет на Луанду. В августе 1641 года эскадра из 18 кораблей подошла к главному городу Анголы и быстро им овладела. Новое приобретение позволило «Вест-Индской компании» наладить поставку рабов на свои латиноамериканские плантации и лишить притока дешевой рабочей силы португальские плантации в Бразилии.

В 1648 году португальцы вернули Луанду. Экспедиция, которую возглавил Салвадор Коррея де Са, была организована в Рио-де-Жанейро. Флотилия состояла из 12 кораблей, на которых находились 1200 человек. По численности атакующие уступали голландцам, но смогли войти в город и добиться сдачи гарнизона, загнав его в крепость и подвергнув ее осаде[103].

За два месяца португальцы вновь обрели контроль над всем ангольским побережьем и островом Сан-Томе, откуда голландцы бежали, услышав о падении Луанды. Победители тут же снарядили флотилию, на которой отправили в Бразилию тысячи чернокожих рабов.

На Американском континенте Нидерланды колонизировали Гвиану и пытались полностью отобрать Бразилию. В 1624 году флотилия «Вест-Индской компании», состоявшая из 26 кораблей, захватила столицу колонии Салвадор-да-Баиа, пленив губернатора и членов его администрации. В следующем году испано-португальская армада из 52 кораблей подошла к Салвадору и принудила голландцев к сдаче.

Но «Вест-Индская компания» не отступала от своих намерений. В Карибском море голландским корсарам удалось захватить испанскую флотилию, перевозившую в метрополию серебро, которое колонисты добывали в американских колониях целый год. В 1630 году на эти деньги был снаряжен флот из 77 кораблей. Подобного ему в Бразилии еще не видели.

Результатом экспедиции стала оккупация Капитании Пернамбуку — самой богатой части колонии, которая была переименована в Новую Голландию. В руки голландцев попали города Олинда и Ресифи, а также крупнейшие плантации сахарного тростника. В 1640 году испано-португальская эскадра попыталась высадить в Пернамбуку десант, но безуспешно.

Главным призом в борьбе за Пернамбуку и Бразилию в целом был сахар, но помимо экономических причин, противостояние носило ярко выраженный религиозный характер. Португальские католики ненавидели голландских протестантов-кальвинистов и считали противостояние им всеми возможными средствами своим священным долгом.

В 1645 году португальцы, их дети от смешанных браков, обращенные в католическую веру африканцы и индейцы подняли восстание. В ходе сражения на холме Гуарарапеш, в котором с обеих сторон участвовали около 10 тысяч солдат, голландцы потерпели поражение. В современной Бразилии это событие отмечается как дата рождения вооруженных сил, а предводитель чернокожих бразильцев Энрике Диаш и командир индейцев Филипе Камарау почитаются как национальные герои. Окончательно голландцы были изгнаны из Пернамбуку и Бразилии в 1654 году.

Итоги правления трех испанских Филиппов оказались неутешительными. Португалия навсегда лишилась значительной части заморских территорий, в том числе драгоценных Пряных островов. Под ее властью остались Бразилия, Ангола, Мозамбик, несколько крепостей на западном побережье Индии и Макао.

Сохранить их удалось во многом благодаря удачному стечению обстоятельств. Например, в ходе борьбы за Пернамбуку Нидерланды были отвлечены на войну с Англией и не смогли выделить значительные силы на кампанию в Бразилии.

Продолжалась деградация сельского хозяйства и промышленности. Высшее образование едва поддерживало и без того невысокий уровень. Португалия превращалась в испанское захолустье.

В упадок пришла национальная культура. Многие литераторы или стали двуязычными, или перешли на испанский. На языке большого соседа написана весомая часть сочинений даже убежденного сторонника независимости Франсишку Мануэла де Мелу — автора самой популярной пьесы XVII века «Дворянин-ученик», перекликающейся с «Мещанином во дворянстве» Мольера, но созданной на четверть века раньше.

Чем больше португальцы попадали в зависимость от Мадрида, тем настойчивее они проникались национализмом и тем сильнее превозносили свои несравненные достоинства. Антониу де Соуза де Маседу посвятил книгу «Цветы Испании, превосходства Португалии» Филиппу IV. Но это не помешало ему горячо доказывать первенство португальцев над кастильцами во всем. Впрочем, он признавал, что те, в свою очередь, превосходят остальные европейские народы[104].

Популярность получали произведения, прославлявшие страну и ее народ. Именно в период господства Филиппов главным национальным поэтом утвердился Луиш де Камоэнс. С 1581-го по 1640 год его поэма «Лузиады» выдержала 11 изданий.

Во времена растерянности и уныния в центре общественного внимания оказались произведения пророческого характера. Крупнейшим писателем и непревзойденным стилистом португальского языка стал священник-иезуит Антониу Виэйра. Помимо красноречивых проповедей против голландцев, написанных во время миссионерской деятельности в Бразилии, он прославился развитием идей сапожника из Транкозу, подкрепив веру в скорое второе пришествие Сокровенного Короля новыми аргументами.

У падре Виэйры общие и неопределенные ожидания чуда обрели конкретную форму. Библейскую Книгу пророка Даниила он истолковал применительно к обстоятельствам, в которых страна оказалась после поражения при Алкасер-Кибире и потери независимости.

Ссылаясь на Священное Писание, Виэйра доказывал, что португальцы — богоизбранный народ, хранящий истинную веру, а Португалия должна стать всемирной христианской империей. Такая Пятая империя будет наследницей Ассиро-вавилонской, Персидской, Греческой и Римской империй[105].

В Алкобасе, в Монастыре Святой Марии, возникла патриотическая школа монахов-историков. В «Лузитанской монархии» они проследили происхождение португальских королей вплоть до внука библейского Ноя, а предками португальской нации объявили Диониса, Геракла и Атланта. Алкобасская школа воскресила и сделала общепринятой легенду о чудесном явлении Христа королю Афонсу Энрикешу в Оурике, доказывающую богоизбранность португальского народа[106].

Сходные позиции занимал видный историк и грамматик Фернау де Оливейра. Он доказывал, что Португалия существовала задолго до появления королевства Леон и Кастилия и даже Римской империи[107].

Распространение получила легенда о первых Кортесах, которые якобы заседали в Ламегу между 1139 и 1143 годами. Хотя на самом деле первые Кортесы собрались в Лейрии только в 1254 году. Перенести их более чем на столетие было важно, чтобы доказать существование в Португальском королевстве с самого начала четких правил наследования престола.

В предъявленных общественности «Актах Кортесов в Ламегу» говорилось, что женщины имеют право быть наследницами престола, только если они не состоят замужем за иностранцами. В противном случае ни они сами, ни их мужья не могут занимать португальский трон. Таким образом, получалось, что Филиппинская династия правит незаконно.

Теоретические обоснования португальского величия и нелегитимности испанского владычества множились и подталкивали общественное мнение к выводу о необходимости восстановления монархии и независимости. Осторожные ожидания и надежды постепенно уступали место более радикальным планам.

Народ против трех испанских Филиппов

Фаворитом Филиппа IV стал граф-герцог Оливарес, затеявший разносторонние реформы. Их целью было укрепление центральной власти и создание единого государства.

В 1624 году Оливарес предложил монарху унифицировать законодательство и административные системы во всех частях королевства. Кроме того, он задумал создать Военный союз, для чего должен был быть сформирован армейский резерв из 140 тысяч человек. 44 тысячи должна была представить Кастилия, по 16 тысяч — Каталония, Неаполь и Португалия, 12 тысяч — Фландрия, и так далее.

Любые реформы требуют денег. Чтобы увеличить доходы казны, граф-герцог повышал существующие налоги и вводил новые.

Кортесы при Филиппе IV не собирались ни разу. Впрочем, и при его предшественнике это было лишь единожды — в 1619 году, а до этого они последний раз заседали в 1583 году[108].

В Португалии все эти меры воспринимались как нарушение обещаний, данных на Кортесах в Томаре, подрыв Иберийского союза и плохо прикрытые намерения включить страну в состав Испании. Таким же образом было понято назначение в 1634 году вице-королевой Португалии внучки Филиппа II, мантуанской герцогини Маргариды Савойской.

Но наибольшее недовольство вызвало появление на посту госсекретаря (премьер-министра) Мигела де Вашконселуша. Народ ненавидел его и считал предателем за то, что, будучи португальским дворянином, потомком Саншу I, он перебежал к испанцам, сделал карьеру при Мадридском дворе и стал фаворитом графа-герцога Оливареса.

Вашконселуш правил единолично, отчитываясь только перед своим мадридским благодетелем. В 1634 на госсекретаря было совершено покушение. Его карету обстреляли, но он счастливо избежал смерти и даже не был ранен. Инцидент побудил Вашконселуша создать широкую сеть осведомителей[109].

Первые народные протесты против испанского господства начались в Португалии еще до прибытия Маргариды Савойской и Мигела де Вашконселуша. Летом 1628 года вспыхнули волнения в Лиссабоне. Непосредственной причиной стали требования Мадрида собрать дополнительный налог в 200 тысяч крузаду. Толпа забросала камнями и обратила в бегство кастильский гарнизон. В следующем году волна беспорядков, вызванных протестами против налогов, началась в Порту и прокатилась по Коимбре, Сантареню и другим городам.

В 1630 году причиной бунта в Сетубале послужил рекрутский набор. В выступлениях участвовали больше четырех тысяч человек. В 1635–1636 годах беспорядки в связи с введением налога на мелкие сделки охватили Вила-Реал, Шавеш и другие города[110].

В августе 1637 года поднялась Эвора. Поводом послужило совпавшее с неурожаем требование об уплате очередного налога. Члены городского совета отказались решать этот вопрос, а попытки давления привели к народному бунту.

В сентябре волнения перекинулись на другие города Алентежу и на Алгарве. В Эворе начали распространяться воззвания, написанные от лица местного юродивого Мануэлинью. В них португальцев призывали встать на борьбу за независимость. «Мы поднялись, чтобы послужить славе господней из любви к родине, думая о голоде наших братьев, о бедности нашей страны, о нищете наших сирот, из-за опасности, которая грозит нам со стороны тирании», — говорилось в манифесте[111].

Сначала Мадрид ничего не предпринимал, надеясь, что бунт завершится так же быстро, как и все предыдущие. Но время шло, восстание ширилось, и в январе 1638 года испанские войска во главе с герцогом де Медина-Сидониа пересекли границу. Сначала были жестоко подавлены выступления в Алгарве, а потом и в Эворе. Вслед за войсками в город прибыл граф-герцог Оливарес, которому члены Совета были вынуждены выказать подобающее почтение.

Несмотря на поражение, восстание имело далеко идущие последствия. Оно послужило прологом к дальнейшим событиям, которые привели к реставрации португальской монархии.

Страна на время приутихла, но напряженность не спадала. Мечта о собственном монархе и отделении от Испании укоренялась во всех слоях населения. В ее пропаганду включились иезуиты.

Ренессанс переживал «себаштьянизм», ставший главным национальным мифом. Причем, наряду с теми, кто по-прежнему ожидал Себаштьяу Сокровенного, появились сторонники новой теории. Они считали, что страну спасет представитель Браганского дома, то есть герцог Жоау[112].

Размах выступлений в Алентежу и Алгарве и жесткая реакция Мадрида вынудили португальских дворян задуматься о жалком и унизительном положении, в котором они оказались. К середине 1539 года несколько аристократов из окружения герцога Браганского Жоау от общих разговоров о желательности восстановления независимости перешли к составлению конкретного плана.

Заговор предусматривал возведение на престол Жоау. Герцог вполне подходил для этой цели, так как представлял боковую ветвь первой португальской королевской династии — Бургундской.

Кроме того, Жоау был популярен. Еще в 1633 году в Мадрид ревниво доносили о необыкновенно пышном, достойном короля приеме, оказанном герцогу Браганскому при посещении университета в Эворе. И жители Алентежу во время восстания намеревались провозгласить Жоау новым правителем.

Заговорщики посвятили в свои планы герцога. Осторожный Жоау, прекрасно осведомленный и о плачевном положении страны, и о созданной испанцами разветвленной системе шпионажа и доносительства, отказался от предложенной чести. Очевидно, счел, что время для таких судьбоносных поступков еще не пришло.

К решительным действиям заговорщиков подтолкнул граф-герцог Оливарес. В мае 1640 года началось восстание крестьян в Каталонии, где, как и в Португалии, народ был недоволен политикой фаворита Филиппа IV, всюду отменявшего традиционные привилегии и вольности и насаждавшего кастильские порядки. Бунтовщиков поддержала знать, обратившаяся за помощью к Франции, которая вела с Испанией Тридцатилетнюю войну.

Оливарес повелел любыми средствами собрать в Португалии войско для участия в боевых действиях против каталонцев и французов. Эту задачу он возложил на герцога Браганского, поставив его командующим и приказав отправиться в поход вместе с португальской знатью и магистрами орденов.

Для заговорщиков вызов всех знатных людей в Испанию означал, что другого шанса может уже не представиться. 12 октября они провели совещание в доме графа Антау де Алмады, после чего оповестили герцога Браганского о своих намерениях. Переворот был назначен на 1 декабря 1640 года.

В этот день без четверти девять вооруженные заговорщики, которых насчитывалось не менее четырех десятков, вместе со слугами прибыли на площадь у дворца. Разделившись на группы, они быстро справились с охраной, ворвались в покои к Маргариде Савойской и потребовали отречься от титула. Вице-королеве пришлось согласиться, а также отдать приказ испанскому гарнизону замка Святого Георгия не оказывать сопротивления. В дальнейшем Маргарида два с лишним года провела в заключении, после чего перебралась в Испанию.

Судьба ее фаворита Мигела де Вашконселуша оказалась страшнее. Ненавистного госсекретаря нашли не сразу, а, обнаружив, пристрелили и выбросили тело на площадь, где его растерзала толпа.

Заговорщики вышли на балкон дворца и провозгласили герцога Браганского королем Португалии Жоау IV. На следующий день Жоау, находившийся в своей вотчине в Вила-Висозу, разослал во все города грамоты. В них он сообщил о восстановлении португальской монархии, потребовал составить списки оружия и пригодных для ратного дела людей, сформировать из них отряды.

6 декабря Жоау прибыл в Лиссабон, а 15 декабря состоялась пышная церемония коронации, для которой была выстроена богато украшенная деревянная сцена, соединенная с дворцом. Известие о судьбоносном событии быстро облетело всю страну, и к концу месяца власть нового короля признали во всех провинциях. Некоторые испанские гарнизоны пробовали оказывать сопротивление, но их блокировали и вынудили сдаться.

Энтузиазм был всеобщим. Переворот и последовавшие шаги Жоау IV горячо поддержала даже его жена-испанка Луиза де Гужмау. Впрочем, честолюбия ей было не занимать и стать королевой явно хотелось. Современники приписывают Луизе примечательное высказывание: «Умереть, царствуя, будет правильнее, нежели окончить жизнь, прислуживая». Затем эту фразу переделали в хлесткое: «Лучше один день быть королевой, чем всю жизнь — герцогиней»[113].

Переворот положил конец 60-летнему господству Испании, восстановил независимость Португалии и начал отчет последней королевской династии — Браганской. Его успех стал следствием не только решительности группы дворян-заговорщиков, которых поддержал народ, но и благоприятной международной обстановки.

Испания находилась в состоянии войны с Францией Людовика XIII и кардинала Ришельё. Париж воодушевлял сепаратистов на всем Пиренейском полуострове, засылая своих агентов и обещая поддержку в случае восстания. Выступление Каталонии, граничащей с Францией, вызвало в Мадриде переполох. Теперь кастильцам, увязшим во Фландрии, приходилось сражаться на два фронта. События в Лиссабоне прибавляли головной боли и делали задачу по сохранению контроля над всей территорией полуострова практически невыполнимой. Португалия получила хороший шанс защитить вновь обретенную независимость, но им еще надо было суметь воспользоваться.

Герцог Браганский — зачинатель новой династии

В январе 1641 года после 22-летнего перерыва в Лиссабоне были созваны Кортесы. На них восстановление независимости и новая династия получили законодательное оформление и закрепление.

Одним из ключевых документов, одобренных на Кортесах, стал «Манифест Королевства Португалия», составленный секретарем Жоау IV Антониу Паишем Виегашем. В нем не только провозглашался суверенитет страны, но и приводились доводы в пользу такого решения.

В «Манифесте» три Филиппа объявлялись узурпаторами, а испанское правление — тиранией. На Мадрид возлагалась вина за обнищание народа, исстрадавшегося под гнетом налогов и рекрутских наборов, за потерю значительной части колоний, за принудительное втягивание Португалии в чужие войны и конфликты[114].

Кортесы утвердили правила престолонаследования, которые должны были гарантировать от повторения династических кризисов, случившихся в 1383 и 1580 годах. Отныне иностранец не имел права занимать португальский престол. Если у короля не было потомков мужского пола, на трон могла вступить его дочь. При этом ее супруг из претендентов исключался.

В случае пресечения династии, представитель иностранного королевского дома мог рассматриваться кандидатом, но только если переселялся в Португалию и не претендовал на объединение корон. При составлении этих правил ссылались в том числе на апокрифические «Акты Кортесов в Ламегу»[115].

На Кортесах также решались вопросы налогообложения и обороны. Последний был самым насущным, так как кастильцы никогда не отдавали свои владения без боя. Страна готовилась к войне.

Первый король Браганской династии Жоау IV Реставратор проявил себя как умелый и решительный правитель. 11 декабря 1640 года, еще до коронации, он создал Военный совет, в который вошли 10 дворян, обладавших опытом участия в боевых действиях.

В каждой провинции был назначен военный комендант. В каждом районе появился собственный комендант, который отвечал за набор в армию. Рекрутировались все мужчины в возрасте от 16 до 60 лет, способные держать в руках оружие. Солдат набирали и за рубежом.

Король учредил должность командующего артиллерией. По его распоряжению был создан литейный завод, начались работы по ремонту и восстановлению крепостей.

В Мадриде события в Португалии восприняли как «бунт» одной из провинций. Герцог Браганский был объявлен предателем, а решения Кортесов — ничтожными.

На сторону испанцев встала часть знати и духовенства. Португальские дворяне, подвизавшиеся при Мадридском дворе, отказались принимать амнистию Жоау IV и возвращаться на родину.

Однако подавляющая часть португальцев поддержала нового короля. Народ был готов отстаивать независимость и ради отечества идти на жертвы. Теперь его не смущали ни новые налоги, ни обесценивание денег, ни рекрутские наборы.

Первое вторжение испанцы предприняли в 1641 году. Для похода на Лиссабон они выбрали самый короткий, прямой и простой путь — через степную провинцию Алентежу. Испанские войска попытались захватить Оливенсу, Кампу-Майор и Элваш, но были отбиты португальскими отрядами во главе с военным комендантом провинции Матиашем де Албукерке. В 1642 году приграничные столкновения продолжили в провинциях Алгарве, Бейра-Алта и Алту-Минью.

Весной 1644 года испанцы сосредоточили в Бадахосе серьезные силы. Матиаш де Албукерке решил не ждать вторжения, а нанести удар первым. Не без труда он собрал 6 тысяч пехотинцев и 1,2 тысячи всадников, перешел границу и овладел крепостью в испанском городе Монтихо.

26 мая неподалеку от города произошло сражение, в котором испанская сторона также располагала 6 тысячами пехотинцев и имела свыше 2 тысяч всадников. «Успех сегодня будет означать сохранение наших жизней и свободы нашей Родины», — напутствовал своих бойцов перед боем Матиаш де Албукерке. Несмотря на численное преимущество, кастильцы потерпели поражение, потеряв 3 тысячи человек.

В ноябре испанцы вновь собрались с силами и осадили Элваш. Полторы недели они искали способы овладеть крепостью, но были вынуждены снять осаду и отступить в Бадахос.

Военными действиями противостояние с Мадридом не ограничивалось. Наряду с мерами по организации обороны Жоау IV предпринимал активные дипломатические шаги, направленные на признание независимости Португалии за рубежом и приобретение союзников. Уже в феврале 1641 года он направил послов во Францию, Голландию и Англию, а в марте — в Данию и Швецию.

Первыми протянутую Жоау IV руку пожали Франция и Нидерланды, находившиеся с Испанией в состоянии войны. 1 июня 1641 года в Париже был подписан Договор о конфедерации и союзе с французским королем Людовиком XIII. 12 июня в Гааге состоялось подписание Договора о прекращении враждебных действий с Голландией.

Переговоры с Нидерландами были сложными. Гаага пошла на подписание, несмотря на ожесточенное соперничество с Португалией за колонии. Договор предусматривал десятилетнее перемирие и даже формирование совместного флота против Испании. Как показали дальнейшие события, перемирие соблюдалось только в Европе, а борьба за колонии продолжилась.

Наличие договора не прекратило конфликт в бразильской капитании Пернамбуку. Документ не остановил Лиссабон от организации экспедиции по возвращению Луанды. Правда, обставлена эта акция была как предприятие бразильских колонистов.

10 декабря был заключен Договор о мире со Швецией. 29 января 1642 года был подписан Договор о мире и торговле с Англией.

Кроме того, Жоау IV отрядил посольство в Рим, однако оно было вынуждено вернуться, так и не встретившись с Папой. Сказалось сильное влияние на Святой престол испанских Габсбургов. Понтифик принял португальского посла с приличествующими почестями лишь в 1669 году.

Помимо официальных посольств, Жоау IV направлял к иностранным дворам и тайных посланников. Так, во Франции и Голландии на благо своей страны работал иезуит, писатель и пророк Антониу Виэйра.

Жоау IV Реставратор скончался в 1656 году. Новым королем стал его тринадцатилетний сын Афонсу VI. Юный возраст требовал назначения регента, которым стала мать нового монарха Луиза де Гужмау.

Инфанта Афонсу не готовили для трона. Жоау IV назначил наследником старшего сына, принца Теодосиу, на которого возлагал большие надежды. Сам Жоау был человеком талантливым и разносторонним, видным музыкальным теоретиком и композитором своего времени, увлекался философией и литературой.

Сына Жоау всемерно развивал. Теодосиу свободно владел древнегреческим и латынью, с ранних лет участвовал в заседаниях Государственного совета, был в курсе всех текущих политических вопросов и в любой момент мог заменить отца. Но стать королем принцу не пришлось. В 19 лет он умер от легочного туберкулеза.

Афонсу тоже не мог похвастать крепким здоровьем. К тому же он, в отличие от брата, не обладал завидными умственными способностями. Но выбора не оставалось.

Луизе де Гужмау пришлось присматривать за делами короны и после достижения Афонсу совершеннолетия. Ее регентство длилось шесть лет. Лишь в 1562 году монарх с помощью своего фаворита графа де Каштелу-Мельор освободился от опеки матери[116].

При регентстве Луизы де Гужмау было организовано бракосочетание ее дочери инфанты Катарины с английским королем Карлом II Стюартом. Целью политического брачного союза было укрепление связей между странами и получение гарантии поддержки, в том числе военной, со стороны Лондона.

Личная уния была подкреплена Договором о мире и союзе, подписанным в 1661 году. Португалия отдала союзнику Танжер (Марокко), Бомбей (Индия), Коломбо (Шри-Ланка), а также выплатила два миллиона крузаду в качестве приданого инфанты. Кроме того, Лиссабон предоставил англичанам свободу торговли в Бразилии и Индии, тем самым вручив ключ к установлению иностранного господства в собственной экономике.

Взамен Англия согласилась помогать Португалии в обеспечении безопасности. Для наземных операций Лондон обещал прислать 3 тысячи солдат, для действий на море — эскадру из 10 кораблей. Кроме того, согласно секретному протоколу, Англия обязалась принимать участие в защите португальских колоний.

«Португалия вернула независимость, однако условия уже были не те, что прежде. Национальный бунт 1640 года был чрезмерно поддержан европейскими державами. Франции и Англии никогда не было все равно — един Пиренейский полуостров или нет. Португалия оказалась втянута в игру великих держав той эпохи. Португалия попала под экономическое господство Англии, особенно после подписания в 1703 году Метуэнского договора, и под культурное господство Франции… И так продолжалось до наших дней. Только сегодня экономическое господство не является привилегией Англии. К разделу пирога присоединились другие… Итак, с тех пор Португалия уже никогда не была сама собой»[117].

В период очередного обострения отношений с грозным соседом привередничать не приходилось. Помощь крупного союзника была не лишней. После победы в битве при Монтихо военные действия с Испанией некоторое время ограничивались мелкими стычками вдоль границы. Однако в период правления Афонсу VI война вступила в новую опасную фазу.

В октябре 1658 года испанская армия в составе 14 тысяч пехотинцев и 5 тысяч кавалеристов осадила приграничный город Элваш. Утром 14 января 1659 года испанцев атаковали подошедшие на помощь португальские войска под командованием маркиза де Мариалвы, в рядах которых насчитывалось 8 тысяч пехотинцев и около 3 тысяч кавалеристов. Неожиданная атака увенчалась полным успехом. В Бадахос смогли возвратиться только 5 тысяч испанских пехотинцев и меньше 300 всадников[118].

Но конца испытаниям не просматривалось. В том же году Испания подписала с Францией мирный договор, завершив Тридцатилетнюю войну. Теперь Мадрид мог, не отвлекаясь, взяться за усмирение Португалии. Крупная победа под Элвашем отодвинула угрозу, но лишь на время.

В 1660 году из Франции в Португалию прибыл граф Фридрих Герман фон Шомберг — боевой генерал, прошедший сквозь горнило Тридцатилетней войны. С ним в Лиссабоне высадились полтысячи опытных солдат и офицеров. За полгода граф привел в порядок португальскую армию и сумел отразить испанские вторжения, вновь начавшиеся летом 1661 года.

Оборону страны приходилось организовывать на фоне дворцовых интриг, приведших к отстранению от регентства Луизы де Гужмау. С середины 1662 года страну фактически возглавил фаворит Афонсу VI, граф де Каштелу-Мельор, оказавшийся ловким и удачливым правителем.

8 июня 1663 года 17-тысячная португальская армия под руководством графа де Вила-Флор и фон Шомберга в битве при Амейшиал разгромила 18,5-тысячное испанское войско, которое возглавлял сын Филиппа IV Хуан Хосе Австрийский. На португальской стороне сражались 3 тысячи англичан[119].

В июле 1664 года не удалось испанское вторжение в Бейру. Португальцы разбили противника в битве при Каштелу-Родригу.

Решающее сражение состоялось 17 июня 1665 года у Монтеш-Кларуш, в Алентежу. Испанская армия численностью около 23 тысяч солдат, в которую входили немецкие, швейцарские и итальянские наемники, захватила город Вила-Висоза и двинулась дальше, намереваясь взять Эштремош и Сетубал. Если бы этот план удался, под ударом оказывался Лиссабон, а падение столицы открывало испанцам путь к завоеванию всей страны.

Португальские войска, насчитывавшие 21,5 тысячи солдат, в том числе больше 2 тысяч французов и 1,3 тысячи англичан, под руководством маркиза де Мариалвы и фон Шомберга сумели нанести противнику тяжелое поражение. Испанцы потеряли до 4 тысяч человек убитыми и 6 тысяч пленными[120].

После этой победы маркиз де Мариалва удостоился прозвища Спаситель Отечества, а фон Шомберг подтвердил репутацию искусного полководца. В дальнейшем он упрочил ее во Франции, Нидерландах и Англии.

Битва под Монтеш-Кларуш стала последним крупным сражением войны за независимость. От этого разгрома испанцы не смогли оправиться. В следующем году фон Шомберг предпринял вылазку в Андалузию, где захватил несколько городов. Продолжались приграничные стычки, но они уже не были такими масштабными.

13 февраля 1668 года в лиссабонском Монастыре Святого Элигия при посредничестве Англии был заключен мирный договор, положивший конец вооруженным действиям[121]. Испания признала независимость Португалии и законность ее новой Браганской династии, вернула пленных и территории, за исключением расположенного в Марокко города Сеута, население которого высказалось за испанское подданство.

Глава V В поисках места в новой Европе

Лозунг дня — развитие торговли и промышленности

Подписание мирного договора с Испанией произошло уже при новом правителе. В 1666–1668 годах в португальской столице разыгралась классическая драма в пяти действиях, приведшая к отстранению от власти короля Афонсу VI.

Первым актом пьесы стало прибытие в августе 1666 года в Лиссабон Марии Франсишки Савойской, внучки французского короля Генриха IV. Брак с Афонсу VI был оформлен заочно в Ла-Рошели, откуда принцесса на французской эскадре отправилась в Португалию уже королевой.

Женитьба была призвана укрепить союз двух стран, обе из которых находились во враждебных отношениях с Испанией. Но уже через пару дней пребывания в Лиссабоне Мария Франсишка поняла, что жестоко обманулась. Мало того, что венценосный муж не понравился ей внешне, он к тому же оказался слабоумным и импотентом.

Не сложились отношения и с фаворитом короля графом Каштелу-Мельор. Тот сразу почувствовал, что Мария Франсишка будет продвигать интересы своей страны, и противился каждому ее шагу.

Зато младший брат монарха, Педру, показался Марии Франсишке привлекательным. Стройный, физически крепкий, решительный инфант тоже быстро проникся симпатией к королеве. Сплотила их и ненависть к графу Каштелу-Мельор, с которым у Педру были свои счеты.

Во втором акте, объединив усилия, королева и инфант добились отставки фаворита. Дворцовый переворот произошел в сентябре 1667 года. Его поддержали влиятельные дворяне. Граф Каштелу-Мельор настаивал на продолжении войны с Испанией, а большинство хотело мира.

Место фаворита занял Педру. В ноябре он и королева принудили оставшегося в одиночестве Афонсу VI отречься от престола, и инфант стал регентом. На этом второй акт завершился, но до окончания пьесы было далеко.

Третий акт начался сразу же за отречением. Мария Франсишка сбежала в женский монастырь и потребовала расторжения брака на основании неспособности супруга обеспечить продолжение рода и династии.

Справедливость тяжкого обвинения подтвердило расследование, предпринятое в январе — феврале 1668 года лиссабонским архиепископом[122]. Лишенного власти короля защищать было некому. Мария Франсишка получила развод, который был утвержден Святым престолом.

Тем временем Кортесы узаконили регентство Педру. В четвертом акте он стал полноправным правителем страны и провел ротацию Государственного совета, не забыв об интересах Марии Франсишки. В новый состав совета вошли дворяне, принадлежавшие к так называемой «французской партии». Смещенный граф Каштелу-Мельор был сторонником тесных отношений, прежде всего с Англией.

Пятый акт открылся торжественными звуками фанфар. Весной 1668 года состоялась свадьба регента Педру с Марией Франсишкой.

Что касается свергнутого Афонсу VI, то его отправили в ссылку на Азорский архипелаг. По прошествии пяти лет монарха вернули на континент и посадили под арест в Национальном дворце в Синтре. Комнату, где Афонсу VI жил до последовавшей в 1883 году кончины, до сих пор сохраняют в том же виде.

В истории немощный король, все царствование проведший или под надзором, или под арестом, остался как Афонсу VI Победоносный. Прозвище воспринимается как жестокая насмешка, но соответствует реальным достижениям времен его правления. Именно при нем произошли самые масштабные сражения с Испанией. И пусть настоящим правителем страны был граф Каштелу-Мельор, победами отмечены годы царствования Афонсу VI.

Лишь после смерти брата инфант официально стал королем Педру II, а Мария Франсишка — королевой. Отсутствие титула Педру не мешало. До утверждения на Кортесах он подписывал свои указы «инфант», а после — «принц», но это не отменяло обязательность их исполнения.

На правление Педру II, продолжавшееся до 1706 года, выпало немало важных решений и событий. Завершив реставрацию монархии, страна оказалась в незавидном положении. В эпоху Великих географических открытий она привыкла быть в авангарде мировых процессов. Португальцы привыкли считать себя величайшим народом в истории человечества, а свое королевство — оплотом истинной веры и примером для остальных. Теперь страна представляла собой европейскую периферию и захолустье.

Ослабленная и униженная вернулась Португалия к своему прежнему независимому политическому существованию. Ее колониальное могущество было подорвано конкуренцией с голландцами, французами и англичанами, захватившими в свои руки мировую торговлю. Как и Испания, Португалия находилась под нестерпимым гнетом духовенства; при Жоау IV, тщетно старавшемся ограничить клерикальное влияние, и при ничтожном Афонсу VI Португалия нищала и становилась в тяжелую экономическую зависимость от иностранцев[123].

Владимир Пискорский (российский историк XIX века)

Педру назначил главой казначейства Луиша де Менезеша, графа де Эрисейру, прозванного «португальским Кольбером». Знаменитый министр финансов французского короля Людовика XIV был кумиром португальского финансиста. Во Франции Жан-Батист Кольбер проводил политику меркантилизма[124]. Этот же курс выбрал для Португалии граф де Эрисейра.

После войны за независимость Португалия остро нуждалась с деньгах. Гигантские расходы на армию совпали с падением цен на основные экспортируемые страной товары. Платежный баланс сводился с постоянно растущим дефицитом.

Основной вклад в снижение доходов внес сахар, еще недавно служивший главным источником наполнения казны. Голландцы покинули Бразилию, но сахарный тростник теперь выращивали во французских и английских колониях. Если в 1668 году одна арроба (около 15 кг) сахара стоила в Лиссабоне 2,4 тысячи реиш, то в 1674-ом — только тысячу. Также упали цены на другие экспортные португальские товары — вино и соль.

Следуя французскому примеру, граф де Эрисейра всеми способами старался поддержать португальскую промышленность и при этом избежать утечки капитала. В 1677 году с его подачи была опубликована Прагматика — закон, регламентировавший правила ношения одежды. Подобные акты издавались в Португалии и раньше, так как в Средние века костюм служил верным показателем социального положения человека. В новой Прагматике речь шла о запрете на иностранные наряды и использование для пошива одежды заграничных тканей.

«Дон Педру, Милостью Божьей Принц Португалии и Алгарве… Прежде всего приказываю и повелеваю… что ни одна персона не может носить ткань, не произведенную в этом королевстве; также никто не может носить головные накидки, кружева, пояса, портупеи и шляпы, не сделанные здесь», — говорилось в законе.

На выполнение давался год в метрополии и три — в колониях, после чего нарушителей ждало суровое наказание. «А для лучшего исполнения и соблюдения этого закона приказываю и повелеваю, чтобы все персоны, использующие что-либо из запрещенного выше, будучи людьми благородными, платили, на первый случай, 30 тысяч реиш; а на второй и последующие — вдвойне; а не будучи людьми благородными, платили на первый случай 20 тысяч реиш; а на второй — вдвойне и подвергались аресту»[125].

Скрупулезно и буквально закон не выполнялся, но все равно привел к буму производства собственных тканей, особенно шерстяных. На востоке страны, где есть в достатке водные источники, появились ткацкие фабрики в Ковилье, Фундау, Редонду и Порталегре. Налаживать их помогали английские специалисты, выписанные при помощи португальской супруги Карла II Стюарта, Катарины. При содействии итальянцев возникло шелководство.

Запрет на ввоз шерстяных тканей не соблюдался полностью. Английские текстильные и кожевенные товары продолжали поступать нелегально, но их объем снизился многократно.

До Прагматики в Португалии существовало лишь мелкое ремесленное ткачество. Теперь шерстяные ткани производились большими партиями. Из них шили форму для солдат и моряков, их даже начали экспортировать за рубеж.

Получило развитие кожевенное производство, возросло, особенно в Бразилии, поголовье овец и крупного рогатого скота. Португалия стала создавать компании для освоения колоний.

Протекционистские меры граф де Эрисейра сочетал со стимулирующими. При нем была налажена система выдачи кредитов тем, кто желал строить в стране фабрики. Поддержка военного флота привела к усилению безопасности на море и активизации торговли с колониями.

Но были и недовольные. В ответ на закрытие рынка Англия объявила бойкот португальского вина. Лондон не сдавался. Он постоянно поднимал этот вопрос, находя отклик у пострадавших от бойкота португальских владельцев виноградных плантаций, особенно на севере, в районе Порту.

В декабре 1703 года, уже после смерти графа де Эрисейры, был подписан Метуэнский договор, получивший название по имени продавившего его английского посланника в Лиссабоне лорда Джона Метуэна. В народе рекордно короткий документ, состоящий всего из трех пунктов, прозвали «Договором о тканях и винах», что соответствовало сути.

Португальский король брал на себя обязательство «всегда» позволять англичанам беспошлинно ввозить свои шерстяные и прочие ткани. Английский король обязался разрешить португальцам ввозить вина, уплачивая пошлину на треть меньшую, чем французы. Примечательно, что с португальской стороны переговоры вел маркиз де Алегрете, крупный производитель вина[126].

Основную выгоду от договора, действовавшего до 1836 года, получила Англия. Открытие португальского рынка на беспрецедентных условиях способствовало ускорению в стране промышленной революции. Португалия же лишилась надежд на быстрое развитие собственной промышленности, которая только начала создаваться и делала первые шаги.

Что касается вина, то объем этого рынка был значительно скромнее текстильного. Англия выгадала и здесь. В этот период ей срочно требовалось найти замену французскому вину. Его поставки упали и стали нерегулярными из-за Войны за испанское наследство, в которой Лондон и Париж были противниками. Португалия заполнила опустевшую нишу.

Кроме всего прочего, за португальские поставки англичане расплачивались не деньгами, а своими товарами. Таким образом, чтобы покупать британскую продукцию, надо было срочно увеличивать производство вина. Расширение виноградников нанесло удар по сельскому хозяйству и обеспечению страны собственным продовольствием. Все стремились производить вино, забросив возделывание других культур.

Торговля происходила следующим образом. В Порту прибывали британские суда, груженные товарами. Назад они отплывали с портвейном. Количество вина соответствовало сумме, вырученной за проданые товары. При этом, британская мануфактура стоила дорого, а портвейн приобретался задешево. По прибытии в Лондон его сбывали почти в восемь раз дороже. Очевидно, именно такую норму прибыли британцы считали соответствующей понятию «честный обмен».

Метуэнский договор поставил Португалию в кабальную экономическую зависимость от Англии, которая со временем лишь возрастала. Но у страны не оставалось иного выхода. Ей приходилось маневрировать между крупными державами, выбирая хозяина посильнее, чтобы сохранять хотя бы формальный суверенитет.

Испанское наследство проплывает мимо

Метуэнский торговый договор стал дополнением к Метуэнскому военному договору, подписанному на полгода раньше, в мае 1703 года. Этот документ оформил совместное участие Португалии и Великобритании в Войне за испанское наследство[127].

К договору немедленно присоединились Австрия и Нидерланды. Австрийский эрцгерцог Карл, претендовавший на испанский престол как последний прямой потомок Габсбургов по мужской линии, обязался в случае успеха передать Португалии часть испанских провинций Галисия и Эстремадура, в том числе города Бадахос, Валенса, Туй и Виго.

Педру II не смог отказаться от соблазнительной идеи добить ослабленную Испанию и упрочить независимость своей страны. Португальского монарха не остановило даже то, что ради этого пришлось пожертвовать союзом с Францией и перейти на сторону ее противников.

Ко времени подписания Метуэнского военного договора Война за испанское наследство шла уже два года. Португалия в боевых действиях не участвовала, но входила в союз, в котором, помимо Франции, также состояла Испания.

Французские Бурбоны претендовали на вакантный испанский престол, так как последний испанский король из династии Габсбургов завещал свои владения герцогу Анжуйскому Филиппу — внуку Людовика XIV. Объединение Франции и Испании под короной Бурбонов превращало Людовика во властелина Европы, чего Великобритания допустить не могла.

Безопасность португальских портов обеспечивала Франция. В 1702 году англичане наглядно продемонстрировали португальцам французское бессилие и свое могущество. На пути в испанский Кадис и обратно их эскадра дважды демонстративно прошла вблизи Лиссабона.

Подписав договор с Великобританией, Португалия отказалась от прежних договоренностей и перешла в антифранцузскую коалицию. Для Лондона это стало ценным приобретением. Теперь военные действия, до сих пор шедшие в основном в Нидерландах и на севере Италии, можно было перенести на территорию Пиренейского полуострова[128].

Договор провозглашал «вечный союз» с Великобританией, которая теперь должна была обеспечивать защиту побережья Португалии и ее колоний. С этой целью Лондон получал право постоянно — как в военное, так и в мирное время — держать в португальских портах свои корабли. По сути, это превращало Португалию в полностью зависимый английский протекторат, что ясно засвидетельствовало подписание в декабре кабального торгового соглашения.

Лиссабон, со своей стороны, признавал эрцгерцога Карла законным королем Испании. Педру II гарантировал предоставление для участия в войне 23 тысячи пехотинцев и 5 тысяч кавалеристов[129].

В марте 1704 года эрцгерцог Карл прибыл в Лиссабон с 10-тысячным экспедиционным корпусом. В мае испано-французские войска вошли в Португалию и захватили несколько городов.

Вторжение было отбито. В июне 1706 года союзные силы под командованием маркиза Антониу Луиша де Соузы, в составе которых насчитывалось 15 тысяч португальских, 4 тысячи британских солдат, а также несколько сот голландцев, вошли в Мадрид. Эрцгерцог Карл был провозглашен королем Испании, но в отсутствие народной поддержки союзники были вынуждены отступить[130].

В следующем году войска антифранцузской коалиции предприняли попытку перехватить инициативу, но потерпели тяжелое поражение под испанским городом Альманса. Из 22 тысяч солдат и офицеров португало-британо-австрийских сил 5 тысяч были убиты и ранены, еще 10 тысяч — взяты в плен. На сей раз отступление союзников из Испании было окончательным.

К тому времени в Португалии и Нидерландах ощущалась усталость от войны. Австрия предпочитала воевать ближе к дому, тем более что Франции удалось разжечь в ее тылу венгерское восстание. Англия тоже теряла интерес к военным действиям на Пиренеях. Захватив в 1704 году Гибралтар, позволявший контролировать вход в Средиземное море, она в значительной степени достигла своих целей.

В 1711 году скончался австрийский император Иосиф I. Престол занял его брат эрцгерцог Карл. Антифранцузская коалиция затрещала по швам, так как объединение австрийской и испанской корон, создававшее европейское сверхгосударство, никого не устраивало.

Государства, входившие во враждующие коалиции, созрели для начала переговоров. В 1713 году в голландском Утрехте был подписан мирный договор. Португалия, однако, урегулировала отношения только с Францией. С Испанией переговоры продолжились.

Противники признали герцога Анжуйского королем Испании Филиппом V, но он был вынужден отказаться от прав на французский трон. Род Бурбонов разделился на французскую и испанскую ветви.

В наибольшем выигрыше оказалась Великобритания, которая, помимо разделения дома Габсбургов и захвата Гибралтара, завладела испанским островом Менорка и североамериканским Ньюфаундлендом. Кроме того, она получила право быть исключительным поставщиком африканских рабов в испанские колонии в Америке[131].

Португалия тоже не осталась с пустыми руками. Она получила спорную территорию на севере Бразилии, граничащую с Французской Гвианой.

Однако это приобретение вряд ли стоило разорения, которое пережила страна в результате военных действий. Тем более что Франция не собиралась выполнять договоренности, что в дальнейшем привело к новым конфликтам в Бразилии.

Если бы не бразильская сокровищница…

Войну за испанское наследство Португалия завершала под руководством нового монарха. В декабре 1706 года Педру II скончался. На престол вступил Жоау V Великодушный, который правил всю первую половину века.

Новый король, не отличавшийся ни выдающимися умственными способностями, ни крепким здоровьем, тем не менее сумел проявить себя на дипломатическом поприще. Успехов удалось добиться, во многом благодаря тому, что самые ответственные поручения выполнял опытный дипломат, сын хранителя государственного архива Луиш да Кунья. Его талант переговорщика позволил Португалии в 1715 году заключить мирный договор с Мадридом, поставив точку в Войне за испанское наследство и урегулировав территориальные споры.

Испания признала за Лиссабоном право на владение южноамериканским городом Колониа-ду-Сакраменту. Этот населенный пункт португальцы основали на территории современного Уругвая, в устье реки Ла-Плата, прямо напротив нынешней аргентинской столицы Буэнос-Айреса.

В конечном счете удержать Колониа-ду-Сакраменту не удалось. В дальнейшем город не раз переходил из рук в руки и теперь даже называется по-испански Колония-дель-Сакраменто. Тем не менее для своего времени мирный договор, который согласовал Луиш да Кунья, был очевидным достижением.

Дальнейшая карьера дипломата тоже складывалась удачно. В ранге министра Луиша да Кунью назначили послом в Мадрид, где он способствовал заключению сразу двух перекрестных брачных союзов, скрепивших урегулирование межгосударственных отношений.

19 января 1729 года на пограничной реке Кая на пышно украшенном деревянном мосту, превращенном в подобие дворца, состоялось невиданное событие, получившее название «обмен невестами». Мария Барбара, дочь Жоау V, была отдана в жены сыну испанского короля Филиппа V принцу Астурийскому Фернандо. Дочь испанского монарха Мариана Витория, в свою очередь, стала супругой португальского инфанта Жозе. В пышной церемонии были задействованы десятки карет, более 20 из которых специально для этого случая заказали в Париже. В тот же день в двух странах состоялись свадьбы[132].

Наученный горьким опытом борьбы за испанское наследство, Жоау V повел себя осторожно и осмотрительно, когда в 1740 году в Европе разразилась война за наследство австрийское. Он не стал вмешиваться и выдерживал нейтралитет все восемь лет, пока продолжался конфликт.

На ватиканском направлении монарх, напротив, действовал напористо. Первое крупное достижение пришлось на 1716 год, когда Папа Римский Климент XI повысил статус лиссабонской архиепархии до патриархата. Ранее примасом, главным католическим иерархом в стране, традиционно был архиепископ Браги. Теперь духовный центр переместился в столицу. Более того, два десятилетия спустя лиссабонский архиепископ стал кардиналом-патриархом — таким титулом могли похвастать только католические иерархи в Иерусалиме и Венеции.

Решение об образовании лиссабонского патриархата последовало сразу же после того, как Португалия, откликнувшись на призыв Климента XI, послала эскадру против турок. В следующем году португальские корабли приняли участие в сражении у мыса Матапан. Там, у южной оконечности Греции, объединенная эскадра Священной лиги, в которую под эгидой Святого престола вошли Португалия, Венецианская республика и Мальтийский орден, разгромила флот Османской империи. Благодаря этой победе было подорвано господство турок в Восточном Средиземноморье.

После столь громкого триумфа Жоау V обратился к Папе с новой просьбой. Король пожелал, чтобы нунций, то есть посол Святого престола в Лиссабоне, был повышен до кардинала. Такой шаг означал бы рост престижа португальской короны на международной арене, сравняв ее с крупнейшими европейскими державами. Сан кардинала имели только нунции, представлявшие понтифика в Мадриде, Париже и Вене.

Папа просьбу не уважил. В ответ Жоау V разорвал отношения с Ватиканом. Конфликт был исчерпан только после того, как новый понтифик Климент XII удовлетворил желание короля видеть при дворе нунция-кардинала[133].

В 1748 году Папа Бенедикт XIV присвоил Жоау V титул Rex Fidelissimus (Преданнейший король), который затем передавался всем португальским монархам по наследству. Событие стало окончательным признанием победы Лиссабона в споре со Святым престолом.

Успехи на международной арене достигались благодаря не только хитроумным и решительным стратегиям, но и богатым подношениям. Жоау V Великодушный (Magnanimo) не зря получил свое прозвище. На португальском, помимо величия души и благородства, это слово означает еще и отсутствие скупости.

Щедрость короля стала притчей во языцех. Дорогие подарки получали от него и свои дипломаты, и зарубежные. Стандартным поощрением были бриллианты и золотые слитки.

Представительские расходы за рубежом тоже поражали. Поглазеть на пышное посольство, направленное в 1716 году в Рим, сбегались толпы. Кареты небывалых размеров, изукрашенные золотыми скульптурами, едва протиснулись по улочкам Вечного города. Португалия предстала перед римлянами как сказочная земля сокровищ[134].

Между тем Война за испанское наследство погрузила страну в нищету. Казна опустела, и первые годы правления Жоау V прошли в отчаянных поисках новых источников дохода.

К счастью для монарха, на просторах империи нашлось свое Эльдорадо, причем в прямом смысле слова. В Бразилии в большом объеме начали добывать золото.

Путь к судьбоносному открытию, позволившему португальцам вновь почувствовать себя богатой и важной страной, был долгим и мучительным. В первое столетие освоение латиноамериканского гиганта шло неторопливо, ограничиваясь прибрежными и южными районами. Основной статьей дохода была заготовка красного дерева, а потом — выращивание сахарного тростника.

Потеря большей части индийских владений и попытки Нидерландов отнять Пернамбуку заставили Лиссабон уделить американской колонии больше внимания. Там стали возделывать различные сельскохозяйственные культуры, разводить скот. Но все развитие по-прежнему шло только на побережье.

Сельское хозяйство требовало большого количества рабочих рук. Индейцы для рабского труда не слишком годились. Кое-как их удавалось приучить работать на хозяина, но вкалывать на плантациях так, как чернокожие африканцы, они были не в состоянии. Приходилось завозить рабочую силу из Анголы и Гвинеи. В результате значительную часть населения Бразилии составили выходцы из Африки.

Только к концу XVI века португальцы двинулись на север. Да и то поначалу их экспедиции были вызваны необходимостью подавлять восстания индейцев, вступавших в союз с французскими корсарами и торговцами.

В 1580 году началось завоевание земель, расположенных на территории современного штата Параиба. За ним последовали Сержипи и Риу-Гранди-ду-Норти. В начале следующего столетия португальцы дошли до Сеара, а потом и до Пара, то есть до реки Амазонка, и даже продвинулись дальше на север.

В 1637 году капитан Педру Тейшейра во главе 70 хорошо вооруженных солдат предпринял попытку добраться до истока главной реки континента. Большая экспедиция, состоявшая из полусотни каноэ, которые приводили в движение 1,2 тысячи индейцев и африканцев, прошла от устья Амазонки весь путь вверх по течению. Тейшейра достиг Кито, столицы современного Эквадора, а затем вернулся обратно. Ему не хватило совсем чуть-чуть, чтобы дойти до побережья Тихого океана и пересечь всю Южную Америку.

В конце XVII века колонистов взбудоражили слухи о том, что где-то в бескрайних сертанах[135], в этих малонаселенных, засушливых районах, в самой безлюдной неосвоенной европейцами глуши, есть богатые залежи золота. Желтый металл и драгоценные камни в Бразилии добывали всегда, но в небольшом количестве. Разыскать крупное месторождение было мечтой многих колонистов.

В погоне за сокровищами на восток, в пугающую неизвестность, один за другим отправлялись вооруженные отряды. В независимой Бразилии первопроходцам поставили памятники. Их прозвали бандейрантами, то есть знаменосцами. Но правильнее было бы назвать их бандитами.

В зависимости от цели, стоявшей перед экспедицией, бандейрантов делили на три категории. Сначала появились отряды, которые охотились на индейцев. Коренных жителей Бразилии брали в плен и превращали в рабов. Затем сертаны стали прочесывать в поисках беглых чернокожих невольников. На неосвоенных европейцами землях африканцы строили поселки, вели хозяйство и даже создали подобие государства. Терпеть под боком такие вредные примеры, плохо действующие на рабов, колонисты не могли.

Позднее всего появились отряды бандейрантов, стремившихся разбогатеть на богатствах бразильских недр. Для этих авантюристов препятствий не существовало. Они переправлялись через топи и реки, продирались сквозь непролазные чащобы, перелезали через горы, пересекали засушливые степи.

Наибольшую известность получили бандейранты, отправлявшиеся на поиски золота и драгоценных камней из Сан-Паулу. Один из самых упорных, Фернау Диаш Леме, семь лет рыскал по сертанам, надеясь открыть изумрудные россыпи, но ему попадался только менее ценный турмалин. На пути к цели «знаменосец» не считался ни с чем. Когда подошли к концу съестные припасы и порох, против командира стал назревать бунт, среди организаторов которого оказался его сын. Бандейрант без колебаний приказал повесить собственного отпрыска в назидание другим.

В 1681 году «изумрудный капитан» скончался от малярии, не осуществив своей мечты. Зато его зять Мануэл Борба Гату, продолживший изыскания, обнаружил золото на реке Риу-даш-Вельяш, в трех с лишним сотнях километрах от побережья.

Точное время исторического события установить невозможно. Борба Гату сделал открытие в период, когда больше полутора десятков лет скрывался в сертанах, спасаясь от наказания за убийство дворянина. Известно лишь, что он получил прощение у губернатора в обмен на обещание раскрыть место залегания сокровищ. В 1700 году Борба Гату привез в Сан-Паулу образцы золота. Вскоре началась его добыча, которая росла с каждым годом.

Следом месторождения драгоценного металла стали открывать в Оуру-Прету и других местах. Так район получил название Минас-Жерайс, что означает «главные рудники».

Сначала золото намывали из речного песка, потом стали рыть шахты. Наряду с благородным металлом, во многих местах обнаружились значительные месторождения алмазов.

Сногсшибательная новость о чудесных находках облетела мир. В Бразилию хлынули искатели приключений, мошенники и проходимцы со всего света. В 1706–1709 годах между бандейрантами из Сан-Паулу, считавшими прииски своей законной добычей, и пришлыми золотодобытчиками шла настоящая война, прекратить которую властям стоило большого труда.

Бегство португальцев в колонию приняло такие размеры, что положить ему конец удалось только после принятия в 1720 году специального закона. Он запрещал отъезд в колонию жителей севера страны, где населения и без того не хватало, и вводил для остальных желающих перебраться за океан обязательные паспорта.

Золотая лихорадка перевернула Бразилию вверх тормашками. Приток людей усилился настолько, что население колонии, по оценкам, составлявшее в 1700 году не более 300 тысяч жителей, в 1800-ом превысила 3,2 миллиона[136]. При этом в первые годы золотодобычи плотно обжитое побережье даже обезлюдело. В запустение пришло сельское хозяйство. Хлопок, табак, специи и даже сахарный тростник уже не казались столь привлекательными, как прежде. Все заставил потускнеть блеск драгоценного металла.

Для казны месторождения стали главным источником дохода. Короне причиталась пятая часть золота и алмазов, но получить ее было непросто. По закону все золото, то есть намытый песок, нужно было сдавать в Плавильные дома, где его отливали в слитки. Старатели всеми правдами и неправдами пытались утаить добычу и переправить ее в другие районы. Королевская власть, со своей стороны, ужесточала контроль, то запрещая передвижение по всем дорогам, кроме одной, то вводя фиксированный налог.

Предпринимаемые меры срабатывали не всегда и не полностью. Как бы то ни было, за 44 года, проведенные на троне, Жоау V получил из бразильской сокровищницы 107 миллионов крузаду.

Часть обретенного богатства была потрачена на дело. При Жоау V в Лиссабоне появилась фабрика по производству шелковых тканей, в Маринья-Гранде — стекольная, в Лоузе — бумагоделательная, возникли дубильные, деревообрабатывающие производства, был построен величественный акведук, снабжавший столицу чистой водой.

Но основная часть бразильских сокровищ ушла на предметы роскоши и престижа, на статусные сооружения и содержание деятелей культуры. Швейцарский дворянин Шарль де Мервейё отмечал, что королевский дворец, который, на его взгляд, не отличался комфортабельностью, тем не менее был забит дорогими вещами, а личные покои монарха и его семьи напоминали ему «настоящие магазины». Гардероб правителя был так велик, что швейцарец счел его «не имеющим равных в мире».

После того как бразильские месторождения заработали в полную силу, доход ежегодно составлял 3 миллиона крузаду. На эти деньги можно было не только вернуть двору великолепие, которым он отличался в эпоху Великих географических открытий, но и покровительствовать искусствам.

В XVII веке португальская культура пребывала в упадке. Даже восстановление независимости не дало мощного импульса и не привело к появлению крупных творцов и больших идей. Самое заметное достижение этого столетия появилось в области декоративно-прикладного искусства. По всей стране вошло в моду украшать дома сине-белыми изразцами азулежу[137].

Новый стиль получил распространение из-за стесненных финансовых обстоятельств, в которых после многолетних войн пребывало большинство жителей. На архитектурные излишества попросту не хватало денег. Приходилось довольствоваться скромными керамическими плитками. Ими украшали фасады, выкладывали стены комнат. Фантазия мастеров не знала удержу. Панно из азулежу превращались в монументальные картины, напоминавшие о славных эпизодах прошлого и знаменательных приметах настоящего. Они стали одним из символов Португалии.

При Жоау V декоративно-прикладное искусство тоже не стояло на месте. В Аррайолуше развивался собственный стиль ковроткачества, совершенствовалось производство мебели, карет, оружия, ювелирных изделий.

Португальской особенностью было соединение, сплав резко различающихся художественных традиций европейских стран и государств Востока. Открытие морского пути в Индию, Китай, Японию, импорт колониальных товаров, среди которых были не только специи, но и ткани, и фарфор, и ремесленные изделия, оказали сильнейшее влияние на образное мышление мастеров и изобразительный строй их работ.

Но правление Жоау V оставило о себе память и более монументальными творениями. Бесперебойное функционирование бразильских золотых приисков позволило создать величественные архитектурные сооружения в стиле барокко, который пришел на смену мануэлину. Появились такие примечательные постройки, как часовня Иоанна Крестителя и дворец-монастырь в Мафре.

Часовню, которую спроектировали итальянские архитекторы, строили дважды. Сначала здание возвели в Риме, чтобы его мог освятить Папа, а затем разобрали, перевезли в Лиссабон на трех кораблях и собрали заново.

Дворец-монастырь в Мафре не столь пышно декорирован, но впечатляет размерами. Фасад гигантского комплекса, соединившего по образцу испанского Эскориала светскую монаршую резиденцию и религиозную обитель, тянется больше чем на 200 метров. Помимо короля, там жили три сотни монахов Францисканского ордена.

Места хватало всем. Комплекс вместил около 1,2 тысячи залов и комнат, в число которых входит почти стометровая библиотека. Ее каталог насчитывает 30 с лишним тысяч книг. Некоторые из них были изданы еще в XIV веке. Во время службы в храме звучали сразу шесть органов. В 2019 году дворец был включен в список Всемирного наследия ЮНЕСКО.

В самый интенсивный период строительства на работах были заняты 45 тысяч человек, которых контролировали 7 тысяч солдат. Английский посол в донесении своему королю писал, что Жоау V «ассигновал на него половину государственных средств», согнал людей со всей страны, отобрал волов и мулов у крестьян, поэтому «земли повсюду остались невозделанными». По оценкам, дворец-монастырь обошелся казне в 48 миллионов крузаду[138].

История строительства каменного исполина красочно описана в романе Жозе Сарамагу «Воспоминания о монастыре». Упомянул Нобелевский лауреат и о том, что львиная доля истраченных на мегапроекты денег не оставалась в стране, а уходила заграничным мастерам и подрядчикам. «И раз уж от скудной сей земли с ее неграмотными, неумелыми и бестолковыми ремесленниками нечего ожидать высоких образцов искусства и мастерства, закажем в Европе для моего монастыря в Мафре, да при этом заплатим золотом из моих золотых приисков и из прочих моих владений, украшения наружные и внутренние, так что, как скажет позднее монах-летописец, заезжим искусникам принесут они, эти самые внутренние и наружные украшения, богатство, а нам, их созерцающим, восторги, — отмечает писатель. — От Португалии только и нужно, что камень, кирпич да дрова для костров, да люди, от которых требуется лишь грубая сила да простейшая выучка. Если зодчий немец, если плотницких дел мастера, каменщики и резчики итальянцы, если негоцианты англичане, голландцы, французы и прочие толстопузы, каждый день продающие нас и покупающие, то само собой, не откуда-нибудь из наших мест, а из Рима, Венеции, Милана, Генуи, из Льежа, из Франции, из Голландии поступают к нам колокола большие и малые, а еще паникадила, лампады, подсвечники, бронзовые канделябры, а еще священная утварь, серебряные позолоченные потиры, а еще изваяния тех святых, которых чтит король больше, чем прочих, и алтарные украшения, и стихари, и короткие ризы, и мантии, позументы, балдахины для престолов и носилки с балдахинами, и белые одеяния для паломников, и кружева, три тысячи досок орехового дерева для сундуков ризницы и скамей на хорах… А из северных стран плывут корабли, груженные древесиной для строительных лесов, навесов, домов для работного люда, пенькой и готовыми канатами для лебедок и талей»[139].

Монарх создал в Мафре Школу черчения и рисования. Ее возглавил проектировщик дворца-монастыря, уроженец немецкого города Галле, мастер на все руки Иоганн Фридрих Людвиг, ставший в Португалии Жоау Фредерику Лудовиси. До переезда и превращения в архитектора он успел поработать ювелиром в Германии и подмастерьем живописца и архитектора Андреа дель Поццо в Риме. В школе готовили художников, градостроителей, а затем и скульпторов. Из нее вышли многие португальские творцы, в том числе скульптор Жоакинь Машаду де Каштру.

В Риме была основана Португальская академия. Ее Жоау V организовал для того, чтобы художники, получив образование на родине, могли отточить мастерство в признанном всемирном центре изящных искусств.

Музыке тоже уделялось должное внимание. Семь с лишним лет в Португалии жил знаменитый итальянский композитор и клавесинист-виртуоз Доменико Скарлатти, нанятый учителем для принцессы Марии Барбары.

Позаботился монарх и о словесности. Помимо книгохранилища в Мафре, он построил библиотеку в Коимбрском университете, поражающую богатыми интерьерами. При нем появилась Королевская академия истории. Король оплатил создание священником и историком Антониу Каэтану де Соузой «Генеалогической истории королевского дома».

Все эти достижения, однако, не выходили за рамки местных явлений, мало интересовавших другие страны и народы. Португалия продолжала пребывать в интеллектуальном захолустье, оставаясь в крепких тисках иезуитской цензуры. Жоау V тоже был прежде всего истовым католиком. Дворец-монастырь в Мафре он построил во исполнение обета. В его обязательный распорядок входило посещение аутодафе. Еретиков сжигали перед дворцом, на центральной площади столицы. Там же проводилась и тоурада — португальский вариант корриды, тоже бывший одним из любимых зрелищ короля.

Время правления Жоау V Великодушного иногда называют эпохой «второго португальского Возрождения». Но ни бразильское золото, ни покровительство архитекторам и художникам не принесло процветания народу. «Можно сказать, что в это царствование страна, обнищалая и материально, и духовно, находилась на краю полного падения», — считает историк Владимир Пискорский. Чтобы выбраться из кризиса и наверстать отставание от развитых стран Европы, требовались срочные и всеобъемлющие реформы.

Великий и ужасный маркиз де Помбал: реформатор, градостроитель, тиран

XVIII столетие стало веком абсолютизма. Знаменитое изречение «государство — это я», приписываемое французскому королю Людовику XIV, не кривя душой, могли произнести многие европейские монархи. Португалия не была исключением.

Символично, что последние Кортесы состоялись в 1698 году, на исходе XVII века. Они как бы подвели итог периоду регулярных консультаций правителей со своими поданными, длившемуся четыре с лишним сотни лет.

Примечательна повестка последних Кортесов. В отличие от предыдущих собраний, на которых обсуждался широкий круг вопросов, на сей раз она была предельно ограниченной. От представителей духовенства, знати и «народа» требовалось только одно — узаконить короля Педру II и его наследников.

Согласно актам легендарных Кортесов в Ламегу, подтвержденным в 1641 году после провозглашения независимости от Испании, когда наследником бездетного короля становился его брат, сын последнего получал право вступить на престол только после одобрения на общенациональном сословном собрании. Это условие было снято. Впредь отпрыски братьев бездетных монархов могли наследовать корону, не нуждаясь ни в чьих разрешениях.

Больше Кортесы не созывались. Это не означает, что Педру II и его сын Жоау V правили единолично, ни на кого не обращая внимания. Короли действительно почти перестали принимать в расчет чаяния «народа», то есть состоятельных людей, не имевших дворянского титула. Но они по-прежнему были вынуждены считаться с интересами знати, которая после восстановления независимости вновь обрела силу и влияние, и особенно — духовенства. Инквизиция оставалась независимой от королевской власти, невзирая на груды золота, отправленного в Ватикан Жоау Великодушным. Ничего не удавалось поделать и с всепроникающим влиянием иезуитов.

Положение изменилось после восшествия на престол в 1750 году сына Жоау V, Жозе I Реформатора, которого действительно можно назвать абсолютным монархом. Но произошло это не столько по воле короля, сколько благодаря решительным действиям всесильного государственного секретаря маркиза де Помбала.

После коронации Жозе I стало распространяться в списках длинное письмо к нему от Луиша да Куньи — министра и доверенного лица Жоау V, скончавшегося на год раньше своего господина. Послание к принцу получило название «Политического завещания»[140]. В нем дипломат, поживший в разных европейских странах, заключавший исторические мирные договоры, пользовавшийся авторитетом не только в родной стране, но и на международной арене, делился с наследником престола мыслями о том, как следует вести дела, чтобы Португалия вернула статус великой державы.

Луиш да Кунья предупреждал принца, что страна достанется ему в плачевном состоянии. Деятельность премьер-министра кардинала де Моты дипломат характеризовал как бесполезную. «За столько лет управления я не вижу, чтобы он сделал хоть что-нибудь во благо королевства», — сетовал Кунья.

«Если Ваше Высочество пожелает объехать свои владения, то обратит внимание прежде всего на стесненность их размеров, — подчеркивалось в «Политическом завещании». — Ваше Высочество не без изумления обнаружит, что многие общественные земли узурпированы, другие не обрабатываются, по слишком многим дорогам нельзя проехать, из чего следует, что земли эти не производят того, что могли бы, а между провинциями нет сообщения, необходимого для торговли; обнаружит, что многие крупные поселения почти пусты, их предприятия разорены, безнадежно потеряны, а их торговля прекращена; обнаружит, что третьей частью Португалии владеет Церковь, которая не вносит вклад в доходы и обеспечение безопасности государства».

Постоянно приводя примеры из современной ему истории Англии, Голландии и Франции, дипломат настаивал на необходимости реформ. Вместе с тем он не ратовал за резкие перемены и разрыв с политикой Жоау V. Луиш да Кунья выступал за преемственность, но предлагал усовершенствовать управление страной, то есть фактически сосредоточить ее в одних, монарших, руках.

По мысли дипломата, чтобы получить возможность проводить независимую политику, Жозе I должен был умерить влияние других групп, имевших собственные интересы. К таковым он относил аристократию и Церковь, особенно иезуитов.

В «Политическом завещании» наилучшим устройством для страны, гарантирующим поддержание равновесия в обществе и развитие, провозглашалась абсолютная монархия. «Ваше Высочество — единственный господин, и все, без единого исключения, являются вашими вассалами и зависят только от ваших королевских повелений, — внушал Луиш да Кунья. — …господь влагает скипетр в руки принцев не для того, чтобы они отдыхали, а затем, чтобы трудились и правили во благо своего королевства».

На правах старейшего министра Жоау V Луиш да Кунья не постеснялся дать принцу рекомендации относительно состава его правительства. Среди предложенных кандидатур госсекретарей было упомянуто имя Себаштьяу Жозе де Карвалью-и-Мелу, будущего маркиза де Помбала. Посла, служившего в Лондоне и Вене, Луиш да Кунья знал лично, высоко ценил его «таланты» и считал человеком «терпеливым, созерцательным и пока не обремененным пороками, немного рассеянным, что согласуется с темпераментом нации».

В Лондоне главной заботой португальского посла было обеспечение британской помощи в колониях. Добиться этого не удавалось, в том числе и будущему маркизу[141]. Формально португальцы были союзниками, но фактически англичане смотрели на них сверху вниз, как на подчиненных. «Англичанин воображает, что рождается для того, чтобы быть хозяином всех богатств мира», — сделал вывод Себаштьяу Жозе де Карвалью-и-Мелу. Его пребывание в Вене было более успешным. Там он женился на кузине австрийского полководца, фельдмаршала фон Дауна.

Вступив на престол, Жозе I прислушался к рекомендации автора «Политического завещания». На третий день царствования он назначил Себаштьяу Жозе секретарем иностранных дел и обороны, а в 1756 году — секретарем внутренних дел королевства, то есть премьер-министром. В дальнейшем ему были пожалованы титулы графа де Оэйраш и маркиза де Помбала.

На правление маркиза пришлась Семилетняя война, в которой Португалии поневоле пришлось принять участие. Испания и Франция рассматривали ее как союзника Великобритании и требовали полностью прекратить торговлю с Лондоном, на что Лиссабон пойти не мог.

В мае 1762 года испанцы предприняли первое вторжение, надеясь захватить Порту, но отступили, потеряв до 10 тысяч солдат. Боевые действия показали несостоятельность португальской армии, так как основные потери испанские войска понесли не в сражениях с регулярными силами, а в стычках с партизанскими формированиями.

В июле объединенная испано-французская армия вновь вошла на территорию Португалии и поначалу добилась успеха, захватив на севере укрепленный город Алмейда. Но к этому времени в страну прибыло подкрепление — больше 7 тысяч британских солдат с боевыми офицерами и немецким графом Вильгельмом Шаумбург-Липпе во главе. За короткий срок он реорганизовал португальскую армию и нанес поражение испано-французским войскам.

Третья попытка, предпринятая в ноябре, также обернулась провалом. В общей сложности, испанцы и французы потеряли в португальской кампании до 30 тысяч военнослужащих. В 1763 году Португалия и Испания заключили мирный договор, по которому страны согласились вернуться к довоенным границам.

Военная кампания 1762 года сподвигла маркиза де Помбала на реформу армии. Графу Шаумбург-Липпе за солидное вознаграждение было предложено провести перестройку вооруженных сил. Немецкий фельдмаршал за год наладил подготовку португальских военнослужащих в соответствии с требованиями времени, создал военную и артиллерийскую школы, организовал регулярные маневры.

Но больше всего маркиз де Помбал запомнился своей внутренней политикой. Его взгляды вполне согласовывались с общеевропейской тенденцией на усиление централизации и установление беспрекословного подчинения всех подданных монарху. При этом он был сторонником соединения абсолютизма с идеями Просвещения.

Впоследствии такая практика получила название «просвещенного деспотизма». Она сочетала веру в непререкаемую власть короля, дарованную ему непосредственно от Бога и посему не требующую никаких дополнительных передаточных механизмов и институтов, с убеждением в необходимости быстрых, энергичных «прогрессивных реформ», модернизирующих страну и в том числе упраздняющих сословные преимущества. Перед короной все должны быть равны — и знать, и священнослужители, и народ.

Маркиз де Помбал рьяно взялся за разрушение институтов, стеснявших королевскую власть. Он превратил Инквизицию в королевский трибунал, ограничил привилегии церкви, изгнал из страны иезуитов, вместо церковной ввел государственную цензуру, отменил особый статус аристократии, предпринял масштабные экономические реформы, создал новую светскую систему образования, реформировал суды и таможенную службу. Но прежде маркизу поневоле пришлось заняться перестройкой Лиссабона.

Утром 1 ноября 1755 года, в праздничный День всех святых, столица содрогнулась от мощных толчков. Величественные храмы и дворцы рушились, как карточные домики, полыхали пожары, вызванные огнем свечей и очагов, на которых горожане готовили завтрак. Землетрясение было настолько сильным, что Тежу потекла по новому руслу. Апокалиптическую картину дополнял разгул мародерства, которым занялись уголовники, бежавшие из никем больше не охранявшихся тюрем.

Сколько жизней унесло это крупнейшее в Европе стихийное бедствие, точно не известно. По оценкам, погибло от 30 до 100 тысяч человек.

Королевская больница Всех Святых сгорела полностью вместе с пациентами. Огонь уничтожил оперный театр, с помпой открытый за полгода до землетрясения. Только остов сохранился от Монастыря кармелитов, построенного на средства Святого коннетабля Нуну Алвареша Перейры. Его решено было не восстанавливать, и он до сих пор возвышается в центре столицы как немой свидетель самого трагического дня в истории древнего города. В общей сложности, были разрушены до 90 процентов зданий.

Королевский дворец, стоявший на берегу Тежу, превратился в груду камней под ударами подземных толчков и гигантских волн цунами, нахлынувших из океана и, как катком, пронесшихся по реке разрушительными валами[142]. Погибли десятки тысяч томов королевской библиотеки, ценнейший архив эпохи Великих географических открытий, сотни произведений искусства, в том числе полотна Рубенса и Тициана.

Педру I уцелел благодаря тому, что во время землетрясения был за городом, но долго не мог прийти в себя и до конца жизни опасался входить в каменные здания. Он повелел поставить для двора палатки, а затем — возвести деревянный дворец. В нем монарх и прожил оставшиеся 22 года.

Заботы о городе взял на себя маркиз де Помбал. Молва приписала ему по-спартански афористичный ответ на вопрос «Что же теперь делать?» — «Похороните мертвых и позаботьтесь о живых», — якобы сказал премьер-министр.

Благодаря его энергичным действиям город избежал хаоса и эпидемий. Первым делом маркиз бросил пожарных и военных на тушение огня и приказал всем оставшимся в живых собирать трупы, часть из которых, невзирая на протесты священнослужителей, была захоронена в море подальше от берега. Чтобы пресечь грабежи, на видных местах соорудили виселицы и вздернули на них три десятка мародеров.

В первый же день появились импровизированные больницы, была организована охрана общественного порядка. Цены на продовольствие и самые необходимые товары и услуги были зафиксированы, началась поставка съестного из провинции.

Всего месяц спустя королю и маркизу представили первую из трех частей плана перестройки города. Он предусматривал несколько вариантов. Монарх и премьер-министр выбрали самый радикальный и дорогой. Вместо средневекового поселения с паутиной узких, кривых улочек они решили создать Новый Лиссабон, достойный века Просвещения, с широкими площадями и проспектами, расчерчивающими город на геометрически правильные кварталы.

Через год развалин уже почти не осталось, а еще спустя два года начались работы. Дома, построенные под руководством военных инженеров Эужениу душ Сантуша и Мануэла да Майи впервые в Европе возводились с учетом сейсмического фактора. Прежде чем приступить к строительству, была разработана особая конструкция, устойчивая к подземным толчкам. В ходе экспериментов макеты проверяли с помощью марширующих солдат.

Дома создавались в едином строгом, практичном стиле, получившим название «помбалину». Он сменил пышный мануэлину, от которого после стихийного бедствия мало что осталось. Стандартом стали четырехэтажные дома с минимальными украшениями. Роль декора выполняли панели из азулежу.

Лиссабон маркиза де Помбала полностью сохранился до наших дней. Таким город и видят туристы.

Работы растянулись на десятилетия. При маркизе к 1777 году была возведена половина построек[143]. Все это время население ютилось во временных деревянных бараках.

Оплатила возведение новой имперской столицы бразильская колония. Работы финансировались за счет золота, добывавшегося в Минас-Жераис. В связи с крупными дополнительными расходами там были повышены налоги, что вызвало недовольство и породило сепаратистские настроения.

Эффективное руководство по ликвидации последствий землетрясения еще больше возвысило маркиза в глазах короля. Премьер-министр, уверенный в безграничной поддержке, начал последовательно уничтожать все силы, способные встать на пути его реформ.

3 сентября 1758 года на Жозе I, возвращавшегося после посещения фаворитки, было совершено покушение, в результате которого король получил ранение в руку. Воспользовавшись этим, маркиз де Помбал приказал взять под стражу подозреваемых, главой которых считался маркиз де Тавора, и многих других дворян и членов их семей. Общее количество арестованных представителей знати превысило тысячу, но против большинства из них дела официально не возбуждались.

Для расследования покушения был создан специальный трибунал. Дознание проводилось поспешно, в его ходе обвиняемые и свидетели подвергались средневековым пыткам. 13 января 1759 года маркиз и маркиза де Тавора, а также члены их семьи были публично казнены в присутствии двора. Перед умерщвлением мужчинам перебили кости рук и ног, а одного сожгли заживо. Владения маркиза де Таворы были конфискованы, его потомки лишены титула и герба.

Первоначально предполагалось, что казни подвергнутся все представители рода Тавора, но королева и наследница престола Мария Франсишка умолили Жозе I пощадить детей. За семейством Тавора последовали герцог де Авейру, граф де Атоугиа и другие представители знатных родов. Таким образом, знать была обезглавлена и нейтрализована.

После дворянства настал черед Общества Иисуса, то есть иезуитов. Для маркиза де Помбала были неприемлемыми их независимость от государства, сильнейшее влияние в колониях, контроль над системой образования. Каплей, переполнившей чашу терпения, стала война индейцев гуарани против португальцев и испанцев в Южной Америке, в ходе которой иезуитские миссионеры выступили на стороне индейцев.

Покушение на короля оказалось весьма кстати и здесь. Орден Иезуитов маркиз де Помбал также обвинил в причастности к попытке убийства монарха. Спустя ровно год после инцидента, день в день, 3 сентября 1759 года, иезуиты были изгнаны из королевства и колоний эдиктом Жозе I, в котором монарх назвал их «бунтовщиками, предателями и противниками»[144].

Их имущество подверглось конфискации, учебные заведения закрылись. Престарелый духовник маркизы Тавора иезуит Габриэл Малагрида был задушен с помощью гарроты — обруча, стягиваемого винтом, — а тело его сожжено[145].

Маркиз де Помбал не успокоился, пока не добился запрета Ордена Иезуитов Святым Престолом. Он прервал отношения с Ватиканом. В 1760 году из Лиссабона был выслан нунций Папы Римского.

Португалия подала пример, которому последовали Испания, Франция, Неаполитанское королевство. Впервые со времен эпохи Великих географических открытий Лиссабон задал тон на международной арене.

Давление основных католических стран вынудило Ватикан упразднить орден в Европе. Соответствующее официальное послание Dominus ac Redemptor («Господь и Искупитель») появилось в июле 1773 года.

Волна гонений на Общество Иисуса, поднявшись на западе Европы, прокатилась через весь континент, но разбилась о границу Российской Империи. Екатерина II решила не публиковать распоряжение Папы и не обращать на него внимания. В 1801 году Пий VII разрешил существование общества, но только в России. Восстановление ордена в Европе состоялось в 1814 году. Первым генералом возрожденной организации стал российский иезуит Фаддей (Тадеуш) Бжозовский.

В России к тому времени над орденом, развернувшим активную работу по обращению в католическую веру, сгущались тучи. В 1820 году император Александр I изгнал иезуитов из страны. Их учебные заведения закрыли, а имущество передали в казну[146].

Жестокое уничтожение дворянства и иезуитов как политических сил было нужно маркизу де Помбалу не для удовлетворения личных амбиций, хотя и они сыграли определенную роль, а для выполнения задуманного им плана по превращению Португалии в развитое, передовое государство. В духе времени, под впечатлением от экономических достижений Англии он развивал промышленность, торговлю и образование, отменял дискриминационные нормы[147].

В экономике маркиз, подобно графу Эрисейре, был сторонником меркантилизма. Он предпринимал протекционистские меры, запретив вывоз за границу необработанного сырья, в том числе золота и серебра, а также импорт предметов роскоши. Это дало толчок развитию собственной промышленности. Фабрики по производству стекла, шерстяных и шелковых тканей, основанные при Жоау V иностранными предпринимателями, оживились и нарастили выпуск продукции.

При маркизе появились компании, получившие исключительные права на занятие определенного рода деятельностью. «Компания Пернамбуку и Параиба» и «Компания Грау-Пара и Мараньяу» — на морские перевозки и торговлю в соответствующих регионах Бразилии, «Всеобщая рыболовная компания Алгарве» — на ловлю сардин и тунца, «Торговая компания Португальской Азии» — на торговлю с Индией и Китаем.

Вино, главный экспортный продукт, маркиз поддержал созданием государственной «Всеобщей сельскохозяйственной компании вин Алту-Доуру». Она следила за качеством алкоголя, получила монополию на торговлю им в регионе Порту и на его экспорт в Бразилию. Были введены стандарты технологии изготовления портвейна, что повысило его качество, определены границы посадки виноградников. В 1756 году на берегах реки Доуру появился первый в мире демаркированный винодельческий регион.

Государственная монополия на торговлю портвейном, лишившая прибыльного товара лавочников и трактирщиков, вызвала в Порту народные волнения. Их подавили с присущей маркизу решительностью и жестокостью. Головы и четвертованные тела 17 казненных были выставлены на площадях в назидание другим горожанам.

Улучшив качество портвейна, маркиз де Помбал запретил выращивать виноград на берегах Тежу и в других южных районах и приказал уничтожить имевшиеся там виноградники. Эта мера способствовала увеличению производства зерновых культур, которые оказались в упадке после начала экспорта вина в Англию.

Полная перестройка ожидала при маркизе систему образования. На месте иезуитских школ создавались светские. Появилась профессия преподавателя начальных классов. Средним образованием, включавшим уроки латыни, риторики и философии, теперь занимались королевские школы. Появилось Торговое училище, где обучали правильному ведению бухгалтерии.

Уровень подготовки студентов в Коимбрском университете был столь ужасающе низок, что в 1770 году маркиз создал специальную комиссию по изучению причин столь плачевного положения и путей выхода из него. В 1772 году, после представления доклада, в котором вся вина возлагалась на иезуитов, появился новый университетский устав.

Были созданы факультеты математики и естествознания. На уже имевшихся факультетах появились новые кафедры, а также анатомический театр, астрономическая обсерватория, ботанический сад, Музей естественной истории. Ранее все это считалось ненужным, но в век Просвещения научные исследования должны были основываться не на умозрительных заключениях, а на опытах и наблюдениях, и приходилось идти в ногу со временем.

Отметился маркиз и в области прав человека. В 1755 году он объявил свободными гражданами индейцев Бразилии, а в 1761 году провозгласил «свободными и не подлежащими закрепощению» рабов, ввозимых на территорию метрополии. Рабы, уже находящиеся в Португалии, были объявлены свободными в 1773 году.

Впрочем, эти решения были продиктованы не столько гуманностью, сколько практическими соображениями. Они делали нецелесообразным вывоз в Португалию невольников, используемых с большей для империи пользой на сахарных плантациях и золотых приисках в Бразилии.

В 1773 году был издан закон, устранявший все различия между «старыми» и «новыми» христианами. Отныне крещеные евреи имели право занимать «политические, гражданские и религиозные должности без исключений и оговорок».

В Португалии до сих пор продолжаются споры о роли маркиза де Помбала в истории страны. В разные эпохи она оценивалась, исходя из господствовавших настроений. Одни поднимали на щит его стремление сделать Португалию самообеспеченной и развитой страной, другие указывали на диктаторские замашки и неразборчивость в средствах. Сравнивали маркиза и с российским царем-реформатором Петром I, тоже решительно гнавшим страну по пути прогресса, не считаясь с сопротивлением консервативного «человеческого материала» и издержками[148].

При всех кажущихся противоречиях маркиз де Помбал был последователен в своих действиях. Он стремился к укреплению государства и усилению его роли в мире, решительно и жестко проводя «сверху» реформы, которые в прогрессивных кругах того времени считались правильными и необходимыми.

Для претворения в жизнь своих планов маркиз не останавливался ни перед чем, но он лишь твердо следовал в русле идей Просвещения. Все, что не укладывалось в рациональные рамки, стояло препятствием на пути «разума», объявлялось устаревшим, отжившим, вредным, не имевшим права на существование и подлежащим упразднению. И маркиз методично уничтожал «плохое старое», тормозящее прогресс, и насаждал «хорошее новое», прогресс ускоряющее.

У всемогущего премьер-министра имелось всего одно уязвимое место. Его политическая судьба была крепко привязана к судьбе монарха. Когда в 1777 году Жозе I скончался, завершилась и блестящая карьера маркиза.

На престол вступила дочь покровителя премьера Мария, ставшая первой женщиной на португальском троне. Она была воспитана иезуитами и всей душой ненавидела маркиза, поэтому он, не дожидаясь позорного изгнания, попросил отставку и немедленно ее получил.

Прошло несколько лет, и от реформ маркиза де Помбала не осталось почти ничего. Политика Марии I получила название «вирадейра», то есть «поворот вспять», а саму ее стали называть Сострадательная.

При королеве были упразднены «Компания Грау-Пара и Мараньяу» и «Компания Пернамбуку и Параиба». Части привилегий лишилась «Всеобщая сельскохозяйственная компания вин Алту-Доуру» к вящей радости мелких торговцев и трактирщиков.

Португалия принялась восстанавливать и укреплять связи со Святым Престолом. В 1778 году с Ватиканом был заключен новый конкордат.

Из Коимбрского университета была изгнана часть профессоров и студентов. Их обвинили в ереси, подразумевая под ней увлечение идеями французских энциклопедистов.

Осужденных аристократов публично реабилитировали. Некоторых — посмертно. Из тюрем вышли сотни заключенных.

В 1780 году Мария I Сострадательная затеяла пересмотр дела маркиза де Таворы и его семьи. Учрежденный с этой целью особый трибунал объявил аристократа невиновным и восстановил все отобранные у него титулы и регалии.

В 1781 году под суд попал уже маркиз де Помбал. Его обвинили во всех грехах, включая незаконное обогащение, признали «виновным и заслуживающим примерного наказания», отобрали большую часть владений, но не только не казнили, а даже не лишили свободы. Королева унизила падшего премьера еще больше, даровав ему прощение. Жить престарелому и больному маркизу оставалось недолго.

Мария I издала указ, в котором запретила бывшему премьеру приближаться ко двору ближе, чем на 20 лиг. Чтобы выполнить распоряжение, ему приходилось покидать свою усадьбу всякий раз, когда королева проезжала поблизости. Маркиз де Помбал скончался в мае 1782 года, не дожив нескольких дней до 83 лет.

Отраженный свет лучей просвещения от «офранцузившихся»

Не все меры Марии I, направленные против реформ маркиза де Помбала, были консервативными и реакционными. В экономике всесильный премьер создавал государственные монополии, и их упразднение пошло стране на пользу.

Королева учредила Национальный фабричный совет, который способствовал появлению новых предприятий и повышению качества продукции. Оживилось судостроение, которому маркиз не уделял должного внимания. Открывались новые шахты, дороги, каналы.

В 1787 году Португалия сроком на 12 лет заключила Договор о дружбе, мореплавании и торговле с Российской Империей[149]. К этому времени стороны активно торговали уже не одно десятилетие. В Лиссабоне для коммерции с Россией существовал гамбургский торговый дом «Меценер и К», а в Санкт-Петербурге действовала компания «Велью, Араужу, Мартиньш и Северинь». Россия поставляла на крайний запад Европы пшеницу, рожь, ячмень, овес, лен, льняное масло, железо, древесину, парусину, пеньку, канаты, деготь, смолу, свечи, пушнину, сало. Португалия везла на северо-восток вино, соль, кору пробкового дуба, хлопок, кофе, натуральный краситель индиго.

Торговому договору предшествовало установление в 1779 году дипломатических отношений. В этот год Мария I направила в Санкт-Петербург посла Франсишку Жозе Орта Озориу Машаду. На следующий год в Лиссабон прибыл от Екатерины II первый российский посол граф Вильгельм Нессельроде — перешедший на русскую службу камергер прусского короля Фридриха Великого и отец будущего российского министра иностранных дел Карла Нессельроде.

В 1779 году в стране появилась собственная Академия наук, которую королева взяла под свое покровительство. Новое учреждение, созданное по инициативе герцога де Лафоеш и аббата Коррея да Серра, занялось поощрением всех видов умственной деятельности: от науки и экономики до литературы.

В области образования Мария I скорее продолжала и развивала реформы маркиза де Помбала, нежели их сворачивала. При ней умножилось количество начальных и средних школ, стала общедоступной библиотека Коимбрского университета, появились специализированные учебные заведения: Королевская морская академия и Королевская фортификационная и чертежная академия, две публичные художественные школы. Вскоре к ним добавились Королевская публичная библиотека в Лиссабоне, Военный колледж, Королевская академия гардемаринов.

Еще одним центром образования стал сиротский дом Каза Пиа в Лиссабоне. Туда собирали бездомных, брошенных детей, помещали их в интернат, воспитывали и обучали, привлекая лучших преподавателей.

Как бы ни старались помилованные королевой противники маркиза де Помбала, полностью вернуться к прежнему состоянию, в эпоху феодализма, было невозможно. Менялся мир, и страна была вынуждена подстраиваться и меняться вместе с ним.

Несмотря на католическую цензуру, либеральные идеи проникали и постепенно обретали в Португалии все больше сторонников. Еще при Жоау V появились видные представители аристократии, науки и культуры, которые, попав под влияние зарубежных мыслителей, хотели внедрить в своей стране идеи, считавшиеся передовыми и прогрессивными.

К таким деятелям, получившим насмешливое прозвище эштранжейрадуш («обиностранившиеся»), относили дипломатов Луиша да Кунью и Алешандре де Гужмау, графа де Эрисейру и придворного Мартинью де Мендонсу, врачей Жакоба Каштру-Сарменту и Антониу Рибейру-Саншеша.

Все «обиностранившиеся» много бывали за границей или постоянно там жили. Некоторые как дипломаты находились при иностранных дворах в силу своей профессии, а «новые христиане» Каштру-Сарменту и Рибейру-Саншеш покинули Португалию, опасаясь преследования со стороны Инквизиции.

Последний стал известен по всей Европе. Рибейру-Саншеш получил медицинское образование в Коимбрском университете и в испанской Саламанке. После бегства из Португалии он поработал в Англии и поступил под руководство знаменитого нидерландского врача, ботаника и химика Германа Бургаве, зарекомендовав себя человеком дельным и талантливым. Когда к Бургаве обратились власти Российской Империи с просьбой порекомендовать лекаря на ответственную должность, в качестве достойного кандидата он предложил Рибейру-Саншеша.

В России, куда врач прибыл в 1731 году, он был не первым португальским евреем, сумевшим занять видное положение. Антон Мануилович Девиер, урожденный Антониу Мануэл де Виэйра, при Петре I стал генерал-полицмейстером Санкт-Петербурга. Ян Лакоста (да Кошта) был придворным шутом Петра I, Анны Иоанновны и Бирона, удостоившись упоминания в романе Ивана Лажечникова «Ледяной дом».

Успешно развивалась и карьера Рибейру-Саншеша. Сначала в Москве он обучал фармацевтов, фельдшеров и акушерок. Затем его определили в Новопавловск, в войска, с которыми он, по собственным словам, «неоднократно бывал в походах». Позже лекарь переехал в Санкт-Петербург и был приставлен к Сухопутному шляхетному кадетскому корпусу.

На способного эскулапа обратили внимание при дворе. Рибейру-Саншеш стал лейб-медиком императрицы Анны Иоанновны. Этот эпизод его богатой на события жизни отражен в романе Валентина Пикуля «Слово и дело». При Анне Леопольдовне португальского врача ждало повышение. Он был назначен гоф-медиком с высоким жалованьем в три тысячи рублей.

В 1744 году Рибейру-Саншеш вылечил от плеврита будущую императрицу Екатерину II. Три года спустя из-за болезни глаз он подал в отставку, был избран почетным членом Российской академии наук и получил пожизненную пенсию[150].

Последний период жизни Рибейру-Саншеша прошел в Париже, где его избрали действительным членом академии наук. На склоне лет, вспоминая о пребывании в России, португальский врач написал трактат «О парных российских банях», которые считал лекарством почти от всех болезней, «способствующим укреплению, сохранению и восстановлению здоровья». «Искреннее желание мое простирается только для показания превосходства бань российских пред бывшими издревле у греков и у римлян и пред находящимися ныне в употреблении у турков как для сохранения здравия, так и для излечения многих болезней; и что они приносят величайшую пользу для живущих в деревнях, по монастырям, в гарнизонах, на фабриках и заводах», — подчеркивал медик[151].

В Париже Рибейру-Саншеш также написал «Диссертацию о венерических заболеваниях», трактаты «О причинах преследования евреев», «О культуре, науке и изящных искусствах в Российской Империи», сотрудничал с энциклопедистами[152]. Ему принадлежит выражение «монашеская дурь» (parvoice de frades), ставшее боевым кличем португальских либералов.

Для Португалии важнейшими трудами Рибейру-Саншеша стали «Письма об образовании юношества» и «Метод изучения медицины». В них он ратовал за воспитание критического метода мышления, за образование, свободное от влияния церкви, за создание общедоступных школ[153].

В условиях господства католической церкви в духовной жизни общества замена религиозной веры на непоколебимую убежденность во всемогуществе науки представлялась единственным выходом, ведущим к светлому будущему человечества. «Люди верили, что распространение науки, то есть «света», достаточно для того, чтобы рассеять тьму суеверий, считавшихся основной причиной страданий человека. Эта вера в силу науки для изменения условий человеческого существования называлась «просвещением», — отмечает португальский литературовед и историк Антониу Жозе Сарайва[154].

Самым известным «обиностранившимся» был Луиш Антониу Вернэй. Он родился в семье французского торговца, поселившегося в Португалии, изучал теологию в иезуитском университете в Эворе, но потом уехал в Рим, где продолжил образование и познакомился с видными деятелями итальянского Просвещения.

В 1746 году Вернэй напечатал свою знаменитую книгу — «Истинный метод обучения». Она состояла из 16 писем, каждое из которых было посвящено определенной теме: педагогике, литературе, философии, логике, медицине, гражданскому и церковному праву, теологии и т. д. В целях конспирации книга была издана под псевдонимом «монах Барбадинью» в Неаполе, но в выходных данных стояло, что она печаталась в Валенсии.

C высот римских холмов Вернэй доказывал соотечественникам, что Португалия далеко отстала от просвещенной Европы. Он писал, что итальянцы обладают «непомерным стремлением увидеть собственными глазами и изучить то, что не знают», и делают это благодаря книгам, издаваемым Сорбоннским университетом, академиями наук в Лондоне, Париже, Санкт-Петербурге и других городах, в то время, как португальцы «презирают все зарубежные исследования, да с таким упорством, будто речь идет о дурных обычаях или вещах весьма вредных»[155].

В «Истинном методе обучения» Вернэй не ограничился критикой современной ему системы образования, а представил конкретные предложения по созданию новой, воспитывающей в учениках критический и рациональный подход. Он отвергал «риторическое обучение», практиковавшееся в Португалии, и продвигал методы, основанные на «изучении реальности» и на «правде опыта», призывал изучать труды Фрэнсиса Бэкона, Рене Декарта, Галилео Галилея.

Книга Вернэя внесла решающий вклад в победу нового мышления в Португалии. «В истории культуры нашей страны имя Вернэя относится к числу первостепенных, — подчеркивает публицист и политик XX века Антониу Сержиу. — Его «Истинный метод», в некоторых аспектах, представляет собой величайшее творение мысли из всех, написанных на португальском языке»[156]. Идеи Вернэя послужили основой для реформы образования, проведенной маркизом де Помбалом.

Маркиза также причисляют к «обиностранившимся». Как и другие португальские деятели Просвещения, маркиз долго жил за границей. Во время пребывания в Вене он, как полагают, вступил в масонскую ложу, что тоже было характерно для прогрессивных людей той эпохи[157]. Впрочем, некоторые исследователи утверждают, что посвящение произошло еще в Лондоне[158].

В первой половине XVIII века масонство, провозгласившее своей целью нравственное усовершенствование и объединение человечества в братском союзе, стало так активно распространяться по Европе, что в 1738 году Папа Климент XII обнародовал буллу In eminenti apostolatus specula, обвинявшую представителей организации в ереси и отлучавшую их и тех, кто поддерживает с ними отношения, от церкви.

«Мы узнали, и народная молва не позволяла в этом сомневаться, что образовалось некое общество, собрание или товарищество, под именем «франк-масонов» или liberi muratori, «вольных каменщиков»… в которое принимаются безразлично люди всякой религии и всякой секты, которые под притворной внешностью естественной честности, которая от них требуется и которою довольствуются, установили у себя некоторые законы и статуты, связывающие их друг с другом и в особенности обязывающие их, под страхом тяжких наказаний, в силу клятвы, данной на Святом Писании, хранить ненарушимый секрет обо всем, что происходит в их собраниях… Если бы их действия были безупречны, они не прятались бы так старательно от света», — говорилось в документе[159].

В католических странах буллу приняли к исполнению. В Португалии Инквизиция схватила и допросила членов первой масонской ложи, основанной Джоном Коастосом — британским предпринимателем швейцарского происхождения. Троих казнили, сам основатель несколько лет провел за решеткой, пока после вмешательства британского монарха ему не разрешили вернуться в Лондон.

В дальнейшем, при маркизе де Помбале, подобных инцидентов уже не было, но с приходом Марии I гонения на сторонников идей радикальных французских республиканцев-якобинцев и «вольных каменщиков» продолжились. В 1780 году королева назначила новым главой полиции деятельного Диогу де Пина Манике, который предпринял активные меры по предотвращению распространения «нежелательных книг и памфлетов» и борьбе с их распространителями. Но решительные действия не привели к заметным результатам. Новые идеи, приходящие в основном из Франции, продолжали завоевывать сторонников.

В 1789 году прогремела Великая французская революция. Национальное Учредительное собрание приняло «Декларацию прав человека и гражданина». В ней было записано, что «люди рождаются и остаются свободными и равными в правах», «источником суверенной власти является народ», «закон есть выражение общей воли» и «никто не должен быть притесняем за свои взгляды, даже религиозные». Монархия стала конституционной, а через три года король сложил голову на плахе и была объявлена республика.

Франция постаралась как можно шире распространить свою революционную доктрину по всей Европе. В 1791 году португальский посол в Париже информировал, что из Ла-Рошели в его страну для ведения подрывной пропаганды отплыли французские радикальные республиканцы во главе с писателем-якобинцем Шодерло де Лакло. Кроме того, как сообщил дипломат, для распространения в Португалии были отпечатаны 12 тысяч экземпляров новой республиканской конституции Франции.

В Португалии возникли почитатели революционной власти, которых стали называть «офранцузившимися». Среди них были видные деятели культуры и науки, такие как поэт Филинту Элизиу и ботаник Авелар Бротеру. Появились антимонархические памфлеты собственного изготовления. Революционные настроения вспыхивали и разгорались среди студентов Коимбрского университета.

До Французской революции иностранные учения и концепции проникали в Португалию с трудом и охватывали лишь небольшую часть элиты. Новомодные политические течения доходили до периферийной страны изрядно ослабленными. Отныне они прокатывались через нее насквозь.

«Многие португальцы сначала верили, что будущее Португалии связано с Наполеоном, потом — со Священным союзом, потом — с Лигой Наций, потом — с ООН, потом — с миром и универсальной солидарностью и так далее до бесконечности. Они следовали иностранным моделям, полагая, что те современны и продвинуты, складывая все национальные интересы в одну «корзину», как будто она была вечной. Вместе с тем они недостаточно внимательно изучали свою историю и не могли определить постоянные и жизненно важные национальные интересы. Поэтому в том, что предлагали другие, они не были в состоянии распознать то, что шло в ущерб этим интересам»[160].

Расплата за некритическое восприятие чужих доктрин последовала быстро. Вслед за французскими идеями в страну пришли французские войска.

Наполеоновские вторжения и несостоявшийся король генерал Жюно

Мария I страдала неустойчивой психикой. В 1792 году ее душевное состояние настолько ухудшилось, что консилиум местных врачей признал ее неспособной управлять страной. Ничем не смог помочь и психиатр британского монарха, приезжавший из Лондона. Бразды правления были переданы ее сыну принцу Жоау, отличавшемуся нерешительностью и слабоволием.

К 1798 году самочувствие Марии I стало очевидным для всех, и Жоау был официально провозглашен регентом. Королем Жоау VI Милосердным он стал только в 1816 году и формально был монархом лишь одно десятилетие, но реально вершил дела государства 34 года. На его долгое правление стране выпало немало испытаний, порой угрожавших самому ее существованию.

Бурная эпоха не оставила в Европе тихих мест, в которых можно было бы спокойно отсидеться. Революционный террор и казнь короля Людовика XVI восстановили против Парижа европейских монархов. В 1793 году Австрия, Великобритания, Испания, Нидерланды и Пруссия объявили Франции войну. Португалия подписала с Великобританией и Испанией соглашения о взаимопомощи.

Испанские войска вторглись в приграничный французский регион Руссильон, который до середины XVII века входил в состав пиренейского королевства. Португалия сформировала экспедиционный корпус и отправила его на помощь союзнику. Войска высадились в Каталонии, совершили марш до французской границы и во взаимодействии с испанской армией приняли участие в нескольких победоносных сражениях с французами.

На следующий год военная фортуна переменилась. Теперь французские войска перешли в наступление, а испанцы и португальцы, понеся потери, были вынуждены отойти в Каталонию.

В 1795 году Испания заключила с Францией мир, не удосужившись предварительно не то что обсудить свое намерение с португальским союзником, но хотя бы его уведомить. На следующий год Мадрид подписал с Парижем договор и перешел во французский лагерь. Теперь Лиссабон, союзник Великобритании, превратился в противника не только для Франции, но и для Испании.

Португалия оказалась в опасном положении. Великобритания, недавно расставшаяся со своими североамериканскими колониями, переживала непростые времена. Португальские проблемы волновали ее в последнюю очередь. Лиссабон пытался найти новых сильных союзников. В 1798 году в связи с истечением срока действия был подписан новый Договор о дружбе, мореплавании и торговле с Российской Империей.

В 1799 году Португалия и Россия подписали Договор о союзе и обороне сроком на семь лет. Стороны обязались в случае нападения оказать друг другу помощь. Лиссабон должен был прислать шесть кораблей, Санкт-Петербург — шесть тысяч солдат.

Договор остался только на бумаге. Он был заключен при императоре Павле I, в марте 1801 года убитом в результате заговора, в котором участвовал британский посол. Политика изменилась, и Александр I отмечал, что договор неосуществим и «превратился в тягостную обязанность».

Между тем как раз в это время Португалии потребовалась помощь. В 1801 году Мадрид по согласованию с Парижем представил Лиссабону ультиматум. Португалии предлагалось или заключить мир с Францией, или готовиться к войне. Условия мира были тяжелыми и унизительными. От Португалии требовалось разорвать союзные отношения с Великобританией, закрыть для англичан порты и открыть их для испанцев и французов. В качестве гарантии выполнения условий Испании надо было передать по меньшей мере одну из провинций.

Португалия отвергла ультиматум, и испанские войска вторглись в Алентежу. Они быстро захватили Валенсу, Порталегре и другие приграничные города-крепости. В июле 1801 года, уже через две недели после начала боевых действий, в Бадахосе был подписан мирный договор. Португалия согласилась закрыть порты для английских кораблей, а Мадрид возвратил захваченные территории, за исключением Оливенсы.

С тех пор этот город, не раз переходивший из рук в руки, окончательно стал испанским. Все попытки вернуть Оливенсу не увенчались успехом. Хотя принц-регент Жоау объявил Бадахосский договор ничтожным как подписанный на принудительных условиях, а Венский конгресс, который состоялся в 1814–1815 годах после победы союза европейских государств над наполеоновской Францией, поддержал эту позицию, Испания Оливенсу не вернула.

С приходом к власти Наполеона, который в 1799 году совершил переворот и провозгласил себя сначала первым консулом, а затем — императором, Франция возобновила борьбу с Великобританией. В 1806 году Лондон объявил Наполеону морскую блокаду, а Париж, в свою очередь, ввел континентальную блокаду, запретив европейским странам иметь с Британскими островами торговые, почтовые и любые иные отношения. От Португалии, которая в блокаде не участвовала, требовалось закрыть порты для английских судов, находящихся на них англичан арестовать, а их имущество — конфисковать.

Лиссабон не торопился выполнять распоряжение французского императора. В октябре 1807 года Наполеон ответил на это, заключив в Фонтенбло тайный договор с Мадридом. В соответствии с этим документом, португальская территория, включая колонии, была разделена между Францией и Испанией. Стороны согласовали совместную военную кампанию и разработали план оккупации страны.

Для вторжения в Португалию Франция предоставила 25 тысяч пехотинцев и три тысячи кавалеристов. Почти столько же собрала Испания. 19 ноября войска под командованием французского генерала Жюно вошли в Португалию. 24 ноября они уже были в Абрантеше. До Лиссабона оставалось менее полутора сотен километров.

Только в этот момент до принца-регента Жоау дошли известия о вражеском вторжении. Он немедленно собрал Государственный совет, на котором было принято решение отправить королевскую семью и двор в Бразилию.

В Лиссабоне началась паника. 26 ноября принц-регент назначил губернаторов, уполномоченных управлять Португалией во время его отсутствия. На следующий день королевская семья и придворные лихорадочно грузились на корабли. С ними отправлялись архивы, драгоценности, произведения искусства… Два дня пришлось ждать попутного ветра.

29 ноября 1807 года эскадра покинула устье Тежу и вышла в Атлантический океан. На восьми линейных кораблях, двух фрегатах, двух бригах и ряде других перегруженных судов, по оценкам, следовали от 7 до 15 тысяч человек. При этом некоторым знатным сеньорам места не нашлось.

План по перевозке королевской семьи в Рио-де-Жанейро в случае возникновения чрезвычайных обстоятельств впервые обсуждался в Португалии еще в середине XVII века, в ходе войны с Испанией за восстановление независимости. Теперь им пришлось воспользоваться.

Утром 30 ноября армия Жюно вошла в Лиссабон. По пути она не встретила сопротивления. Напротив, ее приветствовали представители королевской администрации и масонов. Французский полководец получил титул герцога Д‘Абрантеш и был провозглашен правителем Португалии.

За спешным отъездом королевской семьи в заморскую колонию наблюдали тысячи русских моряков. Они находились на девяти линейных кораблях и фрегате эскадры адмирала Дмитрия Синявина. 3 ноября она зашла в устье Тежу после жестокого шторма, заставшего их у берегов Португалии на пути из Средиземного моря в родную Балтику. «Мог ли ты представить, откуда получишь мое письмо? Мы в столице Португалии, а не в России, куда все наше желание стремилось… Буря заставила сюда укрыться, и мы здесь простоим довольно долго. Ты знал, что мы еще были в Корфе, занятой уже французами, с которыми жили не по-приятельски: почти три года у нас была война с ними, — трудно скоро себя переломить», — писал домой русский офицер[161].

Флот оказался между молотом и наковальней. Город вскоре заняли французские войска, а выход из порта блокировала английская эскадра. После заключенного летом 1807 года Тильзитского мира Россия из противника стала союзником Наполеона, поэтому от Александра I адмиралу поступили инструкции выполнять указания французского императора, который хотел использовать русских моряков в борьбе с англичанами. Но Синявин, не забывший, как еще недавно сражался с французами в Черногории и Далмации, не спешил следовать распоряжению своего монарха. Он долго и искусно вел дипломатические дуэли с Жюно, выдерживая нейтралитет.

Из Лиссабона русская эскадра вышла в сентябре 1808 года под британским конвоем. По конвенции, заключенной с адмиралом Чарльзом Коттоном, она отправлялась в Портсмут, где должна была находиться до заключения мира между Россией и Британией, после чего могла возвратиться домой с экипажем и корабельным имуществом. По прибытии в Англию о конвенции забыли, и хотя русские моряки не принимали участия в боевых действиях, англичане сочли их военнопленными. Экипажи смогли добраться до Риги только осенью 1809 года на английских транспортных судах[162]. Еще через четыре года России были возвращены два из десяти кораблей.

Ко времени отхода русской эскадры Жюно уже не был правителем Португалии. Удачно начатая кампания потерпела крах в результате нараставшего сопротивления населения, получившего поддержку английского экспедиционного корпуса.

Жюно быстро установил в стране французские порядки. Подняв трехцветный флаг над замком Святого Георгия, он приставил французского комиссара к королевским губернаторам, а затем и вовсе прекратил игру в поддавки, объявив себя верховным правителем.

Местную армию Жюно распустил, а самую ее боеспособную часть преобразовал в Португальский иностранный легион, который должен был сражаться за французские интересы там, куда пошлет Наполеон. Во главе легиона встал маркиз де Алорна — последний из рода Тавора, чьих предков в период правления Помбала подвергли публичной казни.

Большая часть легиона разбежалась и вернулась в страну во время похода по Испании, которая к тому времени поднялась на борьбу с французскими захватчиками. Однако в армию Наполеона все же влились 9 тысяч португальцев. Император отправил их на восток. Португальцы приняли участие в кампаниях в Германии, Австрии, России, сражались под Смоленском, Витебском, на Бородинском поле.

Маркиз Алорна скончался в Кенигсберге, когда от Великой армии Наполеона уже мало что осталось. Он успел побывать военным комендантом Могилева, а его заместитель генерал Гомеш Фрейре де Андраде — города Глубокое[163]. Последний был в России не впервые. Еще в 1778 году он участвовал в Русско-турецкой войне и взятии Очакова. Фрейре де Андраде пережил разгром наполеоновской армии, был военным комендантом Гданьска, Йены, Дрездена, а после свержения Наполеона вернулся на родину.

До родных мест удалось добраться тысяче солдат легиона. Большинство полегли на полях сражений и скончались от болезней.

Жюно также участвовал в военной кампании Наполеона в России, потому что правитель Португалии из него не получился. Его власть в стране не продержалась и года. Французы вели себя как оккупанты, и португальцы, многие из которых поначалу симпатизировали передовой революционной стране, вслед за Испанией начали партизанскую войну.

В Порту был создан Высший совет королевства, обратившийся за помощью к Британии. В августе 1808 года в центре страны высадился 20-тысячный английский экспедиционный корпус. Им командовал генерал Артур Уэлсли, будущий герцог Веллингтон и премьер-министр Великобритании. К англичанам присоединились несколько сот португальских солдат. Совместные силы нанесли французским войскам поражения при Ролисе и Вимейру.

30 августа Жюно пришлось подписать в Синтре конвенцию, по которой французские войска согласились уйти из Португалии, а англичане обязались перевезти их во Францию со всем оружием и багажом, то есть награбленным в стране добром. Поразительно мягкие условия вызвали в Англии взрыв общественного негодования.

В марте 1809 года французы предприняли еще одно вторжение. Его возглавлял генерал Николя Сульт. К тому времени португальская армия постепенно возрождалась под руководством британского генерала Уильяма Бересфорда. Французам удалось нанести англичанам поражение при Ла-Корунье, в Галисии, и захватить Порту, но в мае англо-португальские войска выбили их из города, вынудив отступить к границе.

В 1810 году в Португалию вошли французские войска под командованием маршала Андре Массены. Третье вторжение было самым массированным. 27 сентября 65-тысячный французский корпус встретился с 50-тысячным англо-португальским войском под командованием герцога Веллингтона. Португальские военные составляли половину личного состава.

Французские потери превысили союзные в несколько раз, что подняло дух новой португальской армии. Тем не менее союзные войска отступили на заранее подготовленные позиции.

Оборона, получившая название Линии Торреш-Ведраш, была глубоко эшелонированной. Ее в большой тайне создавали целый год под руководством британского военного инженера Ричарда Флетчера с участием других британских офицеров, а также португальских и немецких военных инженеров. Население, жившее перед линиями, было выселено. Французам пришлось изведать на себе тактику выжженной земли.

Линии, сочетавшие использование особенностей природного ландшафта с оборонительные валами и опорными фортами, прикрывали Лиссабон с северо-востока. С юго-востока город был защищен широкой рекой Тежу, а с запада — Атлантическим океаном.

13–14 октября войска Массены попробовали прорвать линию, но ничего не добились. Тем временем союзные силы неожиданно наносили удары, применяя партизанские методы ведения войны.

Французы, страдавшие от недостатка продовольствия, начали отступление. Оно продолжалось с боями до весны 1811 года. По оценкам, французские потери составили 25 тысяч человек. Изгнание французов с Пиренейского полуострова завершилось в Испании в 1814 году, уже после отречения Наполеона.

После трех французских вторжений Португалия лежала обескровленная. Оккупанты разрушали, грабили, поджигали, убивали. Поля стояли в запустении, торговля пришла в упадок, население было дезорганизовано отсутствием королевской власти и разгулом революционной пропаганды. Страну, освобожденную от посланцев Великой французской революции, ожидали собственные революционные потрясения.

Временная столица империи Рио-де-Жанейро

Переезд португальского двора в Бразилию создал уникальное положение. Столицей империи стал административный центр ее колонии.

Такого в мировой истории никогда не было. Стоит только представить себе перенос резиденции британских монархов в Бомбей, французских — в Алжир или испанских — в Мехико, и фантасмагоричность возникшего положения станет очевидной.

В Рио-де-Жанейро проживало менее 70 тысяч жителей. В одночасье их стало тысяч на 10 больше. Причем, прибывшие представляли собой высокопоставленных гостей, которые не могли ютиться где и как попало.

Найти свободное помещение было практически невозможно. С этой проблемой столкнулся первый российский посол граф Федор Пален, приехавший в Рио в июле 1812 года, четыре с лишним года спустя после переезда двора.

Город был двухэтажным, но никто не строил здания выше. Любые излишки тут же реквизировались властями. Двухэтажным был даже королевский дворец[164].

Тропический климат плохо подходил для европейцев. В первый же год пребывания там российского посла скончались 9 из 12 государственных советников.

Тем не менее приток иностранцев в Рио шел постоянно. Каждая крупная страна теперь держала здесь посольство. Главным среди дипломатов был британский посланник, имевший на Жоау VI сильнейшее влияние.

Появление тысяч богатых новых жителей породило новые традиции, обычаи, изменило этикет. Город разрастался, возводились новые дома, появился собственный банк, улучшалась инфраструктура, но цены и налоги тоже росли соответственно.

Перенос столицы кардинально изменил не только политическое, но и экономическое положение Бразилии. До прибытия двора колония была закрыта для иностранных торговцев. Теперь она торговала со всем миром. Сразу по прибытии Жоау VI подписал декрет об открытии бразильских портов для «дружественных наций».

В начале своего правления Мария I запретила создавать в Бразилии фабрики и развивать собственную промышленность, теперь это стало возможным. Из отсталой сельскохозяйственной провинции и кладовой драгоценных металлов и камней колония превращалась в нормальную страну.

Благодаря переносу столицы в Рио появились все институты, необходимые для суверенного государства. Создать их требовалось для функционирования империи, но впоследствии это сыграло с Португалией злую шутку. В Бразилии возникла и постепенно окрепла идея о независимости.

Глава VI Под знаменем конституции

Возвращение королевского двора из Бразилии и либеральная революция

Пребывание королевского двора в Рио-де-Жанейро растянулось почти на полтора десятилетия. Все это время управление метрополией было отдано на откуп британцам.

Португалия превратилась в английский плацдарм для действий против войск Наполеона в ходе Пиренейской войны, продолжавшейся с 1807 по 1814 год. После провала в 1811 году третьего вторжения наполеоновских войск военные действия переместились в Испанию.

Португальские части, разгромленные и деморализованные в самом начале военной кампании, подверглись реорганизации под руководством британского генерала Уильяма Карра Бересфорда[165]. После переподготовки они влились в состав Англо-португальской армии герцога Веллингтона, будущего триумфатора битвы при Ватерлоо, и продолжили участвовать в боевых действиях.

Жоау VI назначил Бересфорда главнокомандующим португальскими войсками. После окончания войны британский генерал продолжил командовать, став маршалом Португалии и герцогом де Элваш. Он превратился во всесильного военного коменданта страны, ее полновластного правителя.

Когда Бересфорду потребовались дополнительные полномочия, он отправился в Рио-де-Жанейро, где их получил. Жоау VI поддержал британского генерала в его стремлении жестко пресекать попытки неповиновения со стороны португальских подданных. Вернувшись в Лиссабон, Бересфорд мог править так, как считал нужным.

Чрезвычайные полномочия были нелишними. Пиренейская война стала одной из самых масштабных и кровопролитных в XIX столетии. Мировую военную науку она обогатила терминами «партизан» и «герилья», которые вошли во все языки и не требуют перевода. Партизанская война не позволила Наполеону установить господство над Испанией и Португалией и в решающей степени способствовала успеху Британского экспедиционного корпуса герцога Веллингтона[166]. Но сам полуостров затяжные и упорные боевые действия ввергли в пучину тяжелого экономического, социального и идеологического кризиса.

Одних только военных в Пиренейскую войну погибло свыше полумиллиона. Мирных жителей жернова истории перемололи не меньше. Сражения, марш-броски, грабежи, мародерство оставили после себя ужасающую разруху. И не только в городах и деревнях, но и в головах людей. Усталость от бесконечных лишений и страданий пошатнула веру в незыблемость и ценность вековых устоев и традиций. Испанцы и португальцы, начинавшие войну при абсолютной монархии, завершали ее в состоянии политической неопределенности.

Либеральные идеи, разнесенные по миру французской революцией, породили революционные движения не только в Европе. В 1810 году восстали испанские колонии в Америке. В 1812 году в испанском Кадисе собрались Кортесы, которые приняли первую в Европе либеральную конституцию, провозгласившую конституционную монархию.

Испанский король должен был строго следовать основному закону, не мог распустить парламент, мужчины получали право участвовать в выборах, объявлялась свобода личности, печати и предпринимательства. Вместе с тем гражданские права признавались только за теми, кто не имел примеси африканской крови, декларировалось главенство католической религии, а колонии оставались под властью Мадрида.

Не прошло и двух месяцев, как король отменил конституцию, арестовал лидеров либералов[167] и вернул Испанию к абсолютизму. Но процесс уже пошел. Окончательный слом феодальных порядков и установление буржуазного парламентского правления можно было отсрочить, но не остановить. В 1820 году либералы пришли в Испании к власти.

В Португалии, где внимательно следили за большим соседом, происходили похожие события. Шли они параллельно с Испанией, почти полностью совпадая по времени. Координации действий в едином направлении способствовал расцвет масонских лож, развившихся за время пребывания в пиренейских странах французских войск. В Португалии их члены активно агитировали против правительства и королевской семьи.

В 1815 году в Вене завершился международный конгресс, организованный по инициативе России, Австрии, Великобритании и Пруссии — победителей в войне с наполеоновской Францией. Участники конгресса урегулировали спорные вопросы, определили новые границы и сочли, что заложили основы прочного и длительного мира во всей Европе. Но Португалии окончание общеевропейского конфликта не принесло спокойствия.

В этот год на родину после длительного отсутствия вернулся генерал Гомеш Фрейре де Андраде. Его судьба достойна приключенческого романа. Он родился в Вене в семье португальского посланника и там же юношей вступил в масонскую ложу, в которой состоял вместе с композитором Вольфгангом Амадеем Моцартом.

Как офицер Фрейре участвовал в налете на Алжир в составе испано-португальской эскадры, воевал под знаменами князя Потемкина, дослужившись до полковника, за что получил от португальских коллег насмешливое прозвище «русский генерал». Затем он вместе с французами сражался против англичан, был заместителем командующего Португальского иностранного легиона во время похода в Россию наполеоновской армии.

По прибытии в Португалию, где заправляли британцы, Фрейре обвинили в предательстве и арестовали, но вскоре выпустили. Выйдя на свободу, он принял участие в заговоре недовольных правлением Бересфорда, которого называл «татарским генералом». Британский режим либерал Фрейре намеревался заменить на конституционную монархию.

С этой целью он активно общался не только со своими, но и с испанским «братьями». К тому времени Фрейре был избран гроссмейстером Великой восточной лузитанской ложи, где и до этого занимал видные позиции. Он стоял у истоков португальского масонства, которое всерьез началось с собрания в его доме в 1801 году[168].

В мае 1817 года Гомеша Фрейре де Андраде арестовали вместе с группой офицеров, обвинив в «заговоре с целью низвержения монархии». После судебного процесса 18 октября он был повешен у форта Сау-Жулиау-да-Барра, близ Лиссабона, хотя просил расстрела и считал, что как офицер имеет на это право. Казни подверглись еще 11 сообщников. Тела заговорщиков обезглавили и сожгли, а пепел развеяли над океаном[169].

До сих пор в Португалии Гомеша Фрейре де Андраде вспоминают как великого мученика за свободу и демократию. В 1930 году в его честь была выпущена банкнота достоинством в 100 эшкуду. Место казни 11 офицеров, повешенных на Площади Сантана, переименовано в Площадь Мучеников за Отечество.

Расправа над заговорщиками усилила антибританские настроения. Когда в 1820 году в Испании было восстановлено действие конституции 1812 года, успех либералов-соседей воодушевил их португальских единомышленников.

В январе 1818 года в Порту возник Синедрион. Тайную организацию назвали по образцу высшего судебного и религиозного органа, существовавшего у древних евреев, чьим решениям все должны были повиноваться. Во главе ее встал юрист-либерал Мануэл Фернандеш Томаш, который во время Пиренейской войны служил интендантом штаба Бересфорда, занимаясь поставками в армию продовольствия.

Цель организации была сформулирована как «наблюдение за событиями в Португалии и Испании и постепенное прощупывание тенденций и запросов общества». Ее члены, которых было не больше 13, встречались 22 числа каждого месяца, обсуждая прошедшие события и возможные действия.

На собраниях Мануэл Фернандеш Томаш твердил, что при существующем порядке вскоре должно вспыхнуть восстание и начнется анархия. В этих условиях его небольшая, сплоченная группа должна быть готова выступить на сцену и направить движение «во благо страны и свободы».

Не все члены организации были масонами, но Мануэл Фернандеш Томаш к ним принадлежал. С Синедрионом контактировали испанские «братья»: посол Хосе Мария до Пандо и полковник Барреро, которые пообещали поддержку своей страны[170].

Либеральная пропаганда против короля и правительства усиливалась. С каждым годом она встречала все более сочувственный отклик в сердцах людей. Португальцы недоумевали, почему королевская семья не возвращается из Бразилии, хотя наполеоновские войска давно изгнаны, почему страной продолжают управлять англичане.

Между тем в Бразилии жизнь шла своим чередом. В 1816 году умерла Мария I. Принц-регент, фактически правивший уже больше двух десятилетий, наконец-то был официально провозглашен королем Жоау VI.

Монарх был уже немолод. Вскоре ему предстояло отпраздновать полувековой юбилей. Бразильский климат Жоау тяготил. Он часто болел, страдал от рожистого воспаления на ногах. Тем не менее покидать Рио-де-Жанейро король не стремился.

В декабре 1815 года, во время визита генерала Бересфорда, было торжественно объявлено об образовании Объединенного королевства Португалии, Бразилии и Алгарве. Бразилия, получившая новый статус, должна была остаться постоянным местом пребывания двора. Объединенное королевство означало, что внимание монарха переключалось на Американский континент, а Португалия низводилась до уровня далекого европейского захолустья, безнадежной периферии.

Рио-де-Жанейро превращался в центр всемирной империи. Для этого у разросшегося города теперь было многое, что нужно столице цивилизованного государства: банк, биржа, пресса, архив, публичная библиотека, театр, морская и военная академии, ботанический сад.

Правда, колониальные привычки сохранялись. Например, когда члены королевской семьи проезжали по городу, их должны были приветствовать согласно статусу. Чернокожие рабы были обязаны падать ниц, свободным людям полагалось встать на колени, а иностранцам дозволялось всего лишь спешиться или выйти из кареты.

Были и другие, странные на взгляд приезжих, обычаи. Так, ежегодно проводилось по 13 торжественных аудиенций, в ходе которых приглашенные, в том числе члены дипкорпуса, отвешивали королевской семье постоянные поклоны, а когда уходили, пятились к двери, не переставая кланяться. Кроме того, король ежевечерне устраивал ритуал целования руки, в ходе которого ему рассказывали истории из своей жизни, передавали слухи и сплетни, обращались с просьбами. Жоау VI, обладавший замечательной памятью, знал всех в лицо, был в курсе личных дел каждого и ревностно следил за тем, кто и как часто приходил целовать ему руку. Делалось это не только из любви к лести и поклонению, но и по практическим соображениям. Каждодневные посещения короля затрудняли вечерние сборища заговорщиков[171].

Жоау VI с головой погрузился в бразильские дела. На юге в результате войны с Аргентиной Бразилия приросла территорией современного Уругвая.

Ведение вооруженных действий требовало денег и вынуждало повышать налоги, что совпало с засухой и вызвало недовольство владельцев плантаций. В 1817 году в Пернамбуку, где получили распространение либеральные идеи, вспыхнуло восстание. Было созвано Учредительное собрание, провозглашены разделение властей и свобода печати, образовано временное правительство. Рабство не было отменено, так как считалось необходимым при возделывании сахарного тростника и хлопка. Через два месяца посланные из Рио сухопутные войска и флот разгромили восставших. Их лидеры были повешены и четвертованы.

В марте 1820 года в Бразилию вновь прибыл генерал Бересфорд, который намеревался уговорить короля вернуться в страну. Тем временем в Португалии, воспользовавшись отсутствием британского правителя, приступил к действиям Синедрион. Он принял в свои ряды несколько офицеров и инициировал начало революции.

Ранним утром 24 августа 1820 года части гарнизона Порту вышли на площадь, построились, как для парада, отстояли службу, а затем дали залп из пушек, возвестив начало восстания. В тот же день революционеры сформировали Временную жунту (совет) верховного правительства королевства.

Жунта обнародовала «Манифест к португальцам», отредактированный главой Синедриона Мануэлом Фернандешем Томашем. В нем все беды возлагались на «преисполненную пороков» британскую администрацию, которая «в довершение всех бед» лишила португальский народ права жить вместе с «обожаемым государем», а надежды связывались с конституцией, «которая прочно закрепит права» монархии и народа. Жунта взяла на себя полномочия править от имени короля и созвать Учредительные кортесы для принятия основного закона королевства.

Либеральная революция получила поддержку военных, дворян, священнослужителей, других слоев населения и быстро распространилась на все регионы страны. Ее триумфу способствовали всеобщая ненависть к Бересфорду, отсутствие короля, экономические трудности, которые усугубились из-за открытия бразильских портов и конца португальской монополии на торговлю с крупнейшей колонией, пропаганда занесенных из Франции либеральных идей, испанский пример и поддержка.

15 сентября к революции присоединился Лиссабон, где была организована собственная Жунта. После переговоров с Порту была создана единая Временная жунта высшего правительства королевства, которая взяла на себя управление страной до принятия конституции.

17 октября бригантина «Провиденте» принесла в Рио-де-Жанейро известие о революции в Португалии. Королевские власти попытались не допустить распространения новости, но на следующий день с тем же известием в порт пришел английский фрегат.

Бересфорд отправился в Лиссабон с полномочиями, полученными от Жоау VI. Временная жунта отказалась признать их и даже не позволила британскому генералу высадиться на берег.

В декабре 1820 года по инструкции Временной жунты прошли выборы в Учредительные кортесы, которые начали работу в январе следующего года. Выборы проводились по сложной системе и не были прямыми. Сначала мужчины старше 25 лет, имевшие источник постоянного дохода, избирали представителей, которые в свою очередь выбирали депутатов от комарки (района). Те ехали в провинциальный центр и выбирали депутатов Учредительных кортесов от провинции из расчета один депутат на 30 тысяч населения.

Название нового органа было позаимствовано у средневековых сословных собраний, которые собирались с середины XIII по конец XVII века. Однако Учредительные Кортесы не были их возобновлением, а стали предтечей парламента.

В первую же неделю работы Кортесы избрали членов Регентского совета, призванного управлять страной от имени Жоау VI, тем самым завершив правление Временной жунты. Было отменено феодальное право, упразднен суд Инквизиции. Не прошло и трех месяцев, как 9 марта 1821 года были приняты «Основы Конституции».

Королю было предложено вернуться и присягнуть этому документу, но Жоау VI по своему обыкновению медлил. Между тем революционные настроения перекинулись и на Рио-де-Жанейро. В городе действовали тайные общества, распространялись антиправительственные памфлеты, множились слухи о грядущем восстании.

5 февраля 1821 года было принято решение послать в Лиссабон принца Педру, но королевский двор уже не контролировал обстановку. Через пять дней офицеры гарнизона города Салвадор сформировали Верховный военный совет, поддержавший португальскую революцию и призвавший принять конституцию по испанскому образцу. В ночь на 26 февраля части гарнизона Рио-де-Жанейро во главе с офицерами вышли из казарм и построились на площади у театра. От прибывшего к ним Педру военные потребовали конституции.

После совещания с королем принц вернулся на площадь и публично поклялся в верности конституции, которая будет введена в Португалии. Когда Жоау VI с семьей прибыл на площадь, народ ликовал. Люди выпрягли из королевской кареты лошадей и сами покатили ее назад к дворцу[172].

7 марта под давлением военных был издан декрет о возвращении Жоау VI в Лиссабон. В Бразилии в качестве принца-регента оставался Педру. Еще до того, как отец отплыл на родину, он стал предпринимать самостоятельные действия и пытаться править по-своему. После отбытия двора он развил бурную деятельность в попытке завоевать популярность у бразильцев, но в колонии продолжала царить напряженность.

26 апреля 1821 года эскадра из 10 судов вышла в Атлантический океан. Как и во время переезда двора в Бразилию, на ней находились несколько тысяч человек и тонны скарба. Как и в тот раз, португальский монарх плыл под охраной британского флота.

4 июля король присягнул «Основам Конституции». На их базе Учредительные Кортесы взялись за разработку полной версии документа, который был принят 23 сентября 1822 года. Испанская супруга монарха, Карлотта, давно находившаяся с супругом во враждебных отношениях, отказалась присягать основному закону страны.

Конституция 1822 года положила конец абсолютизму. Она отменяла привилегии духовенства и дворянства, провозглашала, что суверенитетом обладает нация, то есть совокупность всех португальцев в лице ее законно избранных представителей, вводила принцип разделения властей. Законодательной властью отныне обладали Кортесы, избираемые прямым голосованием, исполнительной — король и правительство, а судебную представляли независимые судьи.

Король по конституции превращался в представительскую фигуру. У него осталось только право вето, да и то — неокончательного. Он мог заблокировать законопроект, принятый Кортесами, но если законодатели подтверждали свое решение, был обязан его подписать. Кроме того, монарх не имел права распускать Кортесы.

При составлении конституции за образцы были взяты основные законы, принятые в 1812 году в Испании и в 1791 и 1795 годах во Франции. Либералы стремились включить в документ самые прогрессивные положения, чтобы поскорее покончить со Старой Португалией. Так называл царившие в стране феодальные порядки историк-либерал Алешандре Эркулану. Однако, как показали дальнейшие события, для консервативного общества конституция оказалась преждевременной. Ее настойчивое навязывание спровоцировало раскол и привело к многолетним гражданским войнам.

Об актуальности некоторых положений основного Закона можно судить хотя бы по безусловно прогрессивной норме введения прямого голосования на выборах в парламент. Согласно статье 34-й, в нем могли участвовать мужчины старше 25 лет, умевшие читать и писать. Помимо неграмотных, права избирать депутатов были лишены женщины, слуги и члены монашеских орденов. Но основная проблема заключалась даже не в изъятиях из правила, а в количестве годных для исполнения этого конституционного права мужчин. Точной статистики о доле грамотных в 1822 году не существует. Можно лишь с уверенностью утверждать, что она была существенно меньше, чем в 1878 году, когда читать и писать умели 17,6 процента населения, включая женщин, монахов и молодежь моложе 25 лет[173].

Неудачными оказались и попытки Учредительных кортесов закрепить колониальный статус Бразилии. За годы, которые двор провел в Рио-де-Жанейро, южноамериканская территория получила множество привилегий, возвысивших ее до положения королевства. Поступательно развивались ее экономика и торговля, зарождалась собственная культура, учреждались институты, необходимые для функционирования государства.

После отъезда Жоау VI в Бразилии нарастала тревога по поводу возможной отмены всех привилегий. Она была обоснованной. Учредительные кортесы отказались принимать в расчет интересы бразильцев. Они вновь закрыли порты для иностранных кораблей, разрешив торговлю только с метрополией, упразднили местные суды.

В декабре 1821 года в Рио получили декреты Кортесов, которые вновь низводили Бразилию до статуса обычной колонии. Более того, принц-регент Педру отзывался в Лиссабон, а в Рио-де-Жанейро направлялись дополнительные войска.

Бразильцы требовали от принца остаться, связывая с ним надежды на независимость. 9 января 1822 года Педру объявил, что не поедет в Португалию. Гарнизон Рио попытался заставить регента силой выполнить приказ Кортесов, но солдат метрополии оказалось слишком мало по сравнению с бразильскими защитниками принца. 16 января Педру сформировал правительство, которое возглавил уроженец страны.

В феврале португальский гарнизон был отправлен на родину. Ответ последовал уже в марте. К Рио подошла эскадра с полутора тысячами солдат на борту. Угроза обстрела из фортов отрезвила экспедицию. Часть военных перешла на сторону принца, остальные отправились назад.

1 августа 1822 года был опубликован манифест о провозглашении независимости. Этот документ не отвергал союз с Португалией. Окончательный разрыв наступил после новой порции решений Учредительных кортесов. В них Педру объявлялся временным главой исполнительной власти, право назначать правительство Лиссабон оставлял за собой, а сторонников независимости отдавал под португальский суд.

Известие о решениях Кортесов принц получил в Сан-Паулу, на берегу речушки Ипиранга. Озабоченный сохранением власти, он очутился там в ходе поездки по стране, которую предпринял для укрепления популярности и авторитета среди населения.

Бразильские историки утверждают, что, закончив читать послание, Педру обратился к сопровождающим с такой вдохновенной речью: «Друзья, португальские Кортесы хотят нас поработить и будут нас преследовать. Начиная с сегодняшнего дня, наши отношения разорваны. Никакие узы нас больше не связывают… Я клянусь своей кровью, своей честью, Господом Богом, что дам Бразилии свободу. Бразильцы, пусть нашим лозунгом отныне будет «Независимость или смерть!»[174]. В память о судьбоносном событии название реки упоминается уже в первой строчке бразильского гимна: «Раздался с тихих берегов Ипиранги/ Громогласный клич героического народа».

Призыв регента с энтузиазмом подхватили по всей стране. 12 октября Педру был провозглашен императором Бразилии, которая стала единственной монархией из всех американских государств.

В гарнизонах бывшей колонии оставалось несколько тысяч португальских солдат. С помощью британских наемников их сопротивление было сломлено к лету 1823 года. Осенью в Рио прибыли представители Жоау VI, но их немедленно отправили назад.

Несмотря на окончательно испортившиеся отношения с бывшей метрополией, Бразилия нуждалась в ней. Без их урегулирования новая страна не могла рассчитывать на дипломатическое признание в мире.

Помочь взялась Великобритания. При ее посредничестве в августе 1825 года с Португалией был подписан Договор о мире и союзе. По нему Бразилия обязалась выплатить Лиссабону 2 миллиона фунтов стерлингов отступных. Денег у нее не было, поэтому она взяла у англичан кредит. Но миллионы Португалии не достались. Они вообще не покинули Лондон, потому что пошли в счет уплаты португальского долга Британии.

После урегулирования отношений с метрополией началось дипломатическое признание новой страны. До конца года это сделали Великобритания, Франция и Австрия. Россия признала новую державу 27-й в декабре 1827 года.

Провозглашение независимости Бразилии стало всего лишь одной из череды бед, постигших Португалию после либеральной революции. С принятием конституции долгожданного спокойствия и просвещенного развития не наступило. С каждым годом страну продолжало лихорадить все сильнее.

Сначала политически активное общество разделилось на две партии. Сторонники традиционной абсолютной монархии получили название реалистов. Либералов, выступавших в защиту конституции, стали называть конституционалистами.

В дальнейшем либералы также разделились на несколько партий. Порой расколы становились явным проявлением скрытых от посторонних глаз противоречий и конфликтов, возникавших в масонской среде[175].

В Португалии начался период братоубийственных войн. В последующие десятилетия история страны изобилует ожесточенной, непримиримой, кровопролитной борьбой, которая велась под идеологическими лозунгами.

Гражданские войны либералов и абсолютистов

Первый серьезный протест против нового либерального режима случился еще до созыва Учредительных кортесов. 11 ноября 1820 года, в день Святого Мартина, приверженцы абсолютной монархии, среди которых были видные военачальники, предприняли попытку военного переворота, вошедшего в историю под названием Мартиньяда.

Либералы во главе с Мануэлом Фернандешем Томашем смогли быстро мобилизовать своих сторонников из числа военных, торговцев, масонов, журналистов. К 17 ноября мятеж был подавлен, а его участники уничтожены в общественном мнении как коварные заговорщики и враги народа. Мануэл Фернандеш Томаш, немедленной отставки которого добивались мятежники, укрепил свои позиции, а либеральный режим стал еще более радикальным[176].

В феврале 1823 года, после завершения работы Учредительных кортесов, в Траз-уж-Монтеш, на севере страны, вспыхнули волнения. Их возглавил граф де Амаранте. Он поклялся в верности королю Жоау VI и его супруге Карлоте, которую назвал «сильной женщиной», обвинил либералов в потере «самых богатых португальских владений в Америке и Индии» и провозгласил: «Смерть конституции и всем ее сектантам!» Мятеж был подавлен войсками, верными либеральному правительству.

В мае во время марша из Лиссабона на север взбунтовался пехотный полк. Событие произошло неподалеку от столицы, в городке Вила-Франка-де-Шира. Туда с эскадроном кавалерии прибыл инфант Мигел, младший брат императора Бразилии Педру. Войска устроили принцу восторженный прием и поддержали его призывы к реставрации абсолютной монархии.

«Португальцы, настало время сломать железное иго, под которым мы постыдно живем, — призывал Мигел. — Вместо первобытных прав, которые вам пообещали дать 24 августа 1820 года, вас довели до разорения. Король низведен до положения призрака… дворянство, которому вы обязаны вашей славой в землях Африки и морях Азии, низведено до ничтожного состояния… религия и ее служители превратились в объект насмешек и издевательств… Храбрые и блестящие португальцы, среди которых я нахожусь, как и я, готовы либо умереть, либо восстановить свободу и власть Его Величества… Граждане всех классов, приходите и помогайте делу религии, монархии и всех вас»[177].

Жоау VI, в отличие от своей испанской супруги Карлоты, присягнул конституции. Однако когда другой пехотный полк, расквартированный в столице, поддержал выступление в Вила-Франка-де-Шире, промаршировал перед дворцом и отсалютовал монарху, тот изменил свое мнение. Он съездил к инфанту Мигелу, который принял отца со всеми почестями.

В Лиссабон Жоау VI вернулся полновластным правителем и незамедлительно запустил механизм реставрации абсолютной монархии. Конституция 1822 года была приостановлена, Кортесы распущены, Мигел провозглашен главнокомандующим, видные либеральные политики отправились за границу в изгнание.

В честь успешного восстания, названного Вилафранкада, была отчеканена медаль. Но борьба абсолютистов и либералов только начиналась.

В апреле 1824 года Мигел возглавил новое выступление — Абриладу. В воззвании он призывал завершить начатое в предыдущий год в Вила-Франка-де-Шире и «покончить с вольными каменщиками», которые «вероломно замышляют поднять смертоносный серп над правящим Браганским Домом, чтобы его уничтожить»[178].

Воззвание последовало за раскрытием заговора, в котором приняли участие такие государственные деятели, как барон де Рендуфе, виконт де Санта Марта, герцог де Палмела. Принц обвинил их в симпатиях к либералам и заговоре против короля и подверг заточению.

За Мигела твердо стояла супруга короля Карлота. Что касается Жоау VI, то он, несмотря на ненависть, питаемую к королеве, поначалу также склонялся к тому, чтобы поддержать действия сына.

Дело принимало серьезный оборот с возможными международными последствиями. В события вмешались иностранные дипломаты. Французский посол барон Жан-Гийом де Нёвилль сумел пройти в королевский дворец, находившийся под охраной приверженцев Мигела, убедил Жоау VI вызвать сына, а того — отвести войска в казармы. Арестованные остались под стражей, но герцог де Палмела сумел бежать и укрыться на британском судне, что вновь обострило обстановку.

В мае дипломаты под предлогом прогулки вывезли Жоау VI на британский линейный корабль «Виндзор Кастл». Там его быстро склонили к тому, чтобы вызвать к себе сына и принять решительные меры.

Монарх уволил инфанта с поста главнокомандующего, приказал освободить заключенных, а на их место посадить сторонников Мигела. Инфант морем был выслан в изгнание во Францию, а оттуда депортирован в Вену. Карлоту заключили под арест в летнем королевском дворце в Келуше, близ столицы[179].

В начале марта 1826 года Жоау VI серьезно заболел. В краткий период просветления он назначил Регентский совет для управления страной на время, «пока будет длиться недомогание», а в случае смерти — до тех пор, пока «Провидение не укажет на законного наследника Короны». Во главе совета король поставил свою дочь Изабел Марию.

10 марта Жоау VI скончался. Врачам не удалось установить причину его смерти. Возникли слухи об отравлении. В качестве злоумышленников указывали как на либералов, так и на абсолютистов.

Большинство историков XIX и XX веков склонялись к тому, что утверждениям о насильственной смерти верить нельзя, однако в 2000 году версия подтвердилась. Анализ внутренних органов короля, проведенный в Высшем техническом институте Лиссабона, показал, что содержание в них мышьяка, бывшего в ту пору излюбленным средством отравления, превышает норму в 130 раз[180].

Имена заказчиков и исполнителей преступления по-прежнему остаются тайной. Причины быть недовольным Жоау VI были у всех. Король беспрестанно лавировал между противниками, не благоволил явно ни одной из политических группировок, редко проявлял твердую волю и никогда публично и четко не формулировал свои намерения.

Такой же осторожной тактики придерживался он и на международной арене. На его долю выпало быть правителем в один из самых сложных периодов в истории страны. От былого могущества Португальской Империи мало что осталось, особенно после потери Бразилии. Приходилось маневрировать и скрывать истинные замыслы. В стремлении обрести опору и уравновесить британское влияние монарх пытался заручиться поддержкой всех крупных держав, включая Россию. Среди наград он имел и российский Орден Святого Андрея Первозванного, кавалером которого вместе с сыном Мигелом стал в ноябре 1823 года[181]. Но санкт-петербургский двор был далеко, и Португалия в число его приоритетов не входила.

Жоау VI почил, так и не сообщив, кого считает своим «законным наследником». В который раз в португальской истории возникла серьезная проблема с продолжением династии.

Согласно традиции и решениям легендарных Кортесов в Ламегу, подтвержденных и узаконенных в 1641 году после восстановления независимости от Испании, наследником трона должен был считался старший сын усопшего короля. Но те же решения гласили, что «никогда не может наследовать это королевство ни один иностранный принц».

Старшим сыном Жоау VI был Педру, носивший титул императора Бразилии. Поскольку он являлся гражданином другой страны, многие склонялись к тому, что трон законно принадлежит второму по старшинству сыну — инфанту Мигелу. Сторонники инфанта доказывали, что, хотя Педру и был первородным сыном, он не имел права занимать португальский трон, так как, во-первых, возглавив сепаратистский бунт в Бразилии, преступил закон и виновен в тяжком преступлении — предательстве родины, а, во-вторых, приняв титул императора Бразилии, стал иностранцем.

Мигелисты ратовали за то, чтобы Педру был исключен из числа претендентов. Однако Регентский совет счел иначе. Он объявил законным королем Португалии бразильского императора.

Когда Педру известили о решении, он даровал Португалии Конституционную хартию[182]. Документ заменил конституцию 1822 года и был менее радикален.

В июле 1826 года хартию доставил в Лиссабон бывший британский посол в Португалии Чарльз Стюарт. В декабре для поддержки конституционного режима в португальскую столицу прибыла британская дивизия из 5 тысяч военнослужащих под командованием генерала Уильяма Генри Клинтона. Она покинула страну только в апреле 1828 года.

Бразильский император, ставший в Португалии королем Педру IV, даровал Конституционную хартию уже во второй раз. В 1824 году он поступил таким образом со своими подданными в Бразилии, распустив Учредительное собрание и введя в действие основной закон, разработанный со своими советниками. Педру шел по стопам французского короля Людовика XVIII, который даровал своей стране хартию в 1814 году, после вступления на престол в результате реставрации династии Бурбонов.

Как и конституция 1822 года, хартия предусматривала разделение властей, но их было уже не три, а четыре. Помимо привычных законодательной, исполнительной и судебной, появилась еще и регулирующая (модерирующая) власть. Ее осуществлял король, который царил над всеми и в любой момент имел право вмешаться в деятельность каждой из трех остальных ветвей.

Идея замысловатой политической конструкции принадлежала писателю и политическому деятелю времен Французской революции, бонапартизма и Реставрации Бенжамену Констану. Он доказывал, что королевская власть «нейтральна» и должна пользоваться своими прерогативами для того, чтобы прочие власти прислушивались друг к другу и действовали согласованно.

Тем самым, полагал Констан, будет исправлена ошибка создателей либеральных конституций, которые в стремлении гарантировать избавление граждан от злоупотреблений одной из властей возлагают заботу об этом на другую власть, не менее заинтересованную в преобладании. В результате свобода оказывается под угрозой и в конечном итоге гибнет.

Для поддержания гармонии Конституционная хартия предоставляла королю право окончательного вето при принятии законов. Он также мог созывать и переносить сессии парламента, распускать Палату депутатов, назначать и отправлять в отставку правительство, приостанавливать деятельность судей, объявлять амнистию. Кроме того, вместе с министрами монарх осуществлял исполнительную власть. При принятии важных решений королю помогал Государственный совет, членов которого теперь назначал он же, а не парламент.

Законодательная власть была представлена не одной, а двумя палатами. Палата депутатов избиралась на определенный срок, а Палата пэров назначалась королем из дворян и духовенства. Количество членов не ограничивалось, а становились ими пожизненно.

Выборы в Палату депутатов не были прямыми. Для избирателей, в число которых вновь не попали женщины, вводился не только возрастной, но и имущественный ценз. Стать ими могли мужчины с годовым доходом не менее 100 тысяч рейш. Для депутатов порог повышался до 400 тысяч рейш. Чтобы попасть в палату, надо было получить поддержку у провинциальных выборщиков, которых предварительно избирали на районных собраниях.

В области религии хартия установила умеренно либеральные нормы. С одной стороны, основной закон дозволял исповедовать любую конфессию, что само по себе было сотрясением основ, учитывая длинную историю войн с мусульманами в эпоху реконкишты и деятельность Святой инквизиции, почти три столетия неустанно выявлявшей отступников из числа иудеев и протестантов. С другой — государственной религией оставался католицизм. Португальцы, не относившие себя к католикам, не имели права возводить на территории страны храмы, а должны были молиться и следовать обрядам только частным образом, в домашних условиях.

Конституционная хартия, с небольшими перерывами, действовала до 1910 года, став самой долговечной португальской конституцией. При всей умеренности она была одним из самых либеральных основных законов своего времени, а Педру считался одним из самых прогрессивных государственных деятелей своего поколения. Не зря в 1822 году он стал гроссмейстером масонской ложи «Коммерция и искусство Золотого века», которая создавалась в Бразилии под эгидой Великой восточной ложи[183].

Рекордная продолжительность действия Конституционной хартии объясняется в первую очередь тем, что ее авторы сделали попытку сгладить и уравновесить взгляды и требования радикальных абсолютистов и либералов. Сторонники либералов были деятельны и громогласны, но немногочисленны, а сторонники абсолютной монархии в основном большой активностью не отличались, но составляли большинство. В этих условиях явный перекос в любую сторону порождал противостояние, в котором ни одна сторона уступать не желала.

Как отметил историк и общественный деятель XIX века Оливейра Мартиньш, якобинцы имели идеи, но не обладали страной, а традиционалисты обладали страной, но у них не было идей. Сторонники же хартии, по словам историка и литературоведа Антониу Жозе Сарайвы, позиционировали себя «между божественным правом королей и полным суверенитетом народов и поэтому были критически настроены как по отношению к чистому традиционализму, так и к непримиримому и революционному радикализму»[184].

Даровав хартию 29 апреля 1826 года, всего четыре дня спустя, 2 мая, Педру отрекся от престола в пользу своей дочери Марии да Глории. Он не хотел терять бразильскую корону. Его южноамериканские подданные не были готовы принять объединение с бывшей метрополией, от которой только что с таким трудом отделились.

От португальского трона Педру отказался с тем условием, что его брат Мигел присягнет Конституционной хартии и женится на своей племяннице. В ту пору Марии да Глории едва исполнилось семь лет, но инфанта, жаждавшего занять португальский трон, это обстоятельство смутить не могло.

Не стала препятствием для абсолютиста и необходимость публично присягнуть либеральной хартии. Он сделал это еще в Вене в присутствии австрийского двора. В Лиссабон Мигел прибыл в феврале 1828 года, где еще раз присягнул хартии. Исполнив условие, он стал регентом и женихом своей племянницы до достижения ею совершеннолетия.

Долго идиллия не продлилась. Португалия, уставшая от конфликтов и неурядиц, встретила Мигела восторженно. Люди надеялись, что новый государь положит конец распрям, объединит страну, выведет ее из глубокого политического и социально-экономического кризиса.

Мигел истолковал народный энтузиазм на свой счет. Регент решил стать единоличным правителем и вернуться к абсолютной монархии. В марте он распустил обе палаты парламента и созвал Три сословия королевства, чтобы высказаться по «важным пунктам португальского права».

В июне собрание, составленное по образцу древних Кортесов из представителей духовенства, знати и состоятельных незнатных людей, постановило, что «яснейшие и окончательные законы» не дают оснований включить Педру в число претендентов на португальскую корону. Оно объявило недействительной Конституционную хартию и провозгласило регента королем Мигелом I[185].

Краткий переходный период завершился. Началось бурное шестилетнее правление нового монарха.

Если Мигел полагал, что либералы смирятся с поражением или хотя бы их амбиции несколько сдуются под напором народного ликования, то он просчитался. На повестке дня опять замаячила либеральная революция.

Первым проявлением готовности противников абсолютизма пойти до конца стало убийство студентами-либералами двух преподавателей Коимбрского университета, которые направлялись в столицу поздравить регента Мигела с прибытием на родину. Преступление произошло в марте 1828 года.

В мае, когда намерения Мигела восстановить абсолютизм стали очевидны, выступление против него началось в Авейру под руководством ложи «Усадьба святых мучеников». Расквартированный там стрелковый батальон присягнул Педру IV и его дочери Марии да Глории и предпринял марш на Порту. Мятежники овладели городом, но в июле его отбили войска, верные Мигелу[186].

Руководители восстания отправились в эмиграцию в Испанию, Британию и на Азорские острова. На Азорах либералам удалось закрепиться. В октябре на острове Терсейра полторы сотни хорошо вооруженных и обученных либералов при поддержке артиллерии нанесли поражение легковооруженной милиции, в которой насчитывалось не менее трех тысяч сторонников Мигела I.

В декабре 1828 года на Терсейру прибыли португальские эмигранты из США. Вслед за ними на острове стали высаживаться другие сторонники Педру и конституции. Бразильский император начал оказывать Терсейре помощь.

Больше двух лет остров оставался единственной территорией Португалии, контролируемой либералами. На нем действовал назначенный императором Регентский совет во главе с герцогом де Палмелой. Он должен был исполнять обязанности до тех пор, пока Мария да Глория не станет королевой.

Бразильский монарх пребывал в раздвоенном состоянии. Физически он находился в Рио-де-Жанейро, где правил как император Педру I, а мысли его тем временем витали в Лиссабоне, где он был королем Педру IV.

Наконец в 1831 году монарх решился сделать окончательный выбор. Он отрекся от бразильской короны в пользу сына. Так как отпрыску не было и шести лет, отец назначил трех доверенных людей, на которых возложил управление страной и воспитание будущего правителя.

В апреле Педру на британском корабле отправился из Бразилии в Европу, где несколько месяцев вел переговоры об организации военной экспедиции, перемещаясь между Великобританией и Францией. В январе 1832 года во главе флотилии он взял курс на Азорские острова.

К тому времени его сторонники превратили Терсейру в плацдарм либеральных сил. Решающим стало сражение в августе 1829 года у Вила-да-Прая, где безуспешно пытался высадиться крупный десант сторонников Мигела I. После этого в либеральных изданиях остров стали называть «оплотом Свободы», а населенный пункт в честь знаменательной победы переименовали в Прая-да-Витория.

К прибытию Педру IV в руках либералов был уже весь архипелаг. Они рекрутировали в свои ряды и вооружили тысячи бойцов, немалая часть которых была иностранными наемниками и авантюристами из Великобритании, Франции, Испании, Германии, Польши…

По прибытии на Терсейру Педру IV упразднил Регентский совет, объявив себя регентом Марии да Глории, и назначил временное правительство королевства. Герцог де Палмела стал министром иностранных дел. Он отправился в Лондон, чтобы организовать дополнительную помощь для борьбы с Мигелом I.

В конце июня 1832 года эскадра Педру IV, состоявшая из 60 кораблей, среди которых были как большие фрегаты, так и маленькие вспомогательные суда, взяла курс на Португалию. На борту находились более 8,2 тысячи вооруженных людей, в том числе не менее 448 французов и 363 британцев[187]. Войско получило название «Освободительная армия».

В качестве добровольцев в военной экспедиции участвовали знаменитый литератор Алмейда Гаррет и видный историк Алешандре Эркулану. Они входили в так называемый Академический батальон. Командовал эскадрой британский адмирал Джордж Сарториус.

Сторонники Мигела I располагали десятками тысяч военнослужащих и вооруженных добровольцев, но большинство из них были расквартированы в столице. Между тем флотилия Педру IV направилась не в Лиссабон, а на север, в Порту.

Расчет строился на том, чтобы заполучить плацдарм, затем захватить северную часть страны и развернуть наступление на Лиссабон. Для претворения в жизнь этого плана «северная столица» подходила наилучшим образом. Буржуазия, особенно представители торгового капитала, имели в Порту большее влияние, чем в других городах.

Многие сочувствовали либералам и не жаловали абсолютистов. После переезда двора в Рио-де-Жанейро и открытия бразильских портов португальская торговля оказалась в трудном положении. Для Порту последствия были наиболее плачевными. Не случайно в 1820 году именно этот город стал колыбелью либеральной революции, а в дальнейшем там не раз вспыхивали бунты против возврата к абсолютной монархии.

Идея высадиться в Порту и разжечь огонь революции была не нова. Летом 1828 года группа эмигрантов-либералов во главе с герцогом де Палмела прибыла в город на британском корабле «Белфаст», но налет не удался. Революционеры спешно ретировались на корабль и ни с чем вернулись обратно в Англию.

На сей раз вторжение было гораздо более масштабным, лучше подготовленным и организованным. Когда многочисленные паруса флотилии Педру IV неожиданно возникли на горизонте, среди абсолютистов началась паника.

Гарнизон Порту был более многочисленным, чем силы Педру IV, но его командование не располагало данными о количестве нападавших и сочло за лучшее отступить. 8 июля 1832 года либералы высадились на пляже Минделу и заняли город, оставленный войсками абсолютистов.

Сторонники Мигела I вскоре осознали свою ошибку и попытались отбить Порту, но было поздно. Либералы, успевшие закрепиться и обустроить позиции, отразили атаку.

Началась осада, длившаяся больше года. Она изобиловала штурмами, вылазками, обстрелами. Массированные бомбардировки, жестокие разрушения, вспышки смертоносных болезней, большие потери не деморализовали горожан, а, напротив, сплотили и ожесточили в борьбе против абсолютистов. Педру IV делил тяготы и лишения осады вместе со всеми, участвуя в оборонительных работах наравне с солдатами.

С каждым месяцем надежды либералов на успех таяли. Первоначальные планы о завоевании севера и походе на Лиссабон представлялись теперь несбыточными. Абсолютисты сосредоточили вокруг Порту основные силы и взяли город в плотную осаду с суши и моря.

Победа Мигела I в «братской» войне казалась неминуемой, но летом 1833 года обстановка внезапно изменилась. В июне к Порту подошли подкрепления из Британии. Герцог де Палмела сумел заручиться в Лондоне деньгами, зафрахтовал корабли, набрал экипажи и десант.

Возглавлял флотилию боевой британский адмирал Чарльз Нейпир, отличившийся в Наполеоновских войнах. Он предложил отвлечь противника, отправив флотилию с десантом к Лиссабону и открыв новый фронт.

Военно-морская экспедиция дошла до самого юга страны, где 5 июля у мыса Сау-Висенте встретилась с флотом Мигела I. Бой завершился полной победой либералов, кораблями которых командовали британские офицеры.

После разгрома у Сау-Висенте флот абсолютистов перестал существовать. Теперь на море безраздельно господствовали либералы. Под прикрытием британской эскадры десант, высаженный в южной провинции Алгарве, быстрым маршем прошел до Лиссабона и в конце июля овладел столицей.

В августе 1833 Великобритания признала правительство Марии да Глории, которая после вступления на престол Мигела I покинула страну и проживала во Франции. В сентябре принцесса вернулась в Лиссабон на корабле.

Мигел I был вынужден снять осаду Порту, а королевский двор перенести в Сантарень. Долго он там не продержался. К этому времени обстановка стала принципиально другой не только на полях сражений, но и на международной арене.

В апреле 1834 года в Лондоне был подписан договор о Четверном альянсе между Великобританией, Францией, Испанией и Португалией, призванный установить на Пиренейском полуострове либеральные режимы. Португалия была представлена правительством Педру IV. Документ предусматривал в случае необходимости посылку иностранных войск на территорию Португалии, а также Испании, где тоже шла вооруженная борьба между абсолютистами и либералами.

Помимо британцев Чарльза Нейпира на территорию Португалии вступил 15-тысячный испанский экспедиционный корпус. 16 мая 1834 года войска абсолютистов потерпели решающее поражение в битве при Ассейсейре, неподалеку от Томара.

Мигел I с остатками войска отступил в Алентежу и 26 мая в Эвора-Монте, окруженный и лишенный средств к сопротивлению, был вынужден подписать капитуляцию. С этого дня он уже не был монархом.

Трон заняла его племянница и несостоявшаяся жена Мария да Глория, которой только что исполнилось 15 лет. Она стала королевой Марией II. Отмененная Мигелом Конституционная хартия 1826 года вновь вступила в силу.

Капитуляция предусматривала амнистию для сторонников Мигела, до конца жизни запрещала низложенному монарху вступать на землю Португалии и ее колоний, но гарантировала высокую пенсию. Воспользоваться либеральными щедротами Мигел не пожелал. Когда в июле 1834 года он прибыл в изгнание в Геную, то объявил подписанный документ «ничтожным и не имеющим силы», что автоматически означало снятие обязательств со стороны победителей, в том числе и финансовых. Не взял себе Мигел и фамильных драгоценностей. Перед отъездом он передал сокровища короны и свои личные на возрождение страны.

Бывший король поселился в Германии, где женился и прожил еще 32 года. Его семеро детей, которым Мария да Глория декретом под страхом смерти запретила возвращаться на родину, никогда не признавали это решение и считали себя законными наследниками португальского престола. Мария Антония, последняя дочь Мигела, скончалась в 1959 году в Люксембурге, не дожив нескольких месяцев до 97 лет.

После высылки Мигела I из страны его сторонники в Алгарве еще четыре года вели против либералов партизанские действия. Но это были затихающие арьергардные бои — локальное явление, не ставящее под сомнение итоги «братской» войны.

Мигел навсегда исчез из португальской политической повестки, но прожил гораздо дольше Педру. Триумфатор скончался от туберкулеза 24 сентября 1834 года в той же комнате королевского дворца в Келуше, где появился на свет. Когда он родился, Португалия еще не знала ни наполеоновских войн, ни английской оккупации, ни либеральных революций, а Бразилия была колонией, не помышлявшей о независимости.

Педру не прожил и 36 полных лет, но успел побывать на троне двух государств, расположенных на разных континентах в тысячах миль друг от друга. Всякий раз он становился правителем не по воле случая, а благодаря собственной инициативе, энергии и решимости во что бы то ни стало идти до конца. И в Европе, и в Южной Америке на его долю выпало быть участником стольких судьбоносных исторических событий, что любому правителю их с лихвой хватило бы на несколько долгих жизней.

Тело короля-императора упокоили в Пантеоне Браганской династии в Лиссабоне. В 1972 году его с почестями, приличествующими главе большого государства, перевезли в Бразилию и перезахоронили в Сан-Паулу в помпезном комплексе Монумента независимости. Что касается сердца Педру IV, то оно навсегда осталось в Порту, в часовне Церкви Богоматери Лапа, и хранится в урне, замкнутой на пять засовов. Оно было завещано монархом городу в знак признания за поддержку жителями его борьбы[188].

После победы над Мигелом I либералы выразили благодарность видному испанскому масону и финансисту, будущему премьер-министру соседней страны Хуану Альваресу Мендисабалю. Без его денег Педру и его соратники не сумели бы собрать и вооружить Освободительную армию[189].

Новые власти энергично взялись за преобразования. Вернее, их продолжили. Реформы начались сразу же после назначения на Азорских островах правительства, еще до того, как Педру IV высадился на пляже Минделу и пошел завоевывать континентальную часть страны.

Пост министра юстиции и финансов занял Жозе Шавиер Моузинью да Силвейра, который при Мигеле пострадал за свою принадлежность к масонам и даже отсидел две недели под арестом. Получив назначение в островное правительство Педру IV, министр начал выпускать декрет за декретом. Новые законы сыпались из него, как из рога изобилия. Они глубоко перепахали все юридическое поле страны, не оставив камня на камне от ее вековых устоев.

Моузинью да Силвейра торопился. Он хотел как можно скорее покончить со старой феодальной Португалией и заложить основы новой буржуазной страны. Для этого, полагал министр, прежде всего следовало поменять устаревшие, реакционные законы на современные и прогрессивные. За образец брались передовые страны, где требуемое законодательство уже было разработано, поэтому много времени на его написание не потребовалось.

Лихорадочное законотворчество нашло отражение в карикатуре, на которой министр буквально дымится от своей бурной деятельности. За девять месяцев он издал 44 декрета, кардинально поменявших правила игры во всех областях: политической, правовой, социальной, экономической.

Первым делом Моузинью да Силвейра упразднил форалы, майорат и церковную десятину. Тем самым было покончено со старыми феодальными и церковными привилегиями.

Вместо сложной и запутанной системы, постепенно сформировавшейся на протяжении всей истории государства и основанной на решениях и воле монархов, в одночасье вводилась четкая единообразная схема административного деления страны и управления ею. Теперь Португалия состояла из провинций, управляемых префектами, провинции подразделялись на комарки, которыми управляли супрефекты, а комарки в свою очередь состояли из районов, управляемых советами.

Судебная власть также приобрела четкую вертикаль. На низовом уровне приходов, то есть самых маленьких территориальных единиц, ее представляли мировые судьи. В районах заседали судьи ординарные. Выше, на уровне комарок, вершили правосудие старшие судьи. Оспорить приговоры предлагалось в трех кассационных судах. Пик пирамиды занимал Верховный трибунал юстиции.

Финансы министр тоже решительно реформировал. Он создал Казначейский трибунал и Совет общественного кредита, которые были призваны следить за правильным расходованием денег, предотвращать их разбазаривание и воровство.

В целом, Моузинью да Силвейра действовал вполне в духе времени. Португалии, прочно увязшей в тяжелейшем политическом, социальном и экономическом кризисе, срочно требовались обновление и модернизация. Прошла уже треть XIX века, а большая часть страны по-прежнему обитала в Средневековье. Однако декреты министра-прогрессиста, списанные с иностранных образцов, не учитывали реального положения дел.

Созданная Моузинью да Силвейрой логичная система, достойная века разума, просвещения, паровых машин и телеграфа, означала многократный рост госаппарата, то есть значительное увеличение государственных расходов. Для Португалии это было неподъемной задачей. Маленькая страна, ослабленная войнами, погруженная в разруху и в довершение бед потерявшая свою бразильскую сокровищницу, не имела возможности оплачивать даже текущие счета.

Выход либералы нашли простой и для них очевидный — экспроприировать собственность врага. Со времен маркиза де Помбала масоны смертельно враждовали с духовенством. Еще когда новая власть контролировала лишь Азорские острова, Моузинью да Силвейра закрыл там монастыри и конфисковал их имущество.

Утвердившись на континенте, либеральное правительство продолжило эксперимент в общенациональном масштабе. 28 мая 1834 года, через день после подписания Мигелом капитуляции в Эвора-Монте, министр юстиции Антониу де Агиар подписал декрет об упразднении мужских религиозных орденов, их учебных заведений, любых иных принадлежавших им учреждений и национализации их имущества[190].

«Их сохранение несовместимо с цивилизацией и веком света, а также с политической организацией, подходящей народам» — так министр объяснил необходимость своего декрета в докладе, представленном Педру IV.

В стране насчитывалось почти 600 монастырей. Некоторые были основаны еще во времена Вестготского королевства, за полтысячи лет до образования Португалии, но это не спасло их от закрытия, земли — от конфискации, а обитателей — от изгнания на все четыре стороны.

Не избежал печальной участи и знаменитый лиссабонский монастырь Ордена Иеронимитов, где находится усыпальница королей. Оказавшись на улице, священнослужители были вынуждены зарабатывать на пропитание. Чтобы выжить, монахи стали торговать своими знаниями и умениями. В 1837 году они продали рецепт сливочного десерта из слоеного теста владельцу фабрички по переработке сахарного тростника, приютившейся по соседству с монастырем.

Вифлеемские пирожные (Pasteis de Belem), названные в честь прихода, где расположен храм, стали неотъемлемой частью португальской кухни и туристического Лиссабона. Ежедневно историческое кафе продает тысячи порций монастырского лакомства, рецепт которого по-прежнему держится в строжайшей тайне.

Антониу де Агиар следовал в русле просвещенной политики Педру IV. Король-император с самого начала зарекомендовал себя противником духовенства. Он выслал из страны папского нунция, лишил священнослужителей привилегий и не возражал против экспроприации монастырского имущества.

Целью национализации либералы объявили возврат народу «национального достояния». Предполагалось, что в результате конфискации монастырского имущества не только пополнится казна, но и получит мощный импульс сельское хозяйство.

На деле получилось наоборот. Монашеские деньги исчезли в жерновах разбухшего государственного аппарата, не оставив заметного следа, а монастырские земли запустели. Формально их мог приобрести любой желающий. Но бедные крестьяне, нуждавшиеся в наделах и жаждавшие их обрабатывать, деньгами и связями не располагали, а богатые либералы и крупные компании, имевшие необходимые средства, земледелием заниматься не собирались.

Действия новых властей против духовенства не наполнили казну и не снизили социальную напряженность. Они сильно смахивали на месть победителей и именно таким образом воспринимались значительной частью населения, в основе своей оставшегося традиционным и консервативным. Министр Антониу де Агиар получил в народе кличку «убийца монахов».

Рациональная и стройная система Моузинью да Силвейры, опробованная на Азорах и примененная его преемниками в масштабах всей страны, не привела ко всеобщей гармонии, свободе, равенству и братству. На горизонте замаячили новые расколы, конфликты, бунты и перевороты.

Экономическое возрождение, казалось бы…

Триумф либералов не принес стране стабильности. Наоборот, хаос только усилился. «Если война обошлась нам дорого, то победа стала поистине разрушительной, — писал историк и общественный деятель второй половины XIX века Оливейра Мартиньш. — Борьба между старой и новой Португалией сменилась борьбой между либеральными партиями».

Порядки, установившиеся после гражданской войны, не радовали даже убежденных либералов из Академического корпуса, которые в ходе осады Порту беззаветно сражались за победу либеральной революции и пером, и шпагой. Вконец разочарованный писатель и историк Алешандре Эркулану, испробовав все способы воздействия на течение государственной жизни, удалился из столицы в имение, приобретенное в местности с говорящим названием Волчья долина.

Алмейда Гаррет сменил романтический пафос на едкий сарказм. Всевластие «новых баронов», купивших титулы за деньги и сменивших у руля государства старую аристократию, вызывало у него отвращение. «Десять лет господства баронов — и от агонизирующего тела нашей Португалии отлетел последний вздох духа», — сокрушался литератор. «Феодализм, способный породить лишь ужас в людях XIX века, начал вызывать у них восхищение, а монархизм, бывший унылым и презираемым, — сострадание и сочувствие», — с горечью констатировал Алмейда Гаррет.

Придя к власти, либералы раскололись на два враждебных течения. Консерваторы, к которым относили себя многие дворяне и представители духовенства, поддерживали Конституционную хартию. Радикалы, опиравшиеся на торговые круги, выступали за возвращение конституции 1822 года.

Поначалу в правительстве заседали консервативные «хартисты», но их правление не привело к экономическому оживлению, в котором так нуждалась истерзанная войнами и конфликтами страна. Народ по-прежнему прозябал в нищете, богатство в основном оставалось в руках немногих крупных землевладельцев.

Промышленности как таковой не существовало. Подписанный в 1810 году с Лондоном бессрочный Договор о торговле и мореплавании предоставил англичанам наивыгоднейшие условия для ввоза и продажи своих товаров. Конкурировать с британской индустрией было бессмысленно.

Радикалы видели выход в отмене хартии и возврате к идеалам революции 1820 года. Их решимость окрепла после того, как в августе 1836 года в Испании после серии бунтов и актов неповиновения военных под крики «Да здравствует конституция! Да здравствует Англия!» королева восстановила действие основного Закона, принятого в Кадисе в 1812 году.

В сентябре 1836 года в Лиссабон из Порту прибыли оппозиционные депутаты-радикалы во главе с адвокатом, гроссмейстером лож Севера Пассушем Мануэлом. Их как освободителей встретила ликующая толпа, разогретая и подготовленная газетами и памфлетами, которые активно распространялись в городе накануне.

События, вошедшие в историю как Сентябрьская революция, привели к смене власти. Решающим фактором стала поддержка депутатов «северной столицы» батальонами Национальной гвардии.

Бунтовщики потребовали от Марии II отправить в отставку правительство «хартистов» и восстановить конституцию 1822 года. После того, как королева лишилась поддержки военных, ей не оставалось ничего иного, как выполнить ультиматум. Новое правительство возглавил Пассуш Мануэл[191].

Первый «сентябристский» кабинет особое внимание уделил образованию, проведя реформы всех его уровней. Начальное образование стало бесплатным. Среднее теперь можно было получить в лицеях в районных центрах. Высшее приросло точными науками: в Лиссабоне и Порту появились Политехническая школа и Политехническая академия, а также медицинские школы. В этих двух крупнейших городах также были организованы академии изящных искусств[192].

«Сентябристы» продержались меньше года, да и то благодаря высадке в ноябре британского десанта, сорвавшего попытку переворота. Следующий 1837 год прошел в борьбе с «хартистами». Умеренное крыло либералов во главе с двумя маршалами подняло войска против радикалов. Выступление подавили, но радикалы лишились постов в правительстве.

В 1838 году «сентябристы» заключили соглашение с «хартистами». Была принята компромиссная конституция, вернувшая монарху право вето и восстановившая вторую, верхнюю палату парламента с условием ее формирования по итогам выборов. Участники «маршальского бунта» получили амнистию[193].

Принятие новой конституции не погасило страсти. Политические кризисы, мятежи, отставки и назначения следовали одно за другим, словно в калейдоскопе. С 1834 по 1842 год сменилось 13 правительств, большинство из которых были «сентябристскими». Тем временем, страна продолжала пребывать в кризисе, идеи радикалов теряли привлекательность, а популярность пропаганды «хартистов» росла.

В январе 1842 года поднял бунт гарнизон Порту. По отработанному за нескончаемый революционный период этикету это выразилось в коллективном заявлении. В нем военные отказали в поддержке правительству и высказались за восстановление Конституционной хартии. Возглавил очередной мятеж гроссмейстер Великой восточной лузитанской ложи Кошта Кабрал — бывший радикал, перешедший на умеренные позиции.

Войска двинулись из Порту на Лиссабон. Столичный гарнизон поддержал требования путчистов. В феврале Конституционная хартия была восстановлена монаршим декретом, а Кошта Кабрал стал всесильным министром внутренних дел и доверенным лицом королевы.

Новый либеральный лидер всегда отличался решительностью. Еще в 1838 году, будучи губернатором Лиссабона, он не остановился перед применением силы в ходе подавления выступления частей Национальной гвардии[194]. По оценкам, в «бойне на площади Россиу» погибли свыше ста человек.

Получив власть, он установил диктатуру, прозванную «кабрализмом». Опираясь на поддержку Марии II и парламентского большинства, Кошта Кабрал попытался стабилизировать обстановку и создать условия для устойчивого конституционного правления. Исправив некоторые крайности предшественников, он способствовал укоренению либерального режима, который пока отнюдь не гарантировал себе окончательной победы.

При Коште Кабрале был опубликован новый Административный кодекс и проведена централизация власти, реформирована Национальная гвардия, которая вызывала тревогу как постоянный источник нестабильности и мятежей, восстановлены отношения с Ватиканом, возвращена цензура. Он предпринял меры для развития системы образования и здравоохранения, поощрял строительство дорог, развернул общественные работы.

Полезные начинания поначалу встречали одобрение. Вскоре, однако, популярность министра покатилась вниз. Не осталось незамеченным его быстрое личное обогащение. Из скромного адвоката правитель превратился во владельца роскошного дворца, достойного монарха. Как на дрожжах росли доходы его брата и отца, порождая обвинения в кумовстве. Недовольство еще больше возросло, когда правительство повысило налоги.

Коште Кабралу первому из либералов удалось просидеть в министерском кабинете полный срок, но кресло под политиком шаталось все сильнее и сильнее. Чтобы упасть, достаточно было малейшего толчка или неловкого движения.

Роковой удар последовал с неожиданной стороны. Либералы привыкли к тому, что политическая борьба велась среди представителей элиты, а в качестве ведомых в ней могли участвовать образованные горожане и военные, но весной 1846 года на севере поднялись крестьяне. Внезапный взрыв народного гнева получил известность как Революция Марии да Фонте, так как на начальном этапе активную роль играли женщины.

Бедных жителей деревень встревожило не только повышение налогов, но и новый закон о призыве на военную службу, а особенно — начало проведения кадастровой оценки земельных участков и имущества. Среди крестьян сразу же поползли слухи, будто перепись затеяна неспроста, а для того, чтобы отнять у них последнее. В народе кадастровые списки окрестили «воровскими бумажонками».

Повод к выступлению вскоре представился. 21 марта 1846 года в селении неподалеку от Браги власти попытались не допустить погребения в церкви усопшей местной жительницы. Хоронить в храмах запрещал недавний декрет, изданный в целях улучшения санитарно-эпидемиологической обстановки. Крестьяне восприняли документ по-своему. Они сочли его происками столичных масонов-безбожников и отказывались погребать родственников, «словно скотину», на общественных кладбищах.

Несколько самых неугомонных женщин из похоронной процессии были арестованы. На их выручку явилась разъяренная толпа во главе с некоей Марией из прихода Фонте-Аркада и попыталась взять тюрьму штурмом.

За считаные дни Революция Марии да Фонте распространилась по всему северу. Тысячи крестьян, вооруженных вилами, серпами и мотыгами, громили усадьбы, открывали тюрьмы, уничтожали кадастровые списки.

Оседлать волну народного недовольства и возглавить восстание пытались и консерваторы, и радикалы. Ненависть к режиму Кошты Кабрала объединила таких непримиримых противников, как «сентябристы» и абсолютисты. Появились политические прокламации, стали возникать революционные советы.

Кошта Кабрал ответил на восстание в своем бескомпромиссном стиле. Он отменил конституционные гарантии и передал дела мятежников в ведение военного трибунала. «Это революция отличается от всех остальных, — признал политик. — Все остальные революции имели на знамени политический принцип, а эту делают люди с мешками за плечами и серпами в руках. Они разрушают фазенды, убивают, жгут собственность, грабят жителей».

Но восстание продолжало разрастаться и неумолимо приближалось к Лиссабону. В Сантарене был создан революционный совет. 17 мая Мария II в панике отправила правительство своего протеже Кошты Кабрала в отставку, и он спешно бежал во Францию.

Новое «сентябристское» правительство во главе с герцогом де Палмела сразу же поклялось уменьшить рекрутский набор и не повышать налоги. Оно также обязалось назначить новые выборы.

После этого Революция Марии да Фонте пошла на убыль, но политическая жизнь продолжала кипеть, не снижая градуса. В октябре Мария II по наущению Кошты Кабрала, перебравшегося из Франции в Мадрид, поближе к Лиссабону, распустила правительство герцога де Палмела. Новый кабинет возглавил не Кабрал, еще не сумевший вернуться на родину, а маршал Салданья, но оно полностью состояло из «хартистов».

Переворот с новой силой бросил в объятия друг друга «сентябристов» и остатки абсолютистов, которые продолжили восстание в провинции. В Порту появился Временный совет высшего правительства королевства, а представитель монарха был арестован и выслан из города.

Революция Марии да Фонте переросла в гражданскую войну, известную как Патулея. Происхождение слова не имеет одного объяснения. Некоторые полагают, что оно происходит от pata ao léu, то есть «босая нога», другие — от patola, то есть «придурок», а есть те, что считают, что оно берет начало от испанского patulea, то есть «сброд».

Патулея продолжалась восемь месяцев. Войска Временного совета в основном терпели поражения от королевской армии «хартистов», но продолжали сопротивление. Только 1 мая 1847 года в сражении при Алту-Визу, близ Лиссабона, с обеих сторон погибли свыше 600 человек[195].

Положить конец гражданской войне вновь удалось только после иностранного вмешательства. По просьбе Марии II Четверной альянс направил в Португалию британские и испанские войска. 29 июня в Грамиду, неподалеку от Порту, командующие интервенционистскими силами подписали с представителями Временного совета конвенцию[196].

Документ узаконил оккупацию Порту и расположенных вокруг укрепленных пунктов войсками альянса «до полного установления спокойствия». Португальским военным появляться в городе запрещалось до особого уведомления «союзных держав».

В 1849 году Кошта Кабрал вернулся в правительство, но ненадолго. 1 мая 1851 года маршал Салданья, почувствовавший вкус власти, возглавил военный переворот, который вернул ему пост председателя совета министров.

Внук маркиза де Помбала по материнской линии, маршал проявил себя как одна из ключевых фигур португальской истории XIX века. Политика была его главной страстью на протяжении большей части всей его 86-летней жизни. Он участвовал еще в Наполеоновских войнах, активно продвигал либеральную повестку, отвоевывая для Педру IV Азоры и континентальную часть страны, служил дипломатом, главным дворецким королевского дома, был пожалован в герцоги, был гроссмейстером лож Юга, кавалером российского ордена Белого Орла, свыше двух десятков раз занимал различные министерские посты и четырежды становился главой правительства.

Для Португалии, больше полувека бившейся в судорогах междоусобных конфликтов, 1851 год прошел под знаком единства и примирения. Ложи Севера и Юга объединились в Португальскую масонскую конфедерацию, а умеренные «хартисты» и радикальные «сентябристы» согласились вместе работать для вывода страны из кризиса. Сближению сторон способствовала и обстановка в Европе, где после провала революций 1848 года радикальные настроения сменились консервативными.

Движение, получившее название Regeneração, обычно переводится как Возрождение, что соответствует его направленности. Однако следует иметь в виду, что в португальском языке эпоха Возрождения называется Renascimento. Что касается regeneração, то это слово, переводится, прежде всего, как «регенерация», «восстановление». В данном случае, однако, оно употребляется в своем библейском значении — пакибытие. Иными словами, речь идет об обновлении всего сущего, о новом мире, который возникнет после Страшного суда, о Воскресении, о Царствии Божием, где будут жить праведники всех времен, которым Господь дарует второе рождение.

Оттенки имеют значение, потому что термин regeneração недвусмысленно указывает на источник возникновения идеи и участников движения. В Португалии он был в ходу у основателей масонства и либерального движения. Еще в начале XIX века они призывали к восстановлению утерянного страной престижа и величия, говорили о грядущей новой эре и называли этим словом свои ложи.

Возрождение-пакибытие началось с политического примирения. В 1852 году был принят Дополнительный акт к Конституционной хартии. Идя навстречу радикальным либералам, он, в частности, устанавливал прямые выборы депутатов, снижал имущественный ценз и отменял смертную казнь за политические преступления.

В стране возникла двухпартийная система. Периоды правления праволиберальной Партии Возрождения чередовались с периодами пребывания у власти леволиберальной Исторической партии.

В чистом виде период экономического Возрождения длился полтора десятка лет, хотя порожденные им импульсы продолжались и далее, до конца 1880-х. Его главным действующим лицом стал первый в истории королевства министр общественных работ инженер Фонтеш Перейра де Мелу. Он призывал покончить с отсталостью, перестать быть «европейской Африкой» и броситься в погоню за передовыми странами, ушедшими далеко вперед в развитии науки и промышленности.

Вера министра в новые технологии была безгранична. В 1865 году он заявил: «Конка — превыше дилижанса, локомотив — превыше конки, а превыше всего — прогресс»[197].

При Фонтеше Перейре де Мелу были построены больше 400 километров дорог, десятки мостов. В 1855 году между Лиссабоном и Порту стали курсировать почтовые дилижансы. На следующий год под руководством английских инженеров была завершена первая железная дорога, связавшая Лиссабон с Каррегаду. Пароходы стали совершать рейсы из столицы в Порту, а затем — на Азорские острова и Мадейру. Появились телеграфные линии. Был проложен подводный кабель между Лиссабоном, Азорскими островами и США. Обновлялась портовая инфраструктура.

Более разнообразной стала внешняя торговля, хотя она по-прежнему кабально зависела от экспорта вина и коры пробкового дуба. В феврале 1851 года был подписан Договор о торговле и мореплавании с Российской Империей, основанный «на принципах справедливости, взаимности и полного равенства торговых флагов обеих сторон»[198].

В области образования была продолжена реформа Пассуш Мануэла. Новые начальные школы и лицеи появились в каждом провинциальном центре. Были созданы промышленные, коммерческие и сельскохозяйственные училища. Трехлетнее образование было признано обязательным, хотя на деле таковым не стало.

После отставки в 1856 году Фонтеша Перейры де Мелу политика экономического Возрождения продолжилась. В 1863 было установлено железнодорожное сообщения с Мадридом, а в 1887 году — с Парижем. Годом ранее в Порту появился металлический мост, названный в честь Луиша I и возведенный по проекту ученика французского инженера Гюстава Эйфеля.

Поначалу не сильно сказывалась на общем направлении социально-экономической политики и смена монархов. Мария II скончалась в 1853 году. На трон взошел ее старший сын 16-летний Педру V, который умер бездетным в 1861 году от тифозной лихорадки. Престол перешел к его брату Луишу I, правившему до 1889 года.

При Педру V школьная реформа дошла до гуманитарных наук. В 1858 году король за свой счет учредил фонд, чьи доходы перечислялись на создание курсов истории и литературы. Были заложены основы Высших филологических курсов, к которым впоследствии прибавились кафедры истории и философии, что в конечном счете привело к появлению Филологического факультета столичного университета.

При Луише I в 1867 году был опубликован новый Уголовный кодекс. Он отменил смертную казнь для всех типов преступлений. В 1869 году король окончательно отменил рабство во всех колониях.

Что касается политики экономического Возрождения, то фактически она была свернута после того, как в январе 1868 года в Лиссабоне и Порту вспыхнули бунты, получившие название в соответствии с месяцем — Жанейринья[199]. Их участники протестовали против повышения налогов, предпринятого в надежде снизить непомерно разросшийся дефицит бюджета и сократить государственный долг.

Январские выступления открыли новую череду политической нестабильности, в которой поучаствовал даже 80-летний маршал Салданья. В 1870 году он попытался совершить очередной переворот. В результате кризиса возникла Реформистская партия, отколовшаяся от Исторической партии и нарушившаяся установившееся было политическое равновесие.

В сентябре 1871 правительство возглавил Фонтеш Перейра де Мелу, который попробовал продолжить политику экономического Возрождения и исправить урон, нанесенный Жанейриньей. С небольшим перерывом он руководил кабинетом до июня 1879 года, а затем был председателем правительства в 1881–1886 годах.

За время правления Фонтеша Перейры де Мелу страна приобрела зачатки современной промышленности, модернизировала дорожную и портовую инфраструктуру, начала использовать новые виды транспорта и связи. Вместе с тем сельское хозяйство оставалось отсталым, население — неграмотным (в 1890 году читать и писать умели меньше четверти португальцев), а количество выезжающих за рубеж в поисках лучшей доли неуклонно росло, превысив в конце столетия 30 тысяч человек в год. При этом общая численность жителей составляла 5 миллионов.

Португальская культура прошла в XIX веке не менее извилистый путь, чем политика, и была тесно с нею связана. В 1820-е годы в литературе возник романтизм, который оставался основным течением вплоть до конца 1860-х.

К нему принадлежали активные участники борьбы с абсолютной монархией Алмейда Гаррет и Алешандре Эркулану. Первый писал не только прозу, но и стихи, и пьесы, а второй также был историком, создавшим четырехтомную историю страны. В ней впервые в Португалии был применен научный подход к изучению прошлого и изложению событий. В творческом плане к ним примыкал Камилу Каштелу Бранку, чьи бесчисленные романы и повести, изобилующие неожиданными поворотами и душераздирающими страстями, пользуются вниманием читателей до сих пор.

Романтиков сменило «поколение 70-х», отразившее появление новых идей, технологий и отношений и поднявшее на щит иронию. Наибольшую популярность обрел писатель и дипломат Эса де Кейро́ш, романы которого «Семейство Майя» и «Преступление падре Амару» переведены на многие языки и стали мировой классикой, а роман «Реликвия» послужил одним из источников вдохновения для написания Булгаковым «Мастера и Маргариты».

Но, пожалуй, самым ярким культурным явлением века стало фаду. Этот музыкальный жанр, превратившийся в визитную карточку Португалии, звуковое выражение души ее народа, противопоставил эпохе перманентных конфликтов, кризисов и войн задушевность, соединенную со своеобразной экспрессией.

Корни фаду ищут в средневековых песнях трубадуров, в древних песнях о любви и друге, но правда состоит в том, что название жанра появилось лишь в XIX веке и возникло оно в бедных лиссабонских районах Алфама и Моурария. Его первой «звездой» стала цыганка Мария Севера — женщина легкого поведения, в которую влюбился граф, познакомившей с ее искусством высший свет. История легендарной исполнительницы, не дожившей до 30 лет и скончавшейся в 1846 году, легла в основу пьесы и созданного на ее основе романа Жулиу Данташа «Севера». В 1931 году режиссер Лейтау де Барруш экранизировал произведение, открыв эру португальского звукового кино.

Очевидно, в самой атмосфере страны, ее воздухе есть нечто, что затрагивает в душе какие-то особые, нежные, ностальгические струны. В 1965 году музыкант группы «Битлз» Пол Маккартни, находясь в Португалии на отдыхе, быстро дописал месяцами не дававшую ему покоя и никак не получавшуюся песню. Вышла едва ли не самая его проникновенная, лирическая и не очень характерная для группы баллада «Вчера» (Yesterday).

Квинтэссенция фаду, иногда называемого португальским блюзом, — особое чувство светлой печали, неизбывной, но небезнадежной кручины, обозначаемой словом «саудаде», аналогов которому в других языках не найдено.

Чувство, называемое саудаде, характеризуется противоречивой двойственностью: это боль по поводу отсутствия и удовольствие от присутствия в памяти. Это нахождение в двух временах и двух местах одновременно, что также можно объяснить как нежелание выбирать; это нежелание полностью принять настоящее и нежелание признать прошлое прошедшим. С точки зрения действия — это одновременное нажатие на газ и на тормоз, если вообще возможно использование механических образов для объяснения столь тонкой материи. В любом случае это чувство запутанное, неоднородное, кисло-сладкое, плохо сочетающееся с действием и внесшее немалый вклад в то, что португальская индивидуальность предстает перед иностранным наблюдателем как нечто парадоксальное и сбивающее с толку[200].

Для сложносочиненной печали и кисло-сладкой кручины португальский XIX век предоставил материала в избытке. Все столетие страна корчилась во внутренних и международных конфликтах, а в промежутках изо всех сил ползла в направлении восходящего над цивилизованным миром солнца Прогресса. И при этом оставалась на месте, если поверить пройденное ею расстояние объективной статистикой.

Португалия не смогла преодолеть разрыв с передовыми государствами, а ее астрономический внешний долг, увеличившийся во второй половине века почти в 15 раз, привел в 1892 году к государственному дефолту. Финансовый коллапс наложился на политический кризис, порожденный конфликтом с Великобританией из-за африканских владений.

Розовая карта черной Африки и британский ультиматум

С потерей Бразилии испарилась значительная часть привычных доходов короны и ее подданных. Страна прочно увязала в долгах. Надежда оставалась разве что на освоение африканских колоний, но для этого не хватало ни людских, ни денежных ресурсов.

«Спасет ли нас в XIX веке Ангола, как в веке XVIII нас спасла Бразилия? Улыбнется ли нам эта удача прежде, чем мы умрем голодной смертью? Придет ли она до того, как нас вконец одолеют серьезные проблемы внешнего порядка?» — патетически вопрошал Оливейра Мартиньш[201].

Вопросы были в значительной мере риторическими. Бездонную бразильскую сокровищницу не могло заменить ничто. Но у Португалии не оставалось другого выхода, кроме развития африканских территорий. Необходимо было сохранить хотя бы их, тем более что соперники не дремали.

Гражданские войны и конфликты между либеральными течениями пагубно отразились на управлении колониями. Их администрация постоянно менялась, следуя за сменой правящих партий. Упразднение религиозных орденов лишило колонистов мощной идеологической и практической поддержки, привело к усилению антиколониальных настроений среди покоренных народов.

Казалось, что португальские территории в Африке ждет судьба индийских, но на Черном континенте империи удалось выправить положение. В 1836 году маркиз де Са-да-Бандейра, заняв пост министра внутренних дел, сумел не допустить дальнейшего развала колониальной системы. В письме Марии II он защищал необходимость «поощрения колонизации Африки европейцами» «Их предприимчивость и капитал позволят нам уже через несколько лет получить преимущества, которыми мы обладали прежде», — подчеркивал министр[202].

Маркиз создал Министерство по делам заморских территорий, поощрял организацию компаний для эксплуатации полезных ископаемых. Он удержал от отъезда европейских колонистов, раздавая земли и установив премии за лучшие результаты в выращивании сельскохозяйственных культур.

В 1851 году маркиз де Са-да-Бандейра стал президентом Совета заморских территорий. Он организовал Миссионерский колледж и наладил регулярное морское сообщение между метрополией и Луандой.

Несмотря на все эти меры, реальная отдача от африканских колоний была мизерной. В 1830-е годы их доля в португальской торговле составляла меньше процента. Даже в 1850-е годы она не превышала трех процентов, в то время как с независимой Бразилией достигала 15 %[203].

Тем не менее маркизу удалось главное. Он переломил равнодушие к африканским владениям, царившее в либеральной среде метрополии, и заставил обратить на них внимание.

В Африке, как и в Бразилии, Португалия долгое время довольствовалась освоением узкой прибрежной полосы. В Анголе она заканчивалась неподалеку от Луанды. Только во второй четверти XIX века колонизаторы продвинулись в центральные районы, достигнув современной провинции Уила, а на юге вышли к Мосамедешу.

Хозяйственное освоение заморских территорий активизировалось с началом периода Возрождения. В Анголе выросла площадь хлопковых плантаций, на Сан-Томе развивалось производство кофе. Между метрополией и колониями были налажены регулярные морские рейсы, а к Западной Африке проложен подводный кабель. В 1880-е в Мозамбике и Анголе появились первые железные дороги.

Попутно шло изучение новых территорий. Проводились ботанические исследования. Началось проникновение во внутренние районы. Так, торговец Антониу да Силва Порту обосновался в центральной ангольской провинции Бие и пытался пройти как можно дальше на восток.

В 1877 году была организована экспедиция под руководством армейского майора Алешандре де Серпа Пинту, перед которой ставилась цель исследовать территории между Анголой и Мозамбиком. Для этого надо было пересечь весь континент с запада на восток.

Задача была выполнена. Серпа Пинту из Луанды добрался до Бие, затем достиг истоков рек Кванза и Замбези. По Замбези он спустился до водопада Виктория, который ныне находится на границе Замбии и Зимбабве, пересек Трансвааль, расположенный на территории современной ЮАР, и в 1879 году прибыл в Мозамбик.

В 1884–1885 годах путешествие с западного до восточного побережья Африки совершили офицеры военно-морского флота Эрменежилду Капелу и Роберт Ивенс. Они пересекли провинцию Уила, прошли по неисследованным землям и достигли мозамбикской провинции Келимане.

В том же 1884 году Серпа Пинту и Аугушту Кардозу из Мозамбика отправились к озеру Ньяса. По пути Серпа Пинту заболел, но Кардозу продолжил путешествие, водрузил на берегу озера флаг своей страны и подписал договор с местными вождями о переходе под защиту португальской короны.

Предпринимались и другие подобные экспедиции. В изучении внутренних районов Мозамбика отличились Пайва де Андраде и Антониу Мария Кардозу, в Анголе — Энрике де Карвалью.

Помимо исследовательских, не было недостатка и в завоевательных походах. В Анголе без боя не сдавалось местное население в Бие и Кубанго, в Мозамбике сопротивлялись макололо и нгони.

Португальцам приходилось спешить. За Черный континент развернулась отчаянная схватка между крупными хищниками. Свои территории быстро расширяли Великобритания, Франция, Германия, Бельгия, Италия. Каждая держава стремилась создать сплошной пояс из колоний.

Цель Лиссабона состояла в том же: создать колониальную империю на юге Африки, простирающуюся от Атлантического океана до Индийского[204]. Только такая огромная по территории и потенциально богатая полезными ископаемыми колония могла хотя бы в какой-то степени заменить Бразилию.

В 1884–1885 годах представители колониальных держав больше трех месяцев заседали в Берлине под председательством канцлера Бисмарка. Международная конференция была призвана разрешить противоречия, накопившиеся между ними в Африке.

Помимо признания уже свершившихся колониальных захватов и решения конкретных вопросов, на ней был провозглашен принцип «эффективной оккупации». Он означал, что право на владение территорией имеют только те страны, которые реально их осваивают, а не просто помечают флагами или пограничными столбами.

С «эффективной оккупацией» внутренних районов у Португалии дела обстояли неважно. Хуже того, ее планы вошли в противоречие с намерениями Великобритании соединить свои северные и южные владения. Сплошная португальская территория от Анголы до Мозамбика не позволяла это сделать.

Тягаться с Лондоном было бесполезно, поэтому Португалия попыталась сыграть на противоречиях англичан с другими крупными державами. В 1886 году Лиссабон заключил два соглашения по Африке: в мае — с Францией, а в декабре — с Германией.

К документам прилагалась карта, на которой португальские владения были закрашены розовым цветом, поэтому ее стали называть «розовой картой». Помимо Анголы и Мозамбика, розовая территория включала почти всю современную Зимбабве, а также большую часть Замбии и Малави.

В августе 1887 года британское правительство заявило Португалии протест, указав, что спорные территории «оккупированы недостаточными силами для того, чтобы поддерживать порядок, обеспечивать защиту иностранцев и контролировать аборигенов». Демарш лишь подхлестнул Лиссабон в его намерениях как можно быстрее освоить спорные районы и закрепить их за собой.

11 января 1890 года Великобритания выдвинула ультиматум, предложив Португалии «немедленно телеграфом» направить губернатору Мозамбика инструкции для вывода своих представителей с территорий между Анголой и Мозамбиком. В случае неповиновения Лондон пригрозил отозвать посла и прибегнуть к силе. Ультиматум требовал «удовлетворительного ответа» до вечера того же дня.

Лиссабон, поставленный перед угрозой войны, исполнил все требования и эвакуировал своих людей со спорных территорий. Германия и Франция наблюдали за конфликтом двух давних союзников, не вмешиваясь. Лондон же в очередной раз доказал, что, когда дело касается его интересов, все остальное отступает на второй план.

Португалия — самостоятельное, суверенное государство, но фактически в течение более 200 лет, со времени Войны за испанское наследство (1701–1714), она находится под протекторатом Англии. Англия защищала ее и ее колониальные владения ради укрепления своей позиции в борьбе со своими противниками — Испанией, Францией. Англия получала в обмен торговые выгоды, лучшие условия для вывоза товаров и особенно для вывоза капитала в Португалию и ее колонии, возможность пользоваться гаванями и островами Португалии, ее кабелями и пр[205].

Все, что в этих условиях могли позволить себе португальцы — выразить символический протест. Молодой король Карлуш I, коронация которого состоялась только что, 28 декабря 1889 года, возмущенный вероломством главного союзника, в сердцах вернул Британии ее Орден Подвязки. В Лиссабоне разгневанная толпа штурмовала английское консульство. Композитор Алфреду Кейл сочинил на слова Энрике Лопеша де Мендосы песню «Португеза», припев которой гласил:

Песня, как во Франции «Марсельеза», стала национальным гимном и продолжает быть им до сих пор. Правда, теперь вместо британцев португальцам предлагается маршировать «против пушек — вперед, вперед».

Британский ультиматум в ответ на португальскую «розовую карту» послужил спусковым механизмом, вызвавшим череду событий, которая привела к тяжелейшем кризису. Эвакуацией со спорных территорий, которые вскоре стали британскими колониями, Северная, Южная Родезия и Ньясаленд, дело не ограничилось.

Правительство пало немедленно, но униженное национальное сознание смена кабинета не удовлетворила. Кризис породил как монархическое движение за установление диктатуры, так и активизацию антимонархических группировок.

К консервативному националистическому течению принадлежало «поколение 95». Оно состояло в основном из представителей администрации колоний и офицеров, воевавших в Африке. Его неформальным лидером и знаменем был офицер Моузинью де Албукерке, подавивший в Мозамбике крупное восстание Гунгуньяны — последнего правителя африканского государства Газа. Албукерке считали героем не только в Мозамбике и Португалии, но и во многих европейских странах.

«Поколение 95» выступало за более активное освоение африканских колоний, их целенаправленную эксплуатацию, доказывая, что это поможет развитию Португалии и превращению ее в одну из ведущих мировых держав. В метрополии его участники ратовали за введение жесткого режима. Моузинью предложил королю Карлушу I распустить парламент и установить военную диктатуру. Получив отказ и оказавшись в центре придворных интриг, в январе 1902 года он покончил жизнь самоубийством.

Трагедия всколыхнула страну. Ее использовали в своих целях пропагандисты различных течений, в том числе и антимонархических, прямо противоположных «поколению 95».

Среди самых активных критиков монархии были республиканцы. Они с самого начала обращали взоры на самый верх. Их политические агитаторы с каждым годом все смелее обвиняли короля и возлагали ответственность за любые беды на монархический строй в целом.

Республиканские настроения начали зарождаться в стране еще в период революции 1820 года, но заметно не проявлялись. В 1876 году возникла Республиканская партия, но популярностью она не пользовалась. На выборах ей никогда не удавалось провести больше двух депутатов.

Республиканцы, у истоков которых стояли левые либералы и масоны, считали смену формы правления панацеей от всех бед. Характерно высказывание португальского поэта-классика из «поколения 70-х» Антеро де Кинтала: «Республиканскими являются мышление и наука, поскольку созидательный гений существует в условиях свободы, а только Республика может быть по-настоящему свободной. Республиканскими являются труд и промышленность, поскольку созидательная деятельность жаждет безопасности и стабильности, а только Республика устойчива и безопасна… Республика есть в государстве, свободе, промышленности, производстве, труде, безопасности, нации, силе и независимости. Для всех — богатство. Для всех — равенство. Для всех — свет»[206].

Опираясь на мысль о том, что республиканским является все хорошее и талантливое, противники монархии ставили на службу своим идеям никак на первый взгляд не связанные с ней мероприятия. Так, в 1880 году им удалось превратить в пропагандистское шоу празднование 300-летия со дня смерти поэта Луиша де Камоэнса, устроив аллегорическое шествие.

На республиканские идеи работал популярный персонаж Зе Повинью, созданный карикатуристом Рафаэлом Бордалу Пиньейру. Человечек, окрещенный просторечным вариантом имени Жозе и фамилией, звучащей в переводе как «народец», олицетворял собой простого португальца, на котором беззастенчиво наживаются власть имущие. Образ доверчивого, покорного, апатичного, забитого представителя трудового народа постепенно эволюционировал и превратился в символ сопротивления монархическому режиму. Классический вариант Зе Повинью, выпускавшийся в виде керамической статуэтки, показывал властям характерный жест со сжатым кулаком и грозил: «На, получи!»

Политический вес партия стала набирать после британского ультиматума. На волне недовольства капитуляцией республиканцы занялись пропагандой против Карлуша I и монархии. Они проводили митинги, издавали хлесткие газеты и памфлеты, готовили заговоры.

31 января 1891 года в Порту произошел военный мятеж. В основном в нем приняли участие солдаты и сержанты. Они захватили здание муниципального совета, с балкона которого адвокат и политик Алвеш да Вейга провозгласил республику.

Мятеж быстро подавили верные королю войска. Его руководителей приговорили к ссылке в Африку на срок от полутора до 15 лет. Первая попытка свергнуть монархию не удалась, но республиканцы не собирались останавливаться.

Карбонарии против диктатуры Франку и монархии

За британским ультиматумом и республиканским мятежом в Порту в 1892 году последовал государственный дефолт. Известие вызвало панику у населения. Люди ломились в банки, пытаясь спасти сбережения, компании массово разорялись.

В 1902 году история повторилась. Страна вновь стала банкротом. Недоверие к власти росло так же неумолимо, как государственный долг.

Каждый кризис, каждый провал играл на руку республиканцам, которые у власти еще не были и ни за что нести ответственность не могли. Шаг за шагом Республиканская партия наращивала влияние и превращалась в крупную политическую силу.

«Быть республиканцем в 1890, 1900 или 1910 году означало быть против монархии, против церкви и иезуитов, политической коррупции и монархических партий… Общей тенденцией было вкладывать в слово Республика нечто харизматическое и мистическое и верить, что достаточно ее провозгласить, чтобы освободить страну от любой несправедливости и всевозможного зла», — описывает сложившуюся после ультиматума обстановку современный историк Оливейра Маркеш[207].

Против Карлуша I играло решительно все, даже его таланты. Король серьезно увлекался изучением подводного мира, плавал на яхте, которую назвал в честь супруги «Амелией», и основал в Лиссабоне один из старейших в мире океанариев. Он прекрасно рисовал, совмещая это занятие с любовью к орнитологии, а его исследования керамики получили международное признание. Монарх с энтузиазмом занимался сельским хозяйством. На его землях производилось превосходное вино, оливки, пробка, на его фермах разводили элитных быков и лошадей.

Если бы Португалия имела такого короля в тучные годы, народ бы им гордился, восхваляя на все лады. В условиях нескончаемой череды напастей каждое монаршее достижение воспринималось с издевкой и осуждением. Так, яхта и океанарий использовались республиканской пропагандой в качестве неопровержимого доказательства безумного расточительства королевской семьи, пример попирающего все моральные нормы пира во время чумы и наплевательского отношения к народным чаяниям.

Вслед за верой в монарха рушилась привычная двухпартийная политическая система, худо-бедно обеспечивавшая стабильность в предыдущие полвека. Традиционные либеральные организации, в том числе Партия Возрождения, раскололись. Из нее вышел бывший министр финансов и общественных работ Жоау Франку, который основал новую организацию — Либеральную партию Возрождения.

В 1906 году Карлуш I назначил Жоау Франку главой правительства. Новый премьер попробовал провести в парламенте программу необходимых стране реформ, но республиканцы и оппозиционные монархисты устроили ему обструкцию. Карлуш I распустил обе палаты и предоставил Жоау Франку диктаторские полномочия.

Решительный шаг запоздал. Франкистская диктатура, пытавшаяся предотвратить сползание Португалии в хаос, предпринявшая полезные реформы в области образования и экономики, уже не могла спасти ни страну, ни монархию.

В январе 1908 года республиканцы организовали акции в Лиссабоне и других городах. Выступления были подавлены, оппозиционные газеты — закрыты, муниципальные советы — распущены.

Ответный выпад последовал незамедлительно. 1 февраля 1908 года на королевскую семью было совершено покушение.

На открытый экипаж, в котором по центральной площади следовали Карлуш I, Амелия и их сыновья Луиш и Мануэл, напали республиканцы. Они были вооружены пятизарядными карабинами 44-го калибра, которые скрывали под плащами.

Король погиб на месте. В него попали три пули. Одна пробила затылок, другая угодила в плечо, третья — в шею, порвав сонную артерию. Старший сын и наследник Луиш получил три ранения в голову и грудь и вскоре скончался, не приходя в сознание.

Младший, Мануэл, был ранен в руку. Не пострадала только Амелия, отбившаяся от террористов пышным букетом.

Двое из нападавших погибли и были опознаны. Остальные бежали. Проведенное расследование пришло к выводу, что покушение стало делом рук карбонариев — тайного общества, основанного в конце 90-х годов. Формально оно не было связано с масонскими ложами, но фактически представляло собой их вооруженное крыло.

Убийство короля и наследного принца раскололо общество. Большинство португальцев скорбели и негодовали. Республиканцев теракт не примирил с погибшим монархом, а, напротив, ожесточил еще больше. Похороны республиканские издания описывали в злорадном, презрительном и ерническом тоне.

Неоднозначной была реакция и в других странах. Российский император Николай II в телеграмме выразил королевской семье «горестные соболезнования», подчеркнув, что испытал «глубокое потрясение».

Совсем по-другому воспринял убийство Карлуша I лидер Российской социал-демократической рабочей партии Владимир Ульянов (Ленин). Из Швейцарии он отправил в нелегальную газету «Пролетарий» статью с ироничным заголовком «Происшествие с королем португальским». В ней политик, нисколько не печалясь об «умерщвлении португальского авантюриста», сокрушался, что «удалось только напугать монархию убийством двух монархов, а не уничтожить монархию».

«Мы можем пожалеть об одном: о том, что республиканское движение в Португалии недостаточно решительно и открыто расправилось со всеми авантюристами, — писал Ленин. — Мы жалеем о том, что в происшествии с королем португальским явно виден еще элемент заговорщического, то есть бессильного, в существе своем не достигающего цели, террора при слабости того настоящего, всенародного, действительно обновляющего страну террора, которым прославила себя Великая французская революция»[208].

Громкий теракт республиканцев был единственным событием, вызвавшим заметный резонанс во время правления Николая II. В остальном происходившее на крайнем западе Европы по-прежнему оставалось за пределами интересов русского общества.

Самый яркий момент взаимоотношений Санкт-Петербурга и Лиссабона в этот период истории случился в июне 1895 года, когда экипаж паровой императорской яхты «Царевна» помог ликвидировать пожар, вспыхнувший в здании парламента. В ноте, направленной в российскую дипломатическую миссию, португальское правительство от имени короля Карлуша I принесло благодарность команде судна за проявленное мужество и выразило «признательность Его Величества». Командовавший спасателями лейтенант Синявин был награжден орденом Христа[209].

Благородный поступок русских моряков остался лишь эпизодом, не повлиявшим на общее медлительное и прерывистое течение российско-португальских отношений. Определяющее влияние на них оказывала позиция «союзника-хозяина» Англии. Когда в 1904 году началась Рсско-японская война, Португалия заявила о нейтралитете, но под давлением Лондона фактически закрыла свои порты для российских кораблей, следовавших к театру военных действий на Дальнем Востоке. Ни шатко ни валко шли торговые дела. В 1895 году была заключена двусторонняя Конвенция о торговле и мореплавании, но в начале XX века доля России в португальской внешней торговле составляла менее 2 процентов.

Португалии тоже было не до развития связей с далеким восточным гигантом. После гибели короля монархия вступила в период агонии. Младшего сына Карлуш I не готовил к правлению. В отличие от решительного и физически развитого старшего брата, 18-летний Мигел был тихим юношей, проявлявшим наибольший интерес к старинным книгам.

На политическую жизнь молодой король заметного влияния не оказал, хотя очень старался. Сразу же после убийства отца Мигел II отправил в отставку правительство Жоау Франку и не стал заниматься сведением счетов. Напротив, он разрешил республиканцам проводить митинги. На свои средства король выписал из Франции знаменитого социолога, чтобы тот изучил жизнь бедных слоев населения и составил рекомендации по ее улучшению.

Но события продолжали двигаться в направлении, в котором их всеми дозволенными и недозволенными методами и средствами неустанно подталкивали республиканцы. Усиливалась антимонархическая пропаганда. Возобновилась привычная партийная чехарда. За неполных три года правления Мануэла II сменилось семь кабинетов министров.

В августе 1910 года на парламентских выборах проправительственные депутаты получили большинство в парламенте, но республиканцев эти частности уже не волновали. Еще в апреле 1909 года на съезде они проголосовали за взятие власти вооруженным путем[210].

5 октября 2009 года в Лиссабоне в Фонде Мариу Соареша состоялась презентация книги «Масонство и насаждение Республики», посвященной вкладу масонов в свержение монархии. Помимо бывшего президента страны Мариу Соареша, в мероприятии участвовал гроссмейстер Великой восточной лузитанской ложи Антониу Рейш.

Среди впервые опубликованных документов фигурировало факсимиле черновой записки, из которой явствовало, что окончательно решение о вооруженном выступлении было принято на заседании в здании Директории Республиканской партии, организованном 29 сентября 1910 года Комиссией сопротивления масонства. В книге приводится список участников с фотографиями и биографическими данными, хронология событий, сопровождаемая обобщающими статьями[211].

Республиканское выступление началось в ночь на 4 октября 1910 года. Поначалу казалось, что оно обречено на провал. Большая часть войск, которая должна была участвовать в свержении монархии, осталась в казармах. Немногие военные, вышедшие на улицы, не увидев поддержки, разошлись. Исход дела решили меньше сотни карбонариев, нацеленных идти до конца, а также заранее рассредоточенные по городу группы вооруженных гражданских лиц.

К утру столица перешла под контроль республиканцев, которых поддержали моряки. В тот же день королевский дворец подвергся артиллерийскому обстрелу. 5 октября в здании муниципалитета Лиссабона была провозглашена республика.

Мигел II бежал в Мафру, а оттуда в ближайший порт Эрисейру. На яхте «Амелия» он отплыл в Гибралтар, а затем отправился в Британию, где в изгнании прожил до самой кончины, наступившей в 1932 году.

Глава VII Первая и вторая республики

Анархия — мать республики

Панацеей республика не стала, как в XIX веке не стала ею конституция. Избавиться от бед с помощью чудодейственного универсального средства вновь не получилось. Страну затрясло еще сильнее. После свержения монархии политическая лихорадка и экономический кризис лишь усугубились.

С 1910 по 1926 год было предпринято больше двух десятков попыток новых революций, некоторые из которых достигли цели. За это время сменились семь парламентов, восемь президентов и более четырех десятков правительств. Самый устойчивый кабинет министров просуществовал чуть больше года.

Первое правительство, временное, было объявлено в ходе провозглашения республики и действовало два с небольшим месяца. Его возглавил видный литератор, член Политического директората Республиканской партии Теофилу Брага. Пост министра внутренних дел занял Антониу Жозе де Алмейда, юстиции — Афонсу Кошта, иностранных дел — Бернардину Машаду.

Придя к власти, республиканские братья, подобно либеральным братьям XIX века, начали с гонений на церковь. Уже 8 октября, на третий день после революции, были изданы декреты о высылке из страны иезуитов и закрытии всех монастырей, включая женские.

Пару дней спустя в лиссабонских тюрьмах сидели 128 священников и 233 монахини. Они заняли места членов тайных обществ, которые получили амнистию. В поисках иезуитов и монахов по столице рыскали группы вооруженных карбонариев. По праву победителей они обыскивали частные дома и квартиры, допрашивали, задерживали. В ходе облав два священника были убиты[212].

В первую неделю республиканской эры появился новый календарь. Католические праздники, отмечавшиеся столетиями, упразднялись. Вместо них вводились светские. 1 января становился днем всеобщего братства. 31 января, в годовщину первого республиканского выступления в Порту в 1891 году, португальцам предписывалось почитать предшественников и мучеников революции. 5 октября был отведен для чествования героев республики[213].

Вскоре республиканцы запретили изучение закона божьего в школе. Еще до конца октября папский нунций был вынужден покинуть страну.

Была введена обязательная гражданская регистрация браков, а в апреле 1911 года — церковь отделена от государства. Закон об отделении разработал министр юстиции и культов Афонсу Кошта. Он получил известность как политик в 1906 году, заявив в парламенте, что «за гораздо меньшие преступления, чем те, что совершил Карлуш I, во Франции покатилась по эшафоту голова Людовика XVI».

По существу, закон не столько отделял, сколько подчинял церковь государству. С одной стороны, в нем говорилось, что «католическая религия перестает быть государственной». С другой — в отношении католической церкви вводились обязательные проверки со стороны государственных органов. Церковное имущество теперь «принадлежало государству и являлось его собственностью».

Священники лишались права носить сутану за пределами храмов. Запрещалась публикация и распространение без предварительного разрешения государства булл и распоряжений, изданных Папской курией или португальскими иерархами. Даже время колокольного звона надо было согласовывать с местными властями[214].

Все эти положения означали, что закон не просто отделял церковь, а лишал ее средств к существованию и ставил в полную зависимость от светских властей. Он вызвал возмущение верующих и протесты со стороны духовенства, за что от должности были отстранены видные служители культа, в том числе кардинал-патриарх. Ватикан разорвал отношения с Португалией, а Папа Пий X издал энциклику, в которой осудил репрессии против церкви, назвав их «отвратительными примерами злоупотребления властью».

Реакция Ватикана республиканцев не смутила. Они ее ожидали и не собирались идти на уступки в принципиальнейшем для них вопросе. Новая власть продолжала быстро и решительно ломать вековые традиции, символы и привычки.

Был разработан и принят новый национальный флаг. Он сохранил монархический герб, но потерял корону и из сине-белого превратился в красно-зеленый.

Деньги тоже стали другими. Вместо ходившего пять веков королевского реала, который самим названием напоминал о монархе, республиканцы ввели эшкуду, что переводится как «герб, щит, защита». Стоимость одной республиканской монеты приравняли к тысяче королевских.

Дворяне и духовенство утратили право на титулы. Формально все граждане стали равны перед законом.

Тектонический сдвиг произошел в семейном праве. Супруги получили возможность развестись, что при господстве католической церкви было немыслимо.

И, разумеется, революционные власти не могли долго мириться со старорежимными правилами правописания. Не прошло и года, как была проведена реформа орфографии.

Когда нововведения приводили к нежелательным результатам, республиканцы не стеснялись их отменять. Так, легализацией забастовок, объявленной в рамках расширения прав трудящихся, сразу же воспользовались железнодорожники. Их примеру последовали работники других отраслей, что породило волну стачек. Буквально через месяц право на забастовку было серьезно урезано, а фактически — ликвидировано.

Манифестации и пикеты участников стачек стала жестко разгонять полиция, а когда в Лиссабоне попробовали организовать всеобщую забастовку, республиканцы ввели в городе осадное положение. Штаб-квартиру профцентра взяли штурмом отряды карбонариев. Профсоюзных лидеров арестовали и заточили в трюмах двух кораблей.

Для поддержания порядка было образовано министерство внутренних дел, создана Национальная республиканская гвардия. Впервые в истории страны в армии появилась информационная служба, то есть разведка.

В мае 1911 года прошли выборы в Национальное учредительное собрание. В голосовании, состоявшемся только в трети округов, могли участвовать лишь главы семей и грамотные мужчины старше 21 года. Альтернативные выборы прошли только в столице. В других округах выдвигались исключительно республиканцы. Зачастую выборов как таковых не было вовсе. Собрание революционеров принимало решение и отправляло в столицу протокол с именем избранника. В результате из 234 депутатов собрания 229 представляли Республиканскую партию.

19 июня Национальное учредительное собрание приступило к работе, а уже 21 августа была обнародована конституция, провозгласившая парламентскую республику. Новый основной закон, разработанный в рекордный срок и состоявший из 87 статей, стал самым коротким в истории страны.

Конституция предусматривала существование трех властей: законодательной, исполнительной и судебной. Законодательную осуществлял Конгресс республики, состоявший из двух палат — Палаты депутатов и Палаты сенаторов, исполнительную — президент республики и министры.

Президент избирался не прямым голосованием, как обе палаты, а парламентом, который двумя третями голосов мог отправить его в отставку. Правом вето президент не обладал. Правительство также полностью зависело от законодательного органа. Оно опиралось на парламентское большинство.

Новый основной Закон провозгласил права на свободу совести и собраний, частную собственность и равенство всех перед законом. Вместе с тем право голосовать на выборах вновь получили только грамотные мужчины, а право на забастовку в конституции не упоминалось.

24 августа Национальное учредительное собрание избрало первого президента республики. Им стал адвокат и писатель, один из идеологов Республиканской партии Мануэл де Арриага.

В сентябре произошел перелом на международной арене. Португальскую Республику признали ведущие европейские державы, все из которых были монархиями: Австро-Венгрия, Великобритания, Германия, Испания, Италия и Россия. Ранее об этом объявляли лишь республиканские режимы: Бразилия, США, Франция.

Но внутри страны обстановка накалялась. Уже в ходе выборов президента Арриаги республиканцы разделились на фракции, между которыми стали нарастать противоречия. Глава государства был избран с минимальным перевесом голосов. Вскоре партия окончательно распалась на три части.

Демократическую партию, в которую вошли наиболее радикальные и антиклерикально настроенные республиканцы, возглавил Афонсу Кошта. Эта организация считала себя преемницей Республиканской партии, унаследовала ее структуры и пропагандистский аппарат, была самой массовой и доминировала в политической жизни страны, особенно в городах.

Умеренные сторонники республиканского строя создали две партии. Эволюционистская во главе с Антониу Жозе де Алмейдой была правоцентристской. Ее влияние распространялось прежде всего на сельские районы. Республиканский союз занял правый фланг. Его окрестили «партией интеллектуалов», так как в союз вошли видные деятели науки культуры, а большинство членов жили в столице.

Политическая борьба вспыхнула с удвоенной силой. Порой из парламента и газет она выплескивалась на улицы. Обстановку еще больше накаляли террористические акты радикальных революционеров и вооруженные действия монархистов[215].

Первую попытку свергнуть республиканский строй сторонники Мануэла II предприняли в годовщину революции — 5 октября 1911 года. Вторжение на север страны осуществлялось с территории Испании, но было отбито. В 1912 и 1913 годах отряды монархистов вновь переходили границу и вновь терпели поражение.

Общая нестабильность, нескончаемые партийные схватки и министерская чехарда сделали невозможным решения насущных проблем страны. Какими бы выдающимися качествами ни обладали конкретный премьер и члены его кабинета, в таких условиях они могли проявить себя только на ораторском поприще. Мастерами зажигательных речей по праву считались и Афонсу Кошта, и Мануэл де Арриага, и Антониу Жозе де Алмейда, но бесконечные политические споры на фоне экономического и социального кризиса вызывали у населения все большее недоверие и недовольство.

Шанс покончить с партийными склоками и сплотить народ под знаменем общей патриотической идеи появился с началом Первой мировой войны. Демократическая партия, выступавшая за участие в конфликте на стороне «цивилизованного человечества», то есть Великобритании и Франции, призвала соперников объединиться. Эволюционистская партия согласилась образовать с демократами «Священный альянс». Республиканский союз остался в оппозиции.

Демократы рвались в бой, так как полагали, что это позволит укрепить позиции республиканского режима на международной арене и сохранить колонии. Африканские территории не прочь была прибрать к рукам Германия. Неучастие в мировом конфликте лишало страну права голоса на переговорах о послевоенном переустройстве мира и, как следствие, оставляло колонии на милость победителей.

На пути воинственных планов демократов стоял Лондон. Британия опасалась, что вступление Португалии в войну подтолкнет к аналогичному шагу Испанию, где были сильны прогерманские настроения. Португалии было приказано сидеть смирно и официально придерживаться нейтралитета.

Нейтральный статус не запрещал предпринимать действия для защиты колоний. Уже в августе 1914 года было объявлено о посылке войск в Анголу и Мозамбик. В общей сложности, до 1918 года были мобилизованы и отправлены в Африку 30 тысяч португальцев.

За время Первой мировой войны в приграничных районах колоний периодически происходили вооруженные столкновения с германскими войсками. Владения Берлина включали территории современных Танзании и Намибии, граничащих с Анголой и Мозамбиком. Несмотря на конфликты в Африке, официально Португалия и Германия еще долго не находились в состоянии войны.

Положение изменилось 23 февраля 1916 года. В этот день по предложению Великобритании, которой не хватало транспортных средств для переброски войск и военных грузов, португальские моряки поднялись на борт австрийских и германских судов, укрывавшихся от противника у берегов нейтральной страны и ее колоний.

Всего были захвачены 72 судна, 38 из которых стояли в устье Тежу. Грузы, находившиеся в трюмах, конфисковали. Помимо продовольствия и прочих коммерческих товаров, на одном из судов обнаружились археологические находки, сделанные немецкими учеными в древней Месопотамии.

Две трети захваченных судов были переданы англичанам, треть — оставлена себе. Германия объявила Португалии войну.

В мае была объявлена мобилизация для мужчин в возрасте от 20 до 45 лет и созданы пехотный Португальский экспедиционный корпус и Независимый корпус тяжелой артиллерии. Первый насчитывал 55 тысяч военнослужащих и находился в ведении британского командования. Второй, сформированный для обслуживания французских орудий, поступил в распоряжение французской армии.

В начале 1917 года оба корпуса на британских кораблях были переброшены на север Франции. Там военнослужащих снабдили оружием и обучили навыкам ведения боевых действий. Зона португальской ответственности составляла чуть больше десятка километров между городами Армантьер и Бетюн.

Утром 9 апреля 1918 года у реки Лис португальские войска, в которых к тому времени зрели антивоенные настроения, угодили в эпицентр массированного германского наступления. Португальцы не смогли оказать серьезного сопротивления и стали отходить, оголяя фланги соседних британских дивизий. Потери составили порядка 7 тысяч человек, большинство из которых попали в плен[216]. Такого разгрома Португалия не знала с XVI века, со времен катастрофы короля Себаштьяу при Алкасер-Кибире.

В сражении у реки Лис Португальский экспедиционный корпус прекратил существование как самостоятельная боевая единица. Немногие подразделения, в которых сохранились остатки выучки и дисциплины, после реорганизации влились в британские войска и осенью маршировали на победном параде, а большинство военнослужащих были отправлены на рытье окопов в качестве неквалифицированной рабочей силы.

Несмотря на плачевные результаты экспедиционного корпуса во Франции, на международной арене Португалия своего добилась. Как страна-победитель она получила право участвовать в заключении Версальского мирного договора, закрепившего итоги Первой мировой войны.

Республика сохранила имперские колонии, а в Мозамбике вернула Треугольник Кионга — пограничный с Танзанией район площадью около 400 квадратных километров, захваченный немцами в конце XIX века.

В самой стране плоды Первой мировой войны оказались горькими. Согласно переписи населения, проведенной в декабре 1911 года, население Португалии составляло 5,9 миллиона человек. На европейский и африканский театры боевых действий было мобилизовано и отправлено 105,5 тысячи[217].

Количество погибших военнослужащих оценивается в пределах от 7,3 до 10 тысяч. В Версале португальское правительство представило цифру в 273 тысячи погибших, включая население колоний, но она представляется чрезвычайно сильно завышенной. Цель очевидна — выбить из Германии возможно больше репараций.

Первая мировая осталась в коллективной памяти португальцев как Великая война. Почти в каждом городе есть проспект или улица, названные в память о ней и о понесенных жертвах.

Республиканские политики, по обыкновению, не скупились на громкие заявления. «Важнейшим фактом нашей современной истории» назвал Первую мировую Афонсу Кошта, «великим предприятием» окрестил ее Антониу Жозе де Алмейда.

Но высокие слова не означали снижения градуса политической борьбы. «Священный альянс» демократов и эволюционистов продержался год с небольшим. За следующие восемь месяцев сменилось еще четыре правительства.

Калейдоскопическое мельтешение министров происходило на фоне ухудшения финансового положения государства, вынужденного залезать в новые долги из-за разбухавших военных расходов. Росла стоимость жизни, обесценивался эшкуду, все чаще случались перебои с поставками продовольствия. Трудности и лишения порождали протесты. Рутиной стали манифестации, забастовки, бунты. Картину дополнял разгул бандитизма. Грабили всех и все, вплоть до булочных.

Хаос, в котором жила страна, красноречиво характеризует трагикомический случай, произошедший с лидером Демократической партии Афонсу Коштой. 3 июля 1915 года он демократично сел в трамвай, но далеко не уехал. По пути вагон озарила яркая вспышка и раздался хлопок. Перепуганный политик среагировал молниеносно, на полном ходу выпрыгнув в окно. В действительности мнимый взрыв оказался не покушением, а банальным замыканием электропроводки, но ущерб здоровью был причинен реальный. От черепно-мозговой травмы и морального потрясения партийный вождь долго приходил в себя за границей под присмотром врачей.

В декабре 1917 года очередное правительство Демократической партии под руководством вылечившегося Афонсу Кошты было свергнуто Революционной жунтой во главе с бывшим профессором математики Коимбрского университета, министром, дипломатом, майором артиллерии Сидониу Паишем.

В результате ожесточенной, но короткой, длившейся всего три дня, вооруженной борьбы, в ходе которой путчистов поддержало население, декабрьская революция победила по всей стране. Сидониу Паиш распустил парламент и местные органы власти, арестовал Афонсу Кошту, отправил в отставку и выслал за пределы страны третьего президента республики Барнардину Машаду.

Положить конец хаосу твердой рукой уже пытался генерал Пимента де Каштру. В январе 1915 года он с согласия первого президента республики Мануэла де Арриаги сформировал правительство, получившее чрезвычайные полномочия. Но уже в мае политические партии вынудили кабинет уйти в отставку, а президента — отречься от власти. Бурная политическая жизнь возобновилась в прежнем безудержном режиме.

На сей раз возвращением страны к порядку занялись всерьез. Сидонизм, как окрестили правление Паиша, создал собственную систему власти, соединившую демократические процедуры с диктаторскими полномочиями.

Было сформировано правительство, в которое, помимо членов жунты, вошли представители Республиканского союза и Центристской партии. Посты премьер-министра, министров обороны и иностранных дел новый лидер оставил себе, а заодно до выборов возложил на себя же исполнение обязанностей президента.

Одним из первых шагов после прихода Паиша к власти стало изменение закона об отделении церкви от государства. Духовенство вернуло себе право окормлять паству так, как оно считает нужным. Были восстановлены отношения со Святым Престолом.

Примирение с церковью вызвало ярость у сторонников Демократической партии, но было с благодарностью воспринято сельскими жителями, сохранявшими твердую приверженность католической вере. Согласно переписи, в деревнях проживало четыре пятых населения.

Успокоив католиков, Сидониу Паиш взялся за перекройку политической системы. Он отменил образовательный ценз и ввел всеобщее избирательное право, которое республиканцы только обещали народу. По переписи, три четверти населения были неграмотными.

В апреле 1918 года Паиш первым из президентов был избран всенародным голосованием, но в бюллетенях его кандидатура была единственной. На парламентских выборах, прошедших в тот же день, победила Национальная республиканская партия, созданная Сидониу Паишем буквально накануне голосования. Она получила абсолютное большинство голосов. Демократическая партия выборы бойкотировала.

Чтобы организовать всенародное голосование, Сидониу Паиш изменил конституцию. Сделал он это декретом. Изменения оказались настолько принципиальными, что впору было говорить о новом основном законе.

Парламентская республика стала президентской. Сидониу Паиш сосредоточил в своих руках посты главы государства и главы правительства. Министры теперь назывались государственными секретарями, то есть превратились в технических исполнителей воли лидера. Такого не было со времен абсолютной монархии. За Сидониу Паишем закрепилась кличка «президент-король», данная поэтом Фернанду Пессоа[218].

Изменился принцип формирования Сената. Теперь он частично строился по корпоративному признаку. Своих делегатов в Верхнюю палату парламента направляли профессиональные корпорации, объединявшие представителей сельского хозяйства, промышленности, торговли, госслужбы, свободных профессий.

В социальной области Сидониу Паиш также шел вразрез с практикой предшественников. Республиканцы из Демократической и Эволюционистской партий, невзирая на особые военные условия, которые переживала страна, продолжали придерживаться либеральных принципов и отказывались ущемлять свободу рыночных отношений. Новый руководитель страны для спасения бедных слоев населения от голода пошел на принудительные меры.

После вступления в войну в Португалии стала ощущаться нехватка продовольствия. Когда в мае 1917-го закончилась не только мука, но и картошка, в Лиссабоне и Порту вспыхнули «картофельные бунты». В поисках съестного люди штурмовали магазины и склады. В ответ полиция применила оружие, убив свыше 60 человек. Однако даже после этого демократы и эволюционисты не ввели рационирование товаров первой необходимости. Они считали, что такой шаг был бы равнозначен расписыванию в собственной слабости и официальному признанию кризиса. Между тем в других воюющих странах — Великобритании, Франции, Германии ограничительные меры давно действовали.

Сидониу Паиш перевел начальные школы в подчинение центральным властям и ввел бесплатные обеды для учеников из бедных семей. Он распорядился взять под контроль распределение товаров первой необходимости. Местные власти стали выдавать главам семей карточки и талоны на получение некоторых продуктов.

Несмотря на поддержку Сидониу Паиша значительной частью населения, сопротивление его правлению со стороны либеральных республиканцев нарастало. Усиливалась критика, для которой находились веские основания. При короле-президенте был разгромлен экспедиционный корпус во Франции, страна оказалась неспособна вернуть своих солдат на родину после окончания войны. Не хотела сдаваться коррупция. Она расцвела еще больше после введения карточек и талонов.

В октябре 1918 года волна акций протеста едва не переросла в переворот. Сидониу Паиш ввел чрезвычайное положение, быстро погасив выступления.

Не добившись успеха, противники президента прибегли к персональному террору. 5 декабря член Демократической партии совершил покушение в момент, когда глава государства награждал выживших моряков сторожевого катера, который был потоплен немецкой подводной лодкой. Сидониу Паиш избежал гибели и даже не был ранен. Но 14 декабря на железнодорожном вокзале другой республиканец, тесно связанный с карбонариями, сумел обмануть охрану и дважды выстрелил в президента. По дороге в больницу тот скончался[219].

Похороны Сидониу Паиша вылились в массовые манифестации с участием десятков тысяч людей. Проводить лидера в последний путь пришли как республиканцы, так и монархисты. Трагическая гибель породила культ, напоминавший почитание короля Себаштьяу.

Некоторые принципы Сидониу Паиша — такие, как опора на государство, армию, традиции, использование корпоративных профессиональных ассоциаций, создание доминирующей партии, олицетворяющей национальное единство, которое сложилось вокруг лидера, в 1920–1930-е годы были использованы крайне правыми режимами в Европе и Латинской Америке. Это обстоятельство дает повод объявить политика предтечей фашизма. В последние годы такая точка зрения уступает место более взвешенной позиции, представляющей президента-короля популярным авторитарным лидером, вынужденным прибегать к решительным мерам в чрезвычайных обстоятельствах[220].

Убийство Сидониу Паиша привело к гражданской войне. 10 января 1919 года в Сантерене вспыхнуло восстание, объединившее сторонников всех течений республиканцев, выступавших против продолжения правления сидонистов. Они договорились распустить Конгресс республики, отменить многие законы, провести выборы, а на международной арене согласовывать политику с Великобританией.

19 января на севере была провозглашена монархия. Значительная часть населения региона восприняла это событие с восторгом. В Порту и других северных городах и районах почти месяц главенствовали сторонники Браганской династии, которыми руководил бывший губернатор Анголы Энрике де Пайва Коусейру.

Попытки монархистов распространить власть на юг провалились. С помощью верных армейских частей и вооруженных сторонников республиканцы подавили выступление. К тому же, Мануэл II не проявил желания покинуть лондонское изгнание и возглавить реставрацию[221].

Политики, отстраненные Сидониу Паишем, вновь утвердились в правительстве. Демократическая партия Афонсу Кошты победила на выборах, в которых участвовали 7 процентов избирателей. Антониу Жозе де Алмейда стал президентом страны. Афонсу Кошта представлял Португалию в Версале на мирных переговорах и был отмечен высшей наградой — Военным орденом Башни и Меча, Доблести, Верности и Заслуг, учрежденным в XV веке для рыцарей, отличившихся в крестовых походах.

Год правления Сидониу Паиша вошел в историю как Новая республика. После его убийства все вернулось на круги своя, а нестабильность даже усилилась. Срок, отпущенный правительству, измерялся уже не месяцами, а сутками. Кабинеты сменялись через четыре, три и даже один день после назначения. Некоторые министры узнавали об отставке, так и не успев хотя бы минутку посидеть в своем кресле.

Продолжались уличные беспорядки, забастовки, теракты с применением взрывных устройств, вооруженные стычки, публичные перепалки политиков, переходящие в личные оскорбления… По данным полиции, с 1920 по 1925 год взрывы бомб гремели на улицах Лиссабона больше 300 раз.

Продолжались политические убийства. Особенно кровавой выдалась ночь на 20 октября 1921 года, когда в ходе попытки переворота взбунтовавшиеся матросы расстреляли премьер-министра Антониу Гранжу, секретаря Министерства военно-морского флота Фрейташа да Силву, одного из основателей республики, вице-адмирала Антониу Машаду Сантуша и некоторых других видных политических деятелей.

Годы Первой республики были отмечены и достижениями, вызывавшими общественный энтузиазм. В 1922 году Гагу Коутинью и Сакадура Кабрал на британских гидросамолетах первыми в мире совершили перелет через Южную Атлантику. Сделав остановки на Канарских островах, Кабо-Верде, острове Фернанду-ди-Норонья, они достигли Бразилии и, таким образом, отметили столетие провозглашения южноамериканской страной независимости. В 1925 году инженер Абилиу Нунеш душ Сантуш организовал первую в стране трансляцию радиопередачи. Технический прогресс шел своим чередом, но был не в силах снизить накал политических баталий.

Разгул страстей на крайнем западе Европейского континента порой весьма напоминал то, что происходило на его востоке, в России. С поправкой на масштабы государств, разумеется.

В Санкт-Петербурге за бурным течением российских революционных будней наблюдал посол Португалии Жайме Баталья Рейш. Убежденный республиканец, он, помимо дипломатических талантов, обладал литературным даром, принадлежал к кружку «поколения 70-х», был другом крупнейшего португальского писателя XIX века Эса де Кейроша. Кроме того, на родине Баталья Рейш пользовался авторитетом как серьезный агроном и географ.

Верительную грамоту чрезвычайный и полномочный посол вручил императору Николаю II в ноябре 1912 года. Завершил миссию он в апреле 1918 года при Совете народных комиссаров во главе с Владимиром Лениным, с которым тоже имел возможность встретиться.

Престарелый португальский дипломат, отметивший в России 70-летний юбилей, постоянно жаловался на нехватку денег и «опасности климата, подстерегающие южного человека, рожденного в Лиссабоне». После начала революционных событий его единственным желанием было поскорее покинуть страну пребывания. Он докладывал о «трудностях положения в таком городе, как Петроград, где нет полиции и гигиены, где скопились солдаты всех восточных национальностей, что подвергает дипломатов тем же рискам, которые испытывает солдат во время военной кампании».

Покинуть Россию Баталья Рейш сумел со второго раза. Первая попытка выбраться через Хельсинки не удалась. Тогда, бросив архивы, вместе с группой сотрудников посольств из других стран он на поезде добрался до Мурманска, а оттуда на британском транспортном судне в мае 1918 года прибыл в Ньюкастл.

Из Англии Баталья Рейш сразу же отправился в Париж, чтобы пройти курс лечения у бывшего личного врача Карлуша I. «Мое здоровье сильно расстроено шестью годами проживания в анархической и голодной России, а также в результате последнего опаснейшего двухмесячного путешествия», — докладывал теперь уже бывший посол в министерство[222].

Отъезд Батальи Рейша прервал дипломатические отношения России и Португалии больше чем на полвека. В январе 1925 года одно из эфемерных португальских правительств решило признать Советскую Россию, но до переговоров о восстановлении дипотношений и обмена послами дело не дошло. В феврале кабинет пал. Дипотношения были восстановлены только в 1974 году.

Первой республике было не до развития связей с далекой восточной державой. Она боролась за выживание. Растущему недоверию общества к самим основам республиканского строя способствовал экономический кризис. За полтора десятилетия стоимость жизни выросла более чем в 30 раз, свыше полумиллиона человек эмигрировали в поисках лучшей доли.

С окончанием Первой мировой войны экономика встрепенулась. Пошла в рост продажа за рубеж вина, пробки и сардинок, главных статей экспорта, открылись новые банки, начался приток иностранного капитала. Но как только стали поговаривать об экономическом буме, тут он и закончился. После 1920 года вновь начался спад, маховик инфляции раскрутился почти до трехзначных цифр. С 1914 по 1924 год эшкуду обесценился в 24 раза[223].

Об истинном положении дел в первой республике свидетельствует фантастическая карьера Артура Алвеша душ Рейша. Этот выходец из скромной семьи с детства мечтал разбогатеть. В Португалии быстро стать миллионером не удалось, поэтому он отправился в Анголу. Чтобы попасть туда, авантюрист изготовил поддельный диплом несуществующей Оксфордской политехнической инженерной школы, согласно которому он был специалистом во всех мыслимых отраслях: инженерии, геологии, геометрии, физике, металлургии, математике, палеографии, механике, дизайну и т. д. В Анголе на необеспеченный чек мошенник скупил акции железнодорожной компании, став богатым и уважаемым человеком.

После возвращения в Португалию 26-летний Алвеш душ Рейш приобрел компанию по перепродаже американских автомобилей и начал скупать акции еще одной фирмы, для чего вновь прибегнул к трюку с необеспеченными чеками. На сей раз его разоблачили и судили, обвинив также в контрабанде оружия, но в тюрьме авантюрист провел меньше двух месяцев.

Выйдя на свободу, Алвеш душ Рейш провернул свою крупнейшую аферу, для осуществления которой подобрал группу сообщников. В нее, в частности, вошел брат португальского посла в Нидерландах.

От имени Банка Португалии мошенник обратился в английскую компанию «Ватерлоу и сыновья» с заказом на изготовление 200 тысяч банкнот достоинством в 500 эшкуду, что составляло почти процент ВВП страны. На поступавшие к нему партии денег Алвеш душ Рейш основал собственный банк, скупал недвижимость и драгоценности. Он также приобретал акции Банка Португалии, чтобы стать его крупнейшим владельцем и спрятать концы в воду.

Афера вполне могла увенчаться успехом, если бы не скромные размеры португальского рынка наличных денег. Крупные вливания ускорили инфляцию, что привлекло внимание общественности и инициировало расследование крупнейшей газеты «Секулу». После публикации за мошенника взялись финансовые инспекторы.

В 1925 году Алвеша душ Рейша арестовали. Из тюрьмы он вышел только в 1945 году. Этот скандал вызвал оглушительный резонанс, еще больше подорвавший доверие общества к финансовой системе страны и государству в целом[224].

В условиях перманентной нестабильности и социальной анархии в глазах многих португальцев дискредитировали себя не только отдельные политики, но и институт парламентаризма. Законодательный орган, краеугольный камень республиканской политической системы, стал восприниматься как пустая говорильня, не способная принести пользу обществу.

В ответ на это в 1914 году возникло новое политическое течение — Лузитанский интегрализм. Оно выступало против парламентаризма, в поддержку католической церкви, монархии, за децентрализацию власти и национал-синдикализм, то есть движение трудящихся, сдобренное изрядной долей национализма. Все это, считали интегралисты, должно было восстановить единство нации и привести к возрождению величия страны, утраченного после эпохи географических открытий.

В 1918 году появилась консервативная националистическая организация «Крестовый поход Нуну Алвареша», которая стала активно поддерживать попытки стабилизации авторитарными методами. В этот год Ватикан причислил к лику святых коннетабля Нуну Алвареша Перейру, спасшего в XIV веке Португалию от испанских притязаний во время первого династического кризиса. Образ рыцаря без страха и упрека, после исполнения долга ушедшего от мирской суеты в монастырь, стал культовым в стране, погруженной в пучину кризиса и раздоров.

«Нуну Алвареш принадлежит всем и всех превосходит, потому что он является средоточием всего лучшего, что есть в Португалии. Он был героем, он был святым и спас Отечество. Вокруг этой великой фигуры сегодня может произойти столь необходимое нам чудо национального примирения», — обосновал культ воина-монаха и названной его именем организации священник Жозе Диаш де Андраде[225].

Поисками в прошлом источников вдохновения и веры в возрождение занимались и деятели культуры. Пока отдельные неисправимые оптимисты, вроде Андре Бруна и Жулиу Данташа, развлекали почтеннейшую публику комедиями и юмористическими рассказами, большинство погрузилось в глубины экзистенциальной печали. Присущее португальцам чувство саудаде, его уникальное сочетание неизбывной кручины с привкусом светлой надежды, нещадно эксплуатировали не только авторы и исполнители песен в стиле фаду, но и рафинированные поэты-декаденты.

«Саудаде — это вечная индивидуальность нашего рода, его характерная физиономия, его истинное обличье, в котором он должен предстать меж другими народами и благодаря которому в Судный день Господь различит нас среди других народов… Саудаде — это вечное Возрождение, не воплощенное из-за искусственности искусств, но пульсирующее день за днем и час за часом в эмоциональным складе народа. Саудаде — это туманное утро, вечная весна, это скрытое состояние души, которое завтра станет лузитанской совестью и цивилизацией», — писал литератор и философ Тейшейра де Пашкоаиш[226]. Он объединил саудаде с себастьянизмом, чьи адепты уповали на чудо пришествия в одно туманное утро Избавителя от всех зол, и породил литературно-философское движение, которое получило название саудосизм.

Дань саудосизму отдал Фернанду Пессоа. Крупнейший поэт XX века отыскал надежду на возрождение Португалии в грядущей Пятой империи. По его мысли, этой великой державе никогда не суждено воплотиться на грешной Земле в реальности. Она будет существовать лишь в душах и воображении португальцев.

К середине 1920-х годов уныние, разочарование и неверие в идеалы либеральной республики стало всеобщим. «Что сделала республика? Изгнала короля. Обидела священников и истерзала саму себя. Подняв крик в защиту политического равенства, едва подступила к началам равенства социального. В общем, практически не сделала ничего!» — с горечью резюмировал писатель Франсишку Кошта, вспоминая о Первой республике в конце 1940-х годов[227].

Общество — от неграмотных батраков до высоколобых интеллектуалов — созрело для перемен. Оставалось только о них объявить, сменить декорации и твердо взять провисшие бразды правления в свои руки.

Корпоративное государство аккуратного финансиста Антониу де Оливейры Салазара

По мере того как расшатывались, трескались и разваливались институты либеральной республики, появлялось все больше претендентов на роль спасителя отечества. Пример, как сотню лет назад, подала Испания. В 1923 году в соседней стране к власти пришел генерал Примо де Ривера, который заменил правительство Военной директорией, распустил парламент, ввел чрезвычайное положение, приостановил действие конституции.

Португальская армия тоже активно вмешивалась в политическую жизнь, но до поры до времени выступления военных удавалось усмирять или подавлять. Хроника пестрит примерами армейского неповиновения и своеволия.

В июне 1924 года бунтовали летчики, в июле вооруженные стычки произошли между военнослужащими и членами Национальной республиканской гвардии, в начале августа группа заговорщиков штурмовала форт Амейшоэйра, в конце августа мятеж вспыхнул в замке Святого Георгия, в самом центре столицы…

В апреле 1925 года очередной армейский бунт разросся до общенациональных масштабов. Его участники провозгласили целью национальное возрождение страны. Выступление поддержал «Крестовый поход Нуну Алвареша», в нем впервые приняли участие старшие офицеры[228]. Среди них был генерал Гомеш да Кошта — участник боевых действий в Африке, командующий дивизией экспедиционного корпуса в Первую мировую войну. Его высокий авторитет в вооруженных силах не подвергался сомнению. В июле произошел еще один крупный мятеж, затронувший как сухопутные силы, так и флот.

События 1925 года стали генеральной репетицией неминуемо надвигавшегося переворота. Их организаторов хотя и арестовали, вскоре не только выпустили, но и восстановили в должности. Республиканские власти давно не обладали хотя бы остатками морального авторитета, который позволил бы без серьезных для себя последствий налагать наказания, положенные за нарушения законов и воинской присяги.

На 28 мая 1926 года в Браге был назначен католический конгресс с участием видных политических и военных деятелей. Накануне вечером в северный город прибыл генерал Гомеш да Кошта.

Ранним утром войска вышли из казарм. Выступление военных поддержало население региона. Была сформирована колонна, которая отправилась в поход на Лиссабон.

Действия сторонников Гомеша да Кошты напоминали недавние события в Италии. В 1922 году Бенито Муссолини предпринял поход на Рим, увенчавшийся установлением в Италии фашистской диктатуры.

Сходство было очевидным. «Хотя наша сущность и наше существование исключительны, время от времени нами овладевает сильное желание подражать чужеземному, — писал католический эссеист Мануэл Антунеш. — В 1820 году мы хотели подражать Испании, в 1834 году — Англии, в 1910 — якобинской Франции, в 1926 — фашистской Италии и, возможно, Турции Кемаля Ататюрка»[229].

29 мая поднялся Лиссабон, где была сформировала Жунта общественного спасения. Столичный гарнизон и полиция перешли на сторону путчистов. Последний президент Первой республики Бернардину Машаду, лишившись поддержки общества и армии, подал в отставку. Парламент был распущен.

6 июня колонна генерала Гомеша да Кошты провела в Лиссабоне триумфальный парад Победы. 15 тысяч участников похода торжественно прошествовали по главной транспортной артерии столицы проспекту Свободы под восторженные крики и аплодисменты сотен тысяч горожан.

Переворот поддержали практически все слои населения и большинство политических течений: от крайне правых до крайне левых. Все устали от хаоса Первой республики и надеялись, каждый по-своему, на положительные перемены.

Через полторы недели Гомеш да Кошта занял посты президента и премьер-министра. Но предполагавшийся спаситель отечества от парламентской импотенции, правительственной нестабильности, социальной и экономической анархии, хронического дефицита бюджета и галопирующей инфляции не продержался на вершине власти и месяца. Руководить страной в условиях кризиса оказалось сложнее, чем командовать войсками на поле боя.

Сформированное Гомешем да Коштой политически разнородное правительство получилось недееспособным. Судорожные перестановки министров ни к чему не привели.

Широкая поддержка, которой пользовался переворот, из источника силы превратился в слабость. Конкурирующие политические силы вкладывали в события собственный смысл и тянули каждая в свою сторону.

Гомеш да Кошта не умел искусно лавировать между противниками. 8 июля недавнего героя арестовали, заключили под стражу и выслали на Азорские острова.

Новый путч возглавил генерал Ошкар Кармона. Ему было суждено остаться во главе государства надолго. К власти пришли консервативные националисты, отбросившие заигрывания с либералами и левыми и взявшие пример с испанского «сильного человека» Примо де Риверы. Национальная революция 28 мая, как окрестили переворот, обрела точку опоры. Период с 1926-го по 1933 год вошел в историю Португалии как Военная диктатура[230].

Ошкар Кармона, ставший премьер-министром, действовал планомерно и решительно. Он быстро отсекал и подавлял все очаги сопротивления. Была реорганизована полиция, введена цензура печати, запрещена деятельность политических партий и профсоюзов. Парламент больше не созывался, действие конституции 1911 года также было прекращено.

В ноябре 1926 года генерал декретом был назначен временно исполняющим обязанности президента республики. Ключевые посты в органах власти заняли военные.

Попытки свергнуть диктатуру начались сразу же. Первый военный мятеж был отмечен через пару месяцев. В январе 1927 года политические партии, пришедшие к согласию перед лицом общего врага, направили петицию в посольства Великобритании, Франции и США с просьбой не признавать действий военного режима, которые не получили одобрения парламента. Подписавшие обращение были арестованы и сосланы на Кабу-Верде.

Левые республиканцы и радикалы создавали тайные ячейки в армии, рекрутировали железнодорожников и телеграфистов, используя их в качестве связных, издавали подпольные газеты. Заговорщики, руководство которых укрывалось в Мадриде и Париже, периодически предпринимали попытки переворота. Особенно громкими были события августа 1931 года. На стороне восставших выступили стрелковый полк и летный состав одной из авиабаз. Войска, верные правительству, сумели в тот же день подавить мятеж, уничтожив несколько десятков его участников. Организаторы были сосланы на остров Тимор[231].

В марте 1928 года декретом были назначены президентские выборы. В качестве единственного кандидата фигурировал Ошкар Кармона. В его избрании участвовали свыше 760 тысяч избирателей, что почти вдвое превысило количество голосовавших на парламентских выборах 1925 года.

Свое пребывание на посту главы государства Ошкар Кармона узаконил, но с экономикой у него не складывалось. Бюджет по-прежнему сводился с дефицитом, а инфляцию и коррупцию никак не удавалось укротить.

Пост министра финансов занимал генерал Синел де Кордеш, который намеревался поправить положение с помощью международного займа. Против этого шага в серии статей выступил профессор политической экономии и финансов Коимбрского университета Антониу де Оливейра Салазар. Он утверждал, что побороть дефицит можно самостоятельно, без внешней помощи[232].

Такая позиция вызывала интерес и сочувствие. В обществе росли опасения, что крупный кредит только усугубит проблемы. Страна не сможет его вернуть, и расплачиваться придется колониями.

В 1926 году сразу после военного переворота Салазар уже привлекался в правительство, но пробыл на посту всего пять дней. Профессор сам отказался от места в кабинете министров, так как не получил полномочий, которые считал необходимыми для вывода страны из экономического кризиса.

Уроженец деревни Вимиэйру, расположенной близ городка Санта-Комба-Дау, он производил впечатление человека спокойного, аккуратного и исполнительного. Но под невыразительными внешними данными таились большие амбиции.

Будучи выходцем из скромной семьи, Салазар с детства мог рассчитывать только на себя. Отец профессора начинал сельскохозяйственным рабочим, но сумел выбиться в управляющие одного из имений богатого землевладельца Антониу Шавиера Перешрелу Корте Реала.

Антониу повезло. Он был в семье младшим, пятым ребенком. К тому же — единственным мальчиком. Родители, постепенно поднимавшиеся по социальной лестнице и приобретавшие достаток, к появлению на свет сына уже имели средства, чтобы позаботиться о его будущем. Сначала Антониу наняли домашнего учителя, а потом определили в иезуитский колледж, обучение в котором приравнивалось к среднему образованию.

Отец подрабатывал, как мог: посредничал в заключении сделок по продаже недвижимости, превратил часть дома в дешевую гостиницу, воспользовавшись удачным положением здания, которое стояло на пути от железнодорожной станции в город[233]. Это дало повод советским историкам уничижительно именовать родителя Салазара «трактирщиком».

Антониу тоже старался изо всех сил. В иезуитском колледже он был среди лучших учеников, а университет окончил с отличием, набрав 19 баллов из 20 возможных и заслужив приглашение на кафедру.

Политикой Салазар заинтересовался рано. С первого курса университета он активно участвовал в Академическом центре христианской демократии, где познакомился с будущим кардиналом-патриархом Мануэлом Сережейрой и выступал в защиту церкви от нападок либеральной республики.

В 1921 году будущий министр был избран в парламент от партии Католический центр, но посетил лишь одно заседание. В Первой республике полномочия депутата порой длились не дольше, чем министерские.

Новая попытка избраться в парламент не удалась, но Салазар постепенно зарабатывал репутацию и известность, выступая с позиций независимого экономиста. В правительство Ошкара Кармоны он пришел в апреле 1928 года с конкретной задачей и чрезвычайными полномочиями, за что получил прозвище «финансовый диктатор».

«Я знаю, чего хочу и куда иду», — безапелляционно заявил Салазар, вступая в должность. Его план состоял в последовательной, ступень за ступенью, стабилизации страны: сначала финансовой, потом экономической, затем социальной и, наконец, политической.

В качестве первого этапа новый министр финансов предпринял серию реформ: бюджетную, налоговую, кредитную. Их целью было за счет ужесточения дисциплины и снижения расходов избавить государственную казну от давления накопившихся долгов. Чтобы оздоровить финансовую систему, Салазар установил для всех министерств жесткие нормы сокращения расходов и лично скрупулезно контролировал их выполнение.

Дефицит бюджета, с которым десятилетиями безуспешно боролись и монархисты, и республиканцы, стремительно исчез. Уже в конце первого года пребывания Салазара на министерском посту образовалось положительное сальдо в 285 миллионов эшкуду.

«Финансовый диктатор» не только добился бюджетного равновесия, но и сбалансировал внешнеторговый оборот, ликвидировал государственный долг, увеличил золотой резерв. Упала инфляция, снизилась процентная ставка, эшкуду вернул утраченное доверие. Капитал стал возвращаться в страну. Отступила и коррупция. Под бдительным оком нового министра воровать стало труднее[234].

Финансовая стабильность заложила фундамент для перехода к восстановлению и развитию экономики, давно находившейся в незавидном положении. Португалия прочно занимала место среди самых отсталых европейских стран. Главенствовало сельское хозяйство, а индустрия в основном ограничивалась легкой промышленностью: пищевой, текстильной, обувной.

Салазар, как и в финансовых вопросах, сделал упор на собственные силы. Профицитный бюджет позволял инвестировать в инфраструктуру, не прибегая к внешним займам.

Министр пытался совмещать рыночную экономику с ведущей ролью государства. Компании оставались в частной собственности, но их владельцы должны были извещать власти о намерениях и не могли самостоятельно предпринимать никаких серьезных шагов. Индустриальная жизнь «кондиционировалась» (обусловливалась) обязательным согласованием всех существенных действий с правительством.

Декрет 1931 года «О промышленном кондиционировании», в 1937 году ставший законом, предписывал получение разрешения у государства на создание или передислокацию промышленных предприятий, возобновлении производства после их закрытия на срок более двух лет. Инвестиции в закупку оборудования для расширения производства, передача предприятия в иностранные руки тоже требовали согласования с правительством.

Частный сектор, включая банки, сельское хозяйство и промышленность, реально находился в руках у полусотни семей. Это обстоятельство облегчало налаживание государственного контроля.

Салазар придерживался протекционизма. Он защищал национальные компании от мощных конкурентов из более развитых стран, стремился ограничить проникновение зарубежного капитала в колонии и замкнуть их хозяйственные связи на метрополию. В результате такой политики со временем в Португалии появились собственные крупные компании — такие, как финансово-промышленные группы КУФ, «Шампалимо», «Эшпириту Санту», «Боржеш и Ирмау», «Португеш ду Атлантику».

В первое десятилетие приоритет отдавался сельскому хозяйству, в котором была занята подавляющая часть населения. Для увеличения производства и достижения продовольственного самообеспечения были приняты программы по стимулированию выращивания пшеницы, переезду сельских жителей из густонаселенных в малоосвоенные районы, постройке оросительных плотин и каналов, высадке деревьев на дюнах и пустошах.

Начались масштабные работы по приведению в порядок и развитию инфраструктуры. Чинились старые дороги, строились новые, расширялась телефонная и радиовещательная сеть, появлялись новые аэропорты, модернизировались порты.

Менялся облик столицы. В Лиссабоне началась комплексная застройка целых районов. Возводились общественные здания, так называемые «экономичные кварталы», предназначенные для горожан с невысокими доходами.

Появились кассы помощи и дешевые столовые. Был создан Национальный фонд радости труда, который занимался досугом рабочих и служащих. Он организовывал отпуска в домах отдыха, экскурсии, бесплатные киносеансы, развлекательно-познавательные радиопередачи.

Активизировалось строительство школ. Просвещение народа торжественно провозглашалось одной из главных целей Первой республики, творцы которой обличали невежество как главного врага прогресса. В действительности после антимонархической революции ликвидация неграмотности шла такими же медленными темпами, как и прежде. С 1910-го по 1920 год доля не умевших читать и писать снизилась незначительно: с 76,1 до 70,5 процента.

К 1940 году доля неграмотных продолжала оставаться высокой, но уменьшилась до 52 процентов. Добиться этого удалось не только за счет введения обязательного начального образования, но и благодаря организации курсов для взрослых. Появились новые технические школы и лицеи, высшие учебные заведения, в том числе Лиссабонский технический университет.

Эффективность министра и быстрые результаты его реформ произвели сильное впечатление на политическую элиту, деловые круги и население. Из «финансового диктатора» Салазар превратился в «финансового волшебника». В июле 1932 года он был назначен председателем правительства и пробыл на этом посту до 1968 года[235].

В 1933 году период Военной диктатуры завершился. На всенародном референдуме, в котором, наряду с мужчинами, впервые участвовали образованные женщины, была принята конституция, учредившая Новое корпоративное государство[236]. Этот строй, говорилось в документе, является «унитарной и корпоративной республикой, основанной на равенстве граждан перед законом».

Согласно конституции, разработанной группой юристов во главе с Салазаром, суверенитет принадлежал нации, но у него были границы: «мораль и право». Органами власти являлись глава государства, Национальное собрание, правительство и суды.

Президент Нового государства избирался на семилетний срок и формально обладал большими полномочиями. Правительство, состоявшее из председателя, министров, государственных секретарей и их заместителей, находилось в исключительном ведении главы государства.

Только президент мог назначать и отправлять в отставку премьер-министра. Этим правом, однако, ни один из трех глав государства, сменившихся за время правления Салазара, ни разу не воспользовался. Все они выдвигались на свой пост от единственной правящей партии, возглавляемой премьер-министром.

Решения главы государства, принимаемые в ходе исполнения его обязанностей, прежде чем вступить в силу, должны были утверждаться председателем правительства. Таким образом, не премьер-министр был подотчетен президенту, а президент — премьеру.

От Национального собрания, депутаты которого избирались всеобщим голосованием сроком на четыре года, судьба кабинета и его председателя не зависела даже формально. Законодательный орган, игравший в Первой республике главную роль, был максимально ослаблен и низводился до вспомогательной структуры.

Помимо Национального собрания, конституция также предусматривала Корпоративную палату, первый эксперимент по созданию которой предпринял Сидониу Паиш. Она формировалась из представителей корпораций и местных властей. На Корпоративную палату возлагалась консультативная функция, состоявшая в представлении заключений на проекты законов.

Основные принципы организации и деятельности корпоративного режима содержались в «Национальном трудовом уставе», также принятом в 1933 году. Он провозглашал, что «собственность, капитал и труд выполняют социальную роль в режиме экономического сотрудничества и солидарности». Классовая борьба упразднялась, забастовки запрещались.

По уставу корпоративная организация государства была трехуровневой. Начальными элементами, то есть нижним уровнем, считались синдикаты рабочих и служащих, организации работодателей, а также Народные дома и Дома рыбаков, объединявшие, соответственно, сельское население и представителей рыболовецкой отрасли — как трудящихся, так и работодателей. Средними или промежуточными элементами были федерации, состоявшие из аналогичных синдикатов или объединений, и союзы синдикатов или объединений. На высшем уровне стояли корпорации в полном смысле слова, то есть общенациональные структуры, объединявшие все организации, которые занимались определенным видом деятельности.

В качестве управляющих органов выступало государство. Оно было представлено Национальным институтом труда, на который возлагался контроль за исполнением законов, призванных защищать права трудящихся, а также Корпоративным советом. Последний представлял собой высший орган всего корпоративного движения.

Государству вменялось в обязанность «помогать корпоративным органам», в том числе в осуществлении их политических прав для избрания муниципальных и районных советов. Также государство должно было «координировать всю социальную деятельность в рамках законного подчинения частных интересов интересам общим».

Провозгласив республиканский строй, конституция сохранила колониальные имперские порядки. Основной закон провозглашал, что «органическая суть португальской нации включает историческую функцию, состоящую в колонизации земель, обнаруженных в эпоху Великих географических открытий, и распространение среди живущего там населения благодеяний своей цивилизации»[237].

Выполнение провозглашенных в конституции принципов сталкивалось с трудностями, особенно в первые годы нового режима. Сколачиванию корпораций противились упраздненные профсоюзы, продолжавшие действовать в подполье, а также часть промышленников и землевладельцев, не желавших подчиняться навязываемым правилам. Большинство селян и рыбаков в народные дома загнать так и не удалось. Не в полной мере выполнялись экономические программы, а часть из них приводила к непредвиденным результатам. В целом, однако, режим Салазара держался прочно и методично укреплял власть над обществом.

Помогали проводить в жизнь решения «финансового волшебника» новые организации. В 1930 году появился Национальный союз. Он заменил политические партии, которые, по мнению Салазара, разобщали нацию и мешали развитию.

Союз был объявлен «всенародным объединением», призванным, как и корпорации, сплотить все население, независимо от классовой принадлежности и прочих различий. Формально он не являлся партией.

Юридически партии не запрещались, однако они не могли проводить публичные мероприятия, что лишало смысла их существование. Некоторые, как компартия или возглавляемая анархо-синдикалистами Всеобщая конфедерация труда, уходили в подполье, другие, как социалистическая партия, были распущены.

Фактически единственной партией стал Национальный союз. Только он участвовал в выборах. Союз выдвигал кандидатов в парламент, поэтому его представители неизменно занимали все места в законодательном органе. Президентом страны столь же безальтернативно становился кандидат, поддержанный «всенародным объединением».

Все решения Национального союза принимались под контролем Салазара. Премьер-министр бессменно возглавлял Центральную комиссию единственной политической организации.

В 1936 году появились военизированные организации «Португальская молодежь» и «Португальский легион». У современников они вызывали стойкую ассоциацию с «коричневорубашечниками» и «чернорубашечниками» — штурмовыми отрядами Гитлера и Муссолини.

В «Португальской молодежи» обязательно должны были состоять все дети в возрасте от 7 до 14 лет, но имелись и старшие группы, возраст участников которых доходил до 25 лет. Реально организация охватывала только тех, кто учился в школе. Официально ее целями объявлялось «всестороннее развитие физических способностей, формирование характера и преданности Родине в духе порядка, в любви к дисциплине, в почитании морального, гражданского и военного долга»[238].

«Легион» действительно сильно смахивал на штурмовиков. В него принимали физически крепких парней в возрасте от 18 лет, а его цель состояла в «защите духовного наследия нации и борьбе с коммунистической и анархистской угрозой».

Эмблемой «легиона» был зеленый крест Ависского ордена. В официальном приветствии на вопрос «Легионеры, да здравствует кто?» следовало отвечать: «Португалия! Португалия! Португалия!» А на вопрос «Легионеры, кто командир?» — «Салазар! Салазар! Салазар!»

Вступая в «легион», новый член приносил присягу: «Как легионер, клянусь подчиняться моим начальникам в деле защиты Родины и социального порядка и торжественно заверяю моей честью, что пожертвую всем, в том числе собственной жизнью, если потребуется, служа Нации, ее духовному наследию, христианской морали и независимости португальской земли».

Организация находилась под началом Министерства внутренних дел, а в военное время переходила в подчинение к Министерству обороны. В 1942 году в качестве поощрения «легиону» позволили участвовать в процессе выдвижения кандидатур в парламент. Уже в первый год в него записались десятки тысяч португальцев[239].

Обе молодежные организации возникли как вынужденная реакция Салазара на начало гражданской войны в Испании. Португальский премьер, не любивший ни массовых организаций, ни массовых сборищ, пошел на их создание, так как всерьез опасался, что внутренний испанский конфликт перекинется на его страну.

В Испании социалистическое правительство, поддерживаемое коммунистами и анархистами, сражалось с поднявшими мятеж правыми силами, на сторону которых встала большая часть армии во главе с генералиссимусом Франсиско Франко. Правительству помогал СССР, мятежникам — гитлеровская Германия и муссолиниевская Италия.

Чтобы остановить «наступление коммунизма», Португалия, опасавшаяся участвовать в войне официально, отрядила в помощь Франко добровольцев. По разным подсчетам, в испанском конфликте участвовали от 8 до 12 тысяч «вириатов», как они себя называли в честь легендарного вождя племени лузов времен борьбы с древними римлянами[240].

На протяжении длительной политической карьеры Салазар постоянно и искусно маневрировал. Он не раз менял позиции по различным вопросам и проблемам, но отношение к радикальным левым течениям оставалось неизменным. Португальский правитель всегда был ярым антикоммунистом.

Португальская компартия, основанная в 1921 году как национальная секция Коммунистического интернационала, могла действовать исключительно в подполье. Наряду с анархистами, которые в 1920-е и 1930-е годы играли видную роль в рабочем движении, она подвергалась самым жестоким преследованиям.

В 1934 году в городе Маринья-Гранде, где работала крупная стекольная фабрика, с участием коммунистов была организована забастовка. В отличие от прочих подобных протестов она привела к созданию Совьета. Так по советскому образцу назвали свой выборный руководящий орган рабочие. Совьет несколько часов управлял городом, после чего был разогнан прибывшими войсками.

Последовали обыски, аресты, суды. В 1936 году организаторов забастовки отправили на остров Сантьягу — самый крупный в архипелаге Кабу-Верде, где был организован концлагерь Таррафал. Руководители забастовки в Маринья-Гранде составили четверть первой группы его узников, насчитывавшей полторы сотни человек.

Также в группе были участники мятежа на двух кораблях военно-морского флота, анархисты и другие политзаключенные. Попал в Таррафал и генеральный секретарь компартии Бенту Гонсалвеш, арестованный в 1935 году после возвращения из Москвы, где он участвовал в VII конгрессе Коммунистического интернационала.

9 октября 1936 года их выгрузили в Таррафале с судна, на котором они приплыли из Португалии в «бычьем классе». Так называлось нижнее отделение, где вместе с узниками действительно перевозили крупный рогатый скот.

Лагерь представлял собой прямоугольник размером 150 на 200 метров, огороженный трехметровой каменной стеной и колючей проволокой. Внутри стояли административные здания и 12 брезентовых бараков, которые впоследствии руками заключенных превратили в каменные.

Условия содержания были невыносимыми, но ради этого лагерь и построили. В Португалии еще в 1867 году была отменена смертная казнь. На Кабу-Верде, вдали от Лиссабона, с заключенными можно было обращаться как угодно.

Главными врагами узников, наряду с тюремщиками, оказались малярийные комары. Заключенные, лишенные медицинской помощи, лекарств, кипяченой воды, средств личной гигиены, были беззащитны перед болезнями. Особенно тяжело переносились сезоны дождей. Тех, кто держался, старались уморить непосильным трудом. Обитатели концлагеря должны были обтесывать камни, носить воду, а то и просто без цели таскать с места на место мешки с землей. Просуществовал Таррафал до 1954 года. За это время через него прошли свыше трехсот противников режима.

Слежку за политически неблагонадежными гражданами осуществляли агенты созданной в 1933 году Полиции надзора и защиты государства (ПВДЕ). Секретная служба подчинялась напрямую правительству.

Организовал и больше двух десятков лет возглавлял тайную полицию Агоштинью Лоуренсу. Он еженедельно являлся к Салазару, чтобы доложить о текущей обстановке и получить соответствующие инструкции.

В июле 1937 года на председателя правительства было совершено покушение. Группа анархистов заложила бомбу неподалеку от дома друга премьер-министра, в личной часовне которого политик намеревался посетить утреннюю воскресную службу.

Едва «Бьюик» Салазара затормозил, заряд взорвался. В воздух взметнулись камни и комья земли, образовалась глубокая воронка. Черный автомобиль покрылся пылью, но премьер не получил ни царапины. Он спокойно вышел из машины и в обычной холодной, сухой манере сказал: «Давайте пойдем на службу». На опасения за его самочувствие и предложение взять отпуск, чтобы отойти от пережитого, Салазар возразил: «Поскольку я остался жив, то должен продолжать работать»[241].

Расследованием покушения занялся лично Агоштинью Лоуренсу. Его агенты прочесали всю страну. Были произведены десятки арестов. Исполнителей и людей, не имевших к теракту непосредственного отношения, но заподозренных хотя бы в малейшей в нему причастности, посадили на длительные сроки. Больше на премьер-министра покушений не совершалось, а директор ПВДЕ стал доверенным лицом Салазара и одним из самых влиятельных людей страны.

Повышать квалификацию сотрудников Лоуренсу помогали инструкторы из гестапо и муссолиниевского Органа надзора за антигосударственными проявлениями, но не только. Большой вклад в становление португальской тайной полиции внесла британская служба внешнеполитической разведки МИ-6. Во второй половине 1950-х Лоуренсу, покинув пост директора тайной полиции, не без содействия англичан стал респектабельным чиновником мирового масштаба — президентом Международной организации уголовной полиции (Интерпол)[242].

Сажали при Салазаре не только анархистов и коммунистов. Премьер-министр последовательно запрещал и разрушал все, что, по его мнению, подрывало национальное единство и расшатывало старательно возводимый им каркас Нового корпоративного государства.

В 1934 году премьер-министр объявил вне закона движение лузитанских интегралистов, поддержавших переворот 1926 года, но потом принявшихся критиковать однопартийную систему. Свое решение Салазар обосновал тем, что проповедуемый интегралистами национал-синдикализм вдохновляется «определенными иностранными примерами», прежде всего итальянским фашизмом.

В 1935 году парламент единогласно принял закон, распускавший тайные организации. Их недвижимость, в том числе дворец в центре Лиссабона, в котором располагалась штаб-квартира Великой восточной лузитанской ложи, была передана «Португальскому легиону».

За принадлежность к масонству не преследовали, не арестовывали и не отправляли в концлагерь. Ложи продолжали функционировать, но собирались реже и в неформальной обстановке.

Идеологический маятник, раскачивавшийся со времен маркиза де Помбала, вновь пришел в движение. Закончился период полной свободы действий для масонов, и, следовательно, вновь наступило благоприятное время для Католической церкви и иезуитов. Президент Ошкар Кармона, в молодости отдавший дань масонству, но быстро ложу покинувший, против такого развития событий не возражал[243].

Салазар, выпускник иезуитской семинарии и ревностный католик, наконец-то смог приступить к полному восстановлению отношений Португалии с Ватиканом. Юридически отделение церкви от государства, установленное Первой республикой, сохранилось. Фактически почти все привилегии Католической церкви, утраченные после падения монархии, были восстановлены.

В 1940 году со Святым престолом был заключен конкордат. Он гарантировал католикам отобранное масонами-республиканцами право свободно отправлять религиозные обряды и без вмешательства государства регулировать свою жизнь, признавал за Церковью все имущество, которое ей ранее принадлежало, утверждал признание гражданской властью церковных браков.

Конкордат также установил основные принципы организации миссионерской деятельности. Они были развиты в Миссионерском договоре, заключенном тогда же, а также в Миссионерском уставе 1941 года. Последний представлял собой правила для португальских католических миссий в колониях. Отныне они были взяты под защиту государства и считались «институтами образования и помощи» и «инструментами цивилизации»[244].

Католическая церковь превратилась в прочнейшую идеологическую опору режима. Связка политики и религии усилилась с назначением в 1929 году кардиналом-патриархом Мануэла Гонсалвеша Сережейры — университетского друга Салазара, с которым будущий премьер-министр учился, а затем преподавал в Коимбре в течение 11 лет.

На следующий год произошло знаменательное событие, имевшее серьезные последствия. Епископ Лейрии признал «достойным доверия» чудо явления Богородицы в приходе Фатима и распорядился «официально разрешить культ Богородицы Фатимской».

Культ стал одной из визитных карточек Португалии как страны религиозной и антикоммунистической. Городок Фатима, расположенный в сотне с небольшим километров к северо-востоку от Лиссабона, превратился в один из крупнейших паломнических центров католического мира.

Согласно официальной версии, явления Богородицы происходили регулярно. Они случались каждое 13-е число с мая по октябрь 1917 года. Божья Матерь представала перед тремя юными пастушками: Лусией душ Сантуш, а также ее двоюродными братом и сестрой.

В последний раз вместе с детьми на встречу с Богородицей пришли тысячи людей. По описаниям очевидцев, они увидели, как солнце превратилось в неяркий серебряный диск, который быстро вращался вокруг своей оси. Когда люди от страха попадали на колени, диск ринулся зигзагами вниз, к земле, а затем вернулся на место и снова стал сверкающим солнцем.

После первого явления детей осмеяли, подвергли строгому допросу и наказали. Последнее чудо широко освещалось в печати.

Атеистические республиканские власти восприняли чудесные события в Фатиме как реакцию Церкви на свою антиклерикальную политику, ее ответный выпад и пытались помешать распространению культа. Доходило до применения военной силы, но против веры и столь грозные методы не срабатывали. Так, в 1920 году солдаты тщетно пытались не допустить установку паломниками на месте явлений статуи Девы Марии.

После прихода к власти Салазара и его друга кардинала Сережейры культ обрел официальную поддержку. «С тех пор, как Богоматерь Фатимская в 1917 году возникла в небе Португалии, особое Божье благословение снизошло на португальскую землю. Завершился цикл насилия и преследования религии, и началась новая эпоха умиротворения умов и христианского возрождения», — заявил главный священнослужитель страны, имея в виду правление Сидониу Паиша, который отменил самые радикальные положения антирелигиозного законодательства либеральных республиканцев.

В 1930 году единственной свидетельницей всех чудес оставалась Лусиа душ Сантуш, которой во время явлений было 9 лет. Ее двоюродные брат и сестра скончались в 1919-х и 1920-х годах.

Лусиа, прожившая 97 лет, стала монахиней. Она утверждала, что в июле 1917 года Богородица открыла детям три тайны. Две из них она обнародовала в 1941 году. Первая касалась видения Ада, вторая — России.

По словам Лусии, необходимо «провести посвящение России Непорочному Сердцу Девы Марии». Сделать это должны Папа Римский и католические епископы. В противном случае атеистическая страна распространит «свои ошибки по миру, порождая войны и преследования Церкви».

Вторая тайна Фатимы послужила мощнейшим инструментом в борьбе режима Салазара с коммунистической идеологией. Но не только с ней. Заодно она надолго очернила в глазах верующих португальцев все, что так или иначе связано с Россией и русскими. Как предельно четко сформулировал кардинал Сережейра: «Фатима — Алтарь мира — противостоит Москве — столице царства Антихриста»[245].

Салазар уже в 1930-е годы претендовал на роль европейского лидера в «борьбе с коммунистической угрозой». Но не жаловал он и капитализм с его парламентской демократией. Он утверждал, что в отличие от демократии, проповедующей «свободу без власти» и тоталитаризма, навязывающего «власть без свободы», его режим способен дать «синтез власти и свободы». Что касается социализма, то эту систему политик считал «противоестественной и невыполнимой на практике»[246].

Премьер-министр не принимал любые «измы». «Мы против всех и всяческих интернационализмов, против коммунизма, против социализма, против синдикализма, против всего, что ослабляет, разделяет, распускает семью, против классовой борьбы, против безродных и безбожников, против силы в качестве источника права, мы — против всех великих ересей нашего времени, — говорил Салазар. — Мы… полны решимости создать корпоративное государство… и больше всего хотим, чтобы наша система управления была национальной, чисто португальской»[247].

Что касается корпоративного государства, то премьер рассматривал его прагматически, как инструмент примирения противоречий, мешающих сплочению общества: «Почему мы за корпоративную организацию? Потому что нам представляется, что она может привести к желанному синтезу интересов, способна предоставить квалифицированным представителям место встречи, дать возможность достичь взаимопонимания, заменить классовую борьбу»[248].

Португальский правитель требовал различать свободу личную и политическую. Первую он обещал защищать и охранять, призывая «жить обыденно» и декларируя невмешательство в частную жизнь, а вторую не считал зазорным жестко ограничить.

Судя по снижению накала оппозиционных выступлений к концу 1930-х годов, большинство португальцев такая политика устраивала. После хаоса Первой республики они были готовы мириться с отсутствием политических свобод, тем более что масштаб репрессий не шел в сравнение с разгулом насилия в других европейских странах, где у власти стояли правые режимы.

Аресты касались сотен людей. В концлагере Таррафал за 18 лет его существования погибли 32 узника. Штат ПВДЕ также поначалу был небольшим: три-четыре сотни человек. Это уже в конце Нового корпоративного государства, в 1970-е годы, в тайной полиции насчитывалось свыше 2,5 тысячи сотрудников, помощь которым оказывали 15 тысяч осведомителей, а в ее картотеке имелось досье на каждого пятого португальца[249].

Политическая цензура имела определенные послабления. Наряду с многочисленными официозными органами печати, издавались оппозиционные газеты «Република» и «Диариу де Лижбоа», еженедельник «Дьябу», ежемесячные журналы «Вертисе» и «Сеара нова». Крамольные мысли в них излагались эзоповым, но вполне понятным для читающей публики языком.

Концепция сочетания личной свободы с точечными, выборочными политическими репрессиями, рассчитанными на психологический эффект, деморализацию и духовную демобилизацию остальных оппозиционеров, привлекала внимание многих европейских политиков. Среди поклонников Салазара значились венгерские премьеры Бела Имреди и Пал Телеки, глава Вишистской Франции маршал Петен.

Все эти политики возглавляли режимы, признанные фашистскими диктатурами и находившиеся в подчинении у Гитлера. Относительно системы правления Салазара единодушия нет. Обычно даже те, кто убежден в фашистской сути Нового корпоративного государства, добавляют к характеристике смягчающие определения: «академический» или «профессорский» фашизм, «квазифашизм», «стыдливый фашизм», «фашизм без фашистского движения», «фетровый фашизм», «фашизм в лайковых перчатках», «бесшумный фашизм», «псевдокатолическая интегралистская модель»[250].

Несмотря на очевидные сходные черты с Германией и Италией 30-х годов, Португалия отличалась от них не только сравнительно скромными масштабами политических репрессий. В стране отсутствовала национальная нетерпимость, хотя бы в силу того, что португальцы составляли практически 100 процентов населения. Слово «нация», которое так любил Салазар, он использовал не для противопоставления своего народа другим, а для подчеркивания его единства.

У режима не было харизматичного лидера. Сдержанный Салазар, не умевший произносить зажигательные речи, на эту роль не годился по определению. Еще важнее было то, что вместо языческого культа силы проповедовалось церковное смирение.

Сам Салазар объяснял главное отличие своего режима от других тем, что в корпоративном государстве его власть ограничена христианской моралью. «Конституция… начинается с того, что провозглашает мораль и справедливость как нечто, что находится вне пределов ее действия», — говорил премьер[251].

Постулаты Католической церкви оказали сильное воздействие и на социальную доктрину Нового корпоративного государства. В ее основу легли положения энциклики Папы Римского Льва XIII Rerum Novarum («О новых веяниях»), обнародованной в 1891 году. В ней рассматривался «рабочий вопрос», обострившийся с наступлением эпохи индустриализации. Папа выступил за достижение согласия между правительствами, рабочими и хозяевами в рамках частной собственности, не прибегая к радикальным социалистическим методам.

В концентрированной форме Салазар сформулировал основные принципы своей идеологии в речи, произнесенной 26 мая 1936 года, в 10-летний юбилей Национальной революции.

Душам, истерзанным сомнениями и негативизмом нашего века, мы хотим вернуть утешение, даруемое вечными и незыблемыми истинами. Мы не оспариваем Бога и добродетель; не оспариваем Отечество и его Историю; не оспариваем власть и ее авторитет; не оспариваем семью и ее мораль; не оспариваем величие труда и его ценность»[252].

Разъясняя провозглашенные принципы, премьер-министр подчеркнул: «Индивидуально, социально мы нуждаемся в абсолюте, и мы не будем… перекладывать на государство функцию декретирования культа и установления моральных принципов».

Отечеством Салазар считал «нацию в ее территориальной и моральной целостности, полноценно независимую, с ее историческим предназначением». «Есть более могущественные, богатые, возможно, более красивые, — заметил он. — Но это Отечество — наше, и никогда ни один хорошо воспитанный сын не пожелает стать сыном другой матери».

Без власти, которую премьер рассматривал как «право и долг», «не были бы возможны ни общественная жизнь, ни человеческая цивилизация». «В семье, в школе, в церкви, на заводе, в синдикате, в казарме, в государстве власть никогда не существует для себя, но всегда — для других; это не собственность, а обязанность», — пояснил он.

От семьи, был убежден политик, прямо зависят «мораль, состояние и сплоченность гражданского общества». «В ней рождается человек, в ней воспитываются поколения, в ней формируется маленький мир привязанностей, без которых человеку живется с трудом. Когда семья распадается, рушится дом, исчезает очаг, обрываются кровные связи, люди предстают перед государством одинокие, странные, лишенные опоры, с моральной точки зрения растерявшие больше половины самих себя», — указал премьер.

Труд Салазар назвал «источником богатства наций», «славой и честью». И хотя труд различных людей имеет «разное применение и экономическую ценность, моральное достоинство его одинаково», — подчеркнул глава правительства.

На консервативных позициях Салазар твердо стоял с юных лет. «Вся португальская история — это Бог, Отечество, Семья! Это религия, слава, любовь! — писал он в 1914 году, еще в студенческие времена, защищая традиционные ценности от атак либеральной республики. — Такова наша душа, потому что это душа наших отцов, живущая в нас. Этот так же точно, как то, что миром более правят мертвые, нежели живые!.. Политические режимы или снизойдут, чтобы впитать то, что есть хорошего, традиционного, прочного, существенного в душе народов, или останутся для них настолько чужими и поверхностными, что долго не продержатся»[253].

Политические противники считали подобные заявления лицемерными, называли их устаревшими и реакционными, однако в первое десятилетие правления они работали. Созданный в 1933 году Секретариат национальной пропаганды не уставал напоминать португальцам, кому они обязаны стабильностью.

Чтобы представить достижения в максимально наглядной и доступной форме, в 1940 году секретариат организовал в Лиссабоне Выставку Португальского мира. Она была приурочена к 800-летию образования государства и 300-летию восстановления независимости от кастильской короны. В сознании народа закреплялась связь между прошлыми великими свершениями и современностью, а Новое корпоративное государство представлялось как венец многовековой истории. «1140 год объясняет 1640-й так же, как 1640-й подготавливает 1940-й», — сформулировал главную идею смотра директор секретариата Антониу Ферро[254].

«Крупнейшая выставка, когда-либо проходившая в Португалии», — гласил официальный буклет. В разностилевых павильонах, возведенных в историческом районе Рештелу, можно было увидеть выступления фольклорных ансамблей из португальских деревень и из колоний, изделия народных промыслов из регионов, а также из Бразилии, Анголы, Мозамбика, Гоа, Макао, Тимора, произведения ювелирного искусства, промышленную и сельскохозяйственную продукцию, развлечься в парке аттракционов… Рядом, на берегу Тежу, откуда отплывали каравеллы Вашку де Гамы, появился величественный памятник португальским мореплавателям. Его второй усовершенствованный вариант, построенный в 1960 году, стоит до сих пор, став одним из самых узнаваемых образов города. У причала возвышалась крупнотоннажная каравелла «Португалия», специально заказанная к этому событию.

Выставка, проходившая с июня по декабрь, зримо и ярко запечатлела точку наивысшего взлета Нового корпоративного государства, его «звездный час». Позволить себе грандиозный праздник в это тревожное время могло себе редкое государство.

23 июня, в день открытия экспозиции, приветствие президенту Ошкару Кармоне прислал Адольф Гитлер. «Направляю Вашему превосходительству по случаю двойного юбилея мои поздравления и искренние пожелания благополучия и длительного процветания Португальской Республике», — написал вождь Третьего рейха.

Фюрер пребывал в прекрасном расположении духа. Накануне, 22 июня, капитулировала Франция. Париж уже больше недели находился под оккупацией войск вермахта.

Европа полыхала вовсю. Португалия, невзирая на удаленность от театров военных действий, тоже начинала испытывать беспокойство. Огонь мирового пожара подступал все ближе.

Мнимый нейтралитет и реальный Атлантический альянс

Крохотная Португалия не могла полагаться исключительно на собственные силы. Их явно недоставало даже для обороны метрополии. А ведь были еще разбросанные по всему свету колонии, которые в любой момент могли отобрать.

Страхи были не напрасными. В 1941 году японские войска заняли три островка близ Макао и назначили в городе консула, а фактически — наместника, с которым португальская колониальная администрация была вынуждена согласовывать все решения. В том же году австралийцы заняли Тимор, а в следующем — остров оккупировали вытеснившие их японцы. Токио не мог стерпеть совершенный союзником американцев захват плацдарма у границ своих азиатских владений[255].

Традиционный альянс с Великобританией, периодически подтверждавшийся и сохранявшийся в силе, не гарантировал надежной защиты. Лондон враждовал с Берлином, а Испания явно склонялась на сторону Германии и ее сателлитов. Появление под боком противника Гитлера и Муссолини было бы воспринято в Мадриде как опасный вызов, который невозможно оставить без ответа. Самый очевидный и простой способ устранения угрозы заключался в оккупации маленького соседа.

Международная политика, долгое время обходившая периферийную Португалию стороной, теперь затрагивала ее напрямую. Над страной нависла угроза потери не только колониальных владений, но и независимости.

Развитие обстановки в Европе требовало от Салазара постоянного внимания и участия. В 1936 году премьер-министр решил взять дипломатическое направление под полный личный контроль и прибавил к своим постам должность министра иностранных дел.

Главой дипломатической службы Салазар пробыл до 1947 года. В этом качестве он начал руководить внешней политикой в период гражданской войны в Испании, с самого начала активно поддержав мятеж Франко. Помимо участия тысяч добровольцев, Португалия предоставила свои порты и территорию для переправки в Испанию оружия и военной техники, которые направляли франкистам гитлеровская Германия и муссолиниевская Италия.

В январе 1938 года португальский премьер назначил при правительстве Франко своего специального посланника. Им стал один из самых доверенных его людей, министр торговли и промышленности Теутониу Перейра[256]. В апреле, за год до окончания войны, Салазар объявил в парламенте о признании франкистского режима. В мае он закрыл представительство социалистического правительства Испании, хотя согласно международному праву, оно продолжало считаться законной властью.

По мере успехов мятежников такая позиция начала приносить дивиденды. Еще осенью 1938 года через Теутониу Перейру начались переговоры о заключении с Франко португало-испанского договора о дружбе и ненападении. После долгих кропотливых обсуждений в марте 1939 года в Лиссабоне состоялось подписание документа, получившего известность как «Иберийский пакт»[257].

Испанская угроза была нейтрализована. Договор закреплял взаимное признание границ, провозглашал дружественные отношения и содержал обязательство проводить консультации для выработки согласованной позиции по важным вопросам.

Не прошло и месяца, как Португалии предложили присоединиться к «Антикоминтерновскому пакту», объединившему Германию с Японией, Италией, Испанией, Болгарией, Румынией, Словакией, Хорватией и другими сателлитами Гитлера. Салазар был убежденным антикоммунистом, но подписывать документ отказался.

Главная цель португальского правителя состояла в том, чтобы не дать вовлечь страну в неумолимо надвигавшуюся войну. Для этого было необходимо выдерживать нейтралитет и сохранять ровные отношения со всеми крупными державами. Присоединение к любому из блоков означало взятие на себя обязательств, которые неминуемо привели бы к втягиванию в мировую бойню.

После капитуляции Франции, еще больше придвинувшей войну к границам Португалии, Салазар направил послу в Мадриде указание добиться подтверждения договора о ненападении с Испанией. В июле 1940 года к «Иберийскому пакту» был прибавлен дополнительный протокол, подчеркивавший нейтралитет двух стран.

У Великобритании Лиссабон также заручился официальным признанием своего нейтрального статуса. В сентябре 1939 года, сразу после начала Второй мировой войны, Португалия заявила, что шестивековой альянс остается в силе, но, поскольку Лондон не обращается с просьбой об оказании помощи, страна имеет право оставаться в нейтральном статусе. Такая позиция Англию устраивала. Как подчеркивал британский дипломат Джордж Рендел, гораздо проще было иметь дело с нейтральной салазаровской Португалией, чем с союзной либеральной Португалией времен Первой мировой войны[258].

В феврале 1942 года Салазар впервые в жизни покинул пределы страны, чтобы в Севилье встретиться с Франко. Трехдневные личные контакты, проходившие за закрытыми дверями, привели к подтверждению обоими государствами политики неприсоединения.

Судя по различным свидетельствам, заслуга в окончательном принятии пиренейскими странами нейтралитета принадлежала Салазару. Португальскому лидеру удалось удержать испанского генералиссимуса от искушения присоединиться к оси Берлин — Рим, к которой тот очевидно тяготел и в чьей победе в мировой войне не сомневался[259].

«С большой симпатией и восхищением я следил за усилиями, которые вы (Салазар — прим. авт.) предпринимали для того, чтобы предотвратить распространение войны на Пиренейский полуостров. Как часто бывало за многие века Англо-португальского альянса, в этом насущном вопросе британские и португальские интересы полностью совпадают»[260].

Салазар удостоился похвал не только со стороны британского лидера. Франко, поначалу колебавшийся, впоследствии тоже не скупился на комплименты. После разгрома гитлеровской Германии стало очевидно, что осторожная позиция португальской дипломатии способствовала сохранению и его режима.

Восхищение испанского диктатора было неподдельным. В интервью парижской газете «Фигаро» он так отозвался о португальском коллеге: «Если спросить себя, кто из государственных деятелей самый совершенный, самый уважаемый из всех, кого я знал, то я отвечу — Салазар. Это личность необыкновенная по своему уму, политическому чутью, человечности. Его единственный недостаток заключается, возможно, в скромности»[261].

Несмотря на официальный нейтралитет пиренейских государств, их реальные действия не раз давали повод в нем усомниться. Особенно это касалось Испании.

После нападения Германии на СССР Франко направил на Восточный фронт для «борьбы с большевизмом» так называемую Голубую дивизию. Ее создание обосновывалось необходимостью отомстить Советскому Союзу, взвалив на него ответственность за все беды, которые пережила в 1930-е годы Испания.

«Россия — виновна! Виновна в нашей гражданской войне… в гибели многих товарищей и солдат, павших в этой войне из-за агрессии русского коммунизма. История и европейское будущее требуют уничтожения России», — обличал на митинге министр иностранных дел Серрано Суньер, призывая испанцев записываться в дивизию.

В действительности это формирование скорее можно было назвать корпусом. С учетом пополнений через него прошли около 50 тысяч добровольцев, большинство из которых были профессиональными военными. В составе войск вермахта Голубая дивизия принимала участие в битве за Москву, блокаде Ленинграда, боях под Сталинградом[262].

Португальских бойцов в ее составе насчитывалось немного: от одной до трех сотен. Они участвовали в боевых действиях, в том числе под Красным Бором.

Кроме того, по приглашению немецкого командования португальские офицеры приезжали с «наблюдательными миссиями» под Ленинград и Воронеж, в Киев[263]. Впрочем, не отказывались португальцы и от приглашений англичан и итальянцев.

Лиссабон тоже помогал Гитлеру. Услуги португальцев были не столь заметными, но не менее ценными. На атлантическом побережье отдыхали и поправляли здоровье солдаты и офицеры вермахта, что вызывало недовольство британцев. Однако гораздо важнее было то, что Португалия стала для Германии крупным поставщиком вольфрама.

Самый тугоплавкий металл имел стратегическое значение. Из него изготавливали особо прочные сердечники артиллерийских снарядов и крупнокалиберных пуль, помогавшие пробивать танковую броню.

Сама Германия вольфрам не добывала, и к 1940 году, после перекрытия каналов поставки из Азии, его запасы подошли к концу. Главным источником металла, жизненно необходимого вермахту, стал Пиренейский полуостров. Немцы были готовы приобретать его на любых условиях. Англичане и американцы тоже скупали металл. Они имели доступ к другим месторождениям, но стремились не допустить попадания стратегического сырья к противнику.

Цена на вольфрам поползла вверх, и Португалия охотно воспользовалась благоприятной конъюнктурой в полном соответствии с нейтральным статусом. Всю войну Лиссабон продавал металл как гитлеровской Германии, так и союзникам по антигитлеровской коалиции.

Большая часть вольфрама добывалась на шахтах в Панашкейре, в центре страны. В 1934 году там работало меньше тысячи человек, а в 1943 — 10,5 тысячи. Соответственно рос и уровень добычи, и прибыль.

Вольфрамовый бум благоприятно сказался на внешнеторговом балансе страны и ее финансовом положении. Если в 1938 году золотой запас оценивался в 63 миллиона долларов, то в 1946 году он стоил уже 438 миллионов. Лиссабон из должника Лондона стал его кредитором[264].

Внешне Вторая мировая война никак не затронула Португалию. Страна жила спокойно. Не было ни воздушных тревог, ни затемнения, ни перебоев с электричеством. Светились витрины магазинов и ресторанов, работал общественный транспорт, своим чередом шли премьеры в театрах и кинотеатрах.

Мирный ритм жизни, разительно отличавшийся от страшной реальности европейских государств, опаленных огнем войны, производил на приезжих неизгладимое впечатление. «Хотя я уже неделю был в Лиссабоне, я все еще не мог привыкнуть к беспечным огням этого города. В странах, откуда я приехал, города по ночам лежали черные, будто угольные шахты, и свет фонаря в темноте был опаснее, чем чума в Средние века», — спешил поделиться впечатлениями на первой же странице герой романа Эриха Марии Ремарка «Ночь в Лиссабоне», оказавшийся в португальской столице в военную пору.

Португалия не только жила, но и развивалась. Под руководством энергичного министра общественных работ и коммуникаций Дуарте Пашеку продолжалось осуществление масштабных программ по развитию инфраструктуры, в том числе орошаемого земледелия, гидроэнергетики, средств связи, торгового флота. Проектировались и возводились новые районы столицы, был построен Национальный стадион.

Не пустовали гостиницы. Часть их обитателей принадлежала к весьма специфическому классу. Нейтральный статус привлекал в страну сотрудников разведслужб всех воюющих государств.

Через Лиссабон и его пригороды Эшторил и Кашкайш прошли многие известные шпионы. Среди них — агент советской разведки Ким Филби, британские агенты и по совместительству литераторы Грэм Грин и Ян Флеминг, голландский гражданин и германский агент Иван Шувалофф, двойной агент Душан Попов…

Среди португальцев тоже оказалось немало как тех, кто доносил немцам, так и тех, кто снабжал информацией союзников по антигитлеровской коалиции. Символично это проявилось в руководстве полиции по наблюдению и защите государства. Ее глава Агоштинью Лоуренсу шпионил на немцев, во всяком случае, в первую половину войны, а его заместитель Жозе Катела передавал сведения англичанам.

Союзники и нацисты хотели знать, что творилось на путях, которые проходили через обширную Португальскую империю. Наибольшую ценность представляли дипломаты, моряки и коммивояжеры. Англичане пристально следили за теми, кто им мешал, и так как Салазар после их протестов почти никогда ничего не предпринимал, действовали сами.

Одним из примеров таких операций стало похищение с судна «Жил Эанеш» радиста, который снабжал гитлеровцев данными об английских кораблях, что облегчало немецким подводным лодкам их местонахождение и уничтожение. Британские военно-морские силы остановили «Жил Эанеш» в открытом океане, забрали радиста и переправили в Лондон, где тот во всем сознался[265].

Нейтральная Португалия стала перевалочным пунктом для беженцев, в основном — еврейских. Салазар, в отличие от Гитлера, не был антисемитом, но наплыва иностранцев опасался. На следующий день после взятия Парижа немцами португальские дипломаты получили директиву давать визы сроком на месяц только транзитным пассажирам, то есть тем, у кого есть разрешение на въезд в третью страну и соответствующие проездные документы.

Указание выполняли не все. Широкую известность получил консул в Бордо Ариштидеш де Соуза Мендеш, который за дополнительный взнос в «благотворительный фонд» выдавал визы всем желающим. Посол в Будапеште Сампаю Гарриду не только ставил штампы, но и укрывал в диппредставительстве евреев, подвергавшихся преследованиям. Его преемник Лиш-Тейшейра Бранкинью продолжил эту практику, несмотря на угрозы и нападение на посольство.

По оценкам, только с июня 1940-го по май 1941 года через Лиссабон прошли около 40 тысяч беженцев. Общее количество оценивается от 60 тысяч до миллиона, хотя последняя цифра представляется явно преувеличенной.

Абсолютное большинство из них оставаться в Португалии не собирались. Для них эта страна была вынужденной остановкой, залом ожидания перед отправкой за океан. Но не всем удавалось сразу же сесть на пароход и отплыть в США, поэтому некоторое время беженцы были вынуждены пожить на крайнем западе Европы.

На столичном проспекте Свободы изгнанники облюбовали кафе, где собирались для обсуждения своих проблем. Рядом, на площади Россиу, они могли почитать ежедневно вывешиваемые сводки боевых действий. Разноязычные компании, женщины без шляпок и перчаток, зато в коротких юбках и с сигаретами во рту, вызывали живой интерес у провинциальных лиссабонцев.

Состоятельные беженцы селились в дорогих гостиницах Лиссабона, Эшторила и Кашкайша. Они соседствовали с дипломатами, шпионами и бывшими государственными деятелями, которые также находили пристанище в нейтральной стране.

В 1940 году в Португалию на время переехал герцог Виндзорский. Этим уникальным титулом величали отрекшегося от престола короля Великобритании, Ирландии и Британских заморских доминионов, императора Индии Эдуарда VIII, известного поклонника нацистского режима Третьего рейха и его фюрера.

В 1945 году на пару месяцев приезжал подлечиться даже действующий политик — финский президент Карл Густав Маннергейм, оказавшийся на родине в затруднительном положении. С 1948 года в Португалии жил еще один союзник Гитлера — низвергнутый правитель Венгрии адмирал Миклош Хорти.

Через Лиссабон выбирались многие знаменитые деятели культуры, спасавшиеся от нацистов: российско-французский художник Марк Шагал, немецкий писатель Генрих Манн, немецкий философ Ханна Арендт, австрийский романист и поэт Франц Верфель, венгерская актриса Жа Жа Габор. Португальцы шутили, что по количеству «звезд» их столица может поспорить с Голливудом.

В конце жизни в Португалии поселился русский эмигрант, чемпион мира по шахматам Александр Алехин. Он скончался при загадочных обстоятельствах в марте 1946 года в Эшториле накануне матча за шахматную корону с советским гроссмейстером Михаилом Ботвинником.

В Лиссабон переехал армянский мультимиллионер Галуст Саркисович Гюльбенкян, разбогатевший на бакинской и иракской нефти. В благодарность приютившей его стране он завещал создать фонд поддержки культуры и науки. В 1956 году фонд был организован и в последующие десятилетия зарекомендовал себя едва ли не более важным и эффективным учреждением, чем Министерство культуры[266].

Присутствие тысяч иностранных беженцев стало одной из козырных карт Секретариата национальной пропаганды. В его материалах подчеркивалось, что Португалия, благодаря мудрой политике своего лидера, превратилась в оазис мира в пылающей Европе, в тихую гавань, в которую с надеждой стремились и где находили убежище люди из разных стран.

В действительности от идиллии обстановка в стране была далека. С каждым годом ощутимо росла социальная и политическая напряженность.

Вольфрамовая лихорадка и экспортный бум обогатили государство, крупные компании и контрабандистов, но положение основной массы населения, скорее, ухудшили. Приток денег подстегнул уже подзабытую было инфляцию, которая обесценила и без того невысокие зарплаты сельскохозяйственных и промышленных рабочих.

Война перекрыла привычные каналы поставок импортных товаров. Особенно болезненно ощущалась нехватка продовольствия, которое Португалия сама в достаточном количестве не производила. К тому же, в сельском хозяйстве образовался недостаток рабочих рук, так как немало крестьян подались на заработки на вольфрамовые рудники. Многим португальцам военные годы запомнились как голодное время.

В стране нарастало забастовочное движение. Если в 30-е годы оппозиция действовала разрозненно, а ее акции в основном были малочисленными и радикальными, вплоть до терактов, то теперь они становились организованными и массовыми.

Во главе оппозиции встали коммунисты. Компартия, ослабленная после арестов и гибели в концлагере Таррафал генерального секретаря Бенту Гонсалвеша, в начале 40-х возродилась и окрепла. В ноябре 1943 года коммунисты впервые за 17 лет провели съезд, ставший по очередности третьим, но впервые прошедший в подпольных условиях. Все более заметную роль в партии играл ее будущий генеральный секретарь Алвару Куньял, известный соратникам по кличке Дуарте.

На съезде был взят курс на объединение оппозиционных сил. Вскоре появилось подпольное Движение национального антифашистского единства, в которое вошли коммунисты, социалисты, масоны и представители других запрещенных организаций. В 1945 году возглавляемая коммунистами объединенная оппозиция приняла участие в профсоюзных выборах. Она выставила собственные списки кандидатов и провела своих представителей в руководство каждого шестого профсоюза[267].

Впоследствии Алвару Куньял вспоминал о военном времени как о ключевом периоде в истории Португальской коммунистической партии: «Международная изоляция, в которой действовала партия в 1939–1948 годах, — годы исключительно важные в деле становления ПКП и превращения ее в крупную партию страны, несмотря на чрезвычайно сложные условия и трудности»[268].

Возрастало давление на режим Салазара на международной арене. США и Великобритания настойчиво требовали предоставить им право использовать в военных целях Азорские острова. С каждым поражением вермахта отказывать Салазару становилось все труднее, но он, как мог, тянул время, опасаясь ответных действий Германии.

Весной 1943 года США начали рассматривать возможность оккупации архипелага. Стратегическая позиция в центре океана делала его удобным как для установления контроля над Атлантикой, позволявшего эффективно бороться с немецкими подводными лодками, так и для налаживания транспортного моста с целью переброски войск и грузов из Америки на европейский театр военных действий.

От плана по захвату архипелага Вашингтон отказался в пользу дипломатии. В августе 1943 года Великобритания обратилась к Португалии с просьбой, сославшись на ее обязательства в рамках многовекового альянса, и быстро получила разрешение на использование как портов, так и аэродромов. В январе 1944 года на Азорах появились американские военные под предлогом «помощи» британским специалистам в работах по удлинению взлетно-посадочных полос и оборудованию аэропортов.

Переговоры с США длились целый год. Двусторонний договор был подписан в ноябре 1944 года. Португалия согласилась предоставить американским вооруженным силам неограниченный доступ на аэродром на азорском острове Санта-Мария. Взамен она получила обещание поставок американского оружия в случае нападения Германии и гарантию возврата после окончания войны острова Тимор[269].

После уступки союзникам Салазар продолжал со всей серьезностью исполнять роль главы нейтрального государства, проводящего независимый внешнеполитический курс. В мае 1945 года он объявил траур в связи с кончиной «главы дружественного немецкого государства», то есть Гитлера, чем вызвал удивление даже в Испании.

Но такие кульбиты уже не могли повлиять на отношения с союзниками. Для Лондона и Вашингтона главное заключалось в стратегическом положении португальского «непотопляемого авианосца» — Азорского архипелага, где на острове Терсейра под американские самолеты была глубоко модернизирована и расширена авиабаза Лажеш. Также важное значение имели твердый антикоммунизм Салазара и его готовность к сотрудничеству. Наконец, к взаимодействию подталкивала устойчивость режима, который, невзирая на усилия оппозиции, был по-прежнему крепок.

В апреле 1949 года Португалия вступила в НАТО на правах страны — соучредителя Атлантического альянса. Договор, провозглашавший «объединение усилий с целью создания коллективной обороны», подписал министр иностранных дел Жозе Каэйру да Матта. Некоторые государства, в частности Норвегия, возражали против допуска диктаторского режима в военный союз западных демократий, но, как и следовало ожидать, позиция Лондона и Вашингтона возобладала. Испанию, тоже просившуюся в НАТО, но не обладавшую настолько ценными стратегическими активами, допустили в альянс только в 1982 году.

Принятие в НАТО стало для Салазара дипломатическим прорывом изоляции на международной арене. Вступление в альянс более чем компенсировало неудачу в ООН, членом которой Португалия не смогла стать в 1946 году из-за вето, наложенного СССР.

Военный союз с крупнейшими западными державами способствовал стабилизации положения. Он нанес сильный удар по надеждам оппозиции конвертировать давление на режим, нараставшее весь военный период, в конкретные политические победы.

Рост экономики и оппозиции

За пределами Португалии немногие верили в то, что Новое корпоративное государство надолго переживет Третий рейх и его сателлитов. Но годы складывались в десятилетия, а Салазар продолжал править и даже умудрялся сохранять в неприкосновенности колониальные владения.

Главная причина устойчивости режима заключалась в его способности подстраиваться под новые условия. Маленькая страна не имела возможности устанавливать собственные правила. Если режим хотел выжить, он был обязан приспосабливаться к требованиям времени.

Салазар действовал прагматично. Изменения происходили и чисто косметические, и достаточно существенные. При этом основные элементы конструкции оставались на своих местах и продолжали поддерживать систему. На своем привычном месте председателя правительства оставался и сам Салазар.

В 1945 году поменялись названия самых одиозных организаций.

Полиция надзора и защиты государства (ПВДЕ) была переименована в Международную полицию защиты государства (ПИДЕ). Секретариат национальной пропаганды стал Национальным секретариатом информации, народной культуры и туризма. Сотрудники и здания остались прежними, функции тоже практически не изменились.

Поверхностными были и перемены в политической жизни, хотя общественное оживление они вызвали большое. В октябре 1945 года Салазар объявил, что намерен провести досрочные парламентские выборы, чтобы узнать мнение народа.

Председатель правительства отметил, что во Второй мировой войне победили «знамена демократии», и добавил, что в Португалии тоже существует «органическая демократия». Он заявил, что «невозможно править против воли народа», что оппозиционеры «имеют право» участвовать в выборах, а если среди их кандидатов найдутся такие, которые превзойдут представителей Национального союза «по своим интеллектуальным и моральным качествам… то будет даже полезно, чтобы нация выбрала их»[270].

Тянуть не стали. Выборы назначили уже в ноябре. В период предвыборной кампании были разрешены оппозиционные митинги, смягчена цензура и позволена агитация за оппозиционных кандидатов.

Менее двух месяцев, отведенные для кампании, были слишком коротким сроком, чтобы оппозиция, которая два десятилетия находилась под запретом, смогла составить реальную конкуренцию Национальному союзу. Но и за это время она сумела многое.

На базе подпольного Движения национального антифашистского единства, которым руководила компартия, было создано легальное Движение демократического единства. Оно провело массовые митинги, подготовило меморандум с требованием отсрочки выборов, изменения избирательного закона, легализации политических партий и классовых профсоюзов, организовало сбор подписей в его поддержку.

Для правительства мгновенное, как черт из табакерки, появление такого большого количества оппозиционеров стало шоком. После нескольких недель свободы печати вернулась цензура, хотя и менее жесткая, начались увольнения госслужащих, подписавших меморандум, разгон митингов полицией[271].

Движение демократического единства заявило об отказе от участия в выборах и призвало своих сторонников бойкотировать голосование. В результате все 120 депутатских мест вновь достались Национальному союзу.

В дальнейшем подобная последовательность событий повторялась не раз. Накануне выборов оппозиции предоставлялась возможность ведения предвыборной агитации. По мере приближения даты голосования государственный и репрессивный аппараты ужесточали условия. Оппозиционеры снимали свои кандидатуры. Все места получали официальные кандидаты.

Так произошло на президентских выборах 1949 года. Единый кандидат оппозиции, гроссмейстер Великой восточной лузитанской ложи Нортон де Матуш, выступил на митингах, раздал интервью, а затем снялся в знак протеста против нарушений политической свободы и ввиду неминуемых, как он считал, подтасовок при подсчете голосов.

Президентское кресло вновь осталось за Ошкаром Кармоной. 80-летний маршал уже ни на что не влиял и ни во что не вникал, превратившись в представительскую фигуру. Через два года он скончался.

Новым президентом в 1951 году стал официальный кандидат, генерал Кравейру Лопеш, возглавлявший «Португальский легион». В целом выборы прошли по обкатанной схеме.

Единственное исключение состояло в том, что оппозицию удалось расколоть. Представитель руководимого коммунистами Национально-демократического движения, созданного после запрета в 1948 году Движения демократического единства, не был допущен до избирательной кампании. Верховный суд счел его кандидатуру «неконституционной». Умеренный оппозиционер, ставленник либеральных республиканцев, за три дня до голосования снялся сам, сославшись на неравные условия.

Ведущие западные державы такая «органическая демократия» устраивала. Тем более что Салазар проявлял готовность сотрудничать, представляя себя в качестве надежного партнера в противостоянии с социалистическими странами. Еще в мае 1945 года он публично присягнул в верности союзникам в лице Великобритании и США, а поведение во время Второй мировой войны интерпретировал как «нейтралитет в пользу сотрудничества с Англией»[272].

В послевоенный период Салазар взял курс на сближение с Лондоном. Апофеозом политики укрепления «шестивекового альянса» стал недельный визит в 1957 году британской королевы Елизаветы II. Помимо Лиссабона, она посетила другие города, повсюду встречая ошеломляюще восторженный прием. Для португальцев визит послужил зримым подтверждением дипломатических успехов страны и остался в народной памяти на долгие десятилетия.

Режим Салазара не пребывал в изоляции и не подвергался остракизму на международной арене, как старалась доказать португальцам оппозиция, ссылаясь на неудачные попытки страны вступить в ООН. Помимо участия в НАТО, в 1948 году Португалия, также на правах учредителя, вошла в Организацию европейского экономического сотрудничества. Эта предшественница современной Организации экономического сотрудничества и развития появилась при активной поддержке США. Ее цели состояли в координации усилий по послевоенному восстановлению экономики Западной Европы и содействии интеграции региона.

Нейтральная Португалия оказалась среди получателей американских денег в рамках Плана Маршалла — программы помощи Европе, пострадавшей в ходе Второй мировой войны. С 1948-го по 1951 год Лиссабон получил 140 млн долларов.

В 1951 году был подписан Договор об обороне с США, предоставлявший американцам право использовать базу Лажеш на Азорских островах. В 1952 году Лиссабон принял историческую встречу в верхах НАТО, где в организацию были приняты Греция и Турция и где Салазар имел возможность лично пообщаться с главами государств альянса и произвести на них желаемое впечатление. Президент США поделился впечатлениями с канадскими министрами, заметив: «Из всех европейских государственных деятелей, с которыми я общался, Салазар показался мне самым ясномыслящим и рассудительным».

В 1960 году Португалия оказалась среди основателей Европейской ассоциации свободной торговли. В объединении, созданном Великобританией, также участвовали Австрия, Дания, Норвегия, Швеция и Швейцария — страны, не присоединившиеся к Европейскому экономическому сообществу, но обладавшие развитой экономикой и демократическими институтами. В 1962 году Салазар запросился в ассоциированные члены ЕЭС, но в Брюсселе отвергли заявку из-за португальской колониальной политики.

Осечка не сильно повлияла на экономические планы. В 1962 году Португалия присоединилась к Генеральному соглашению по тарифам и торговле, а двумя годами ранее стала членом Международного валютного фонда и Всемирного банка.

Добился Лиссабон и вступления в ООН. В 1955 году Португалию приняли наряду с Италией, Финляндией, Болгарией, Венгрией, Румынией и другими бывшими сателлитами гитлеровской Германии в результате пакетной сделки. СССР снял возражения по поводу капиталистических кандидатов, а США больше не противились допуску в ООН социалистических стран[273].

Послевоенная Португалия открывалась миру, по-прежнему отвергая только отношения с государствами социалистического содружества. В экономической области этот процесс был особенно заметен. Жесткий протекционизм сменился осмотрительным привлечением иностранного капитала и стимулированием промышленного развития.

Перемену курса диктовали новые реалии, сложившиеся в международной торговле. С окончанием войны поступления от экспорта резко упали. Сельскохозяйственное и минеральное сырье, которое страна традиционно предлагала торговым партнерам, перестало пользоваться привычным спросом и приносить прежний доход. Чтобы выйти из кризиса и встроить экономику в изменившуюся систему, было решено перестать делать ставку на сельское хозяйство, начать активно развивать промышленность, проводить индустриализацию.

Инициатором реформ выступило государство. Накопленные в военные годы валютные запасы позволяли маневрировать и осуществлять крупные капиталовложения.

Окончательно новая экономическая политика оформилась в 1950-е годы. В первом шестилетнем плане развития, выполнение которого началось в 1953 году, упор делался на создание современной инфраструктуры, прежде всего строительство дорог, электростанций, линий электропередач, а также развитие научно-технического образования.

Заложив основу для перехода от сельскохозяйственной к индустриальной модели развития, Португалия приступила к проведению политики так называемого «промышленного национализма», то есть импортозамещения важнейших видов промышленной продукции. В ходе второй «шестилетки», начавшейся в 1959 году, появились новые предприятия в таких отраслях, как машиностроение, металлургия, нефтехимия, производство цемента, целлюлозы, удобрений… При этом с помощью льготного банковского кредитования и таможенных барьеров были созданы преимущественные условия для национальных компаний.

В середине 60-х годов стратегию пришлось подкорректировать из-за изменения обстановки в колониях и сильного роста расходов на оборону. Требовалось срочно нарастить доходы, для чего было необходимо ускорить экономический рост, а для этого были нужны крупные финансовые вливания. Найти новые источники денег на ограниченном внутреннем рынке не представлялось возможным. Тогда-то и пригодилось вступление в Европейскую ассоциацию свободной торговли.

В 1965–1966 годах был принят дополнительный план, шире открывший португальский рынок для иностранного капитала, поощрявший конкуренцию и экспортную ориентацию. Одновременно максимально стимулировалась экономическая интеграция колоний, где начался бурный рост за счет притока колонистов, освоения территорий и начала добычи ценных полезных ископаемых. Эта политика была продолжена в третьем плане развития, осуществлявшемся с 1967-го по 1973 год.

Результаты послевоенного экономического развития Португалии впечатляют. С 1950 по 1974 год валовой внутренний продукт, очищенный от инфляции и подсчитанный в постоянных ценах, вырос более чем в три с половиной раза, а экспорт — более чем в шесть с половиной раз. При этом удельный вес обрабатывающей промышленности повысился с 18 до 37 процентов, а сельского хозяйства снизился с 28 до 16 процентов[274].

«Шестилетки» удавалось выполнять не полностью, но рост ВВП все равно ускорялся. Если в 1954–1960-ом в среднем он составлял 4,3 процента в год, то в 1960–1973-ем равнялся 6,9 процента. Периода столь быстрого экономического развития страна не знала в своей истории ни прежде, ни в дальнейшем. Если сравнивать показатели в 1960–1973-ем с другими государствами Европы, то более быстрые темпы в это время демонстрировала только Греция, а сходные — только Испания[275].

Затяжной экономический рост соответствующим образом сказался на уровне жизни. По такому ключевому индикатору, как ВВП на душу населения, Португалия продолжала сильно отставать от наиболее развитых европейских стран, но разница существенно сократилась. Если сравнить португальский показатель со средним по 12 «старым членам» ЕС, то в 1960 году он составлял 38 процентов, а в 1973-м поднялся до 56,4 процента. С тех пор прошла почти половина столетия, но показатель остался практически неизменным, и в 2010-е годы, согласно данным Банка Португалии, по-прежнему колебался вокруг отметки в 60 процентов[276].

В послевоенный период радикально изменился образовательный уровень населения. Впервые в истории страны количество грамотных превысило число тех, кто не умел читать и писать. К 1960 году охват детей начальным образованием наконец-то стал всеобщим. В 1970 году неграмотных осталась четверть. Это были представители старшего поколения[277].

Менялся образ жизни. Сокращалась доля сельских жителей, увеличивалось число промышленных рабочих. Формировался средний класс, росла покупательная способность населения. Крупные города все больше походили на современные урбанистические центры. Новой эмблемой Лиссабона стал Римский проспект, завершенный в 50-е годы.

1940-е и 1950-е годы считаются «золотым веком» португальского кинематографа. В это время снимаются семейные комедии, которые с удовольствием смотрят до сих пор: «Песенный дворик», «Болельщик «Спортинга» из Эштрелы», «Кошта из замка». Режиссеры Артур Дуарте, Антониу Лопеш и Франсишку Рибейру стали классиками кино, а актеры Антониу Силва, Вашку Сантана, Мария Эужениа, Милу остаются любимыми у зрителей разных возрастов.

В 1949 году Португалия обрела своего первого Нобелевского лауреата. Им стал психиатр и нейрохирург Антониу Эгаш Мониш, разработавший метод рентгенологического исследования сосудов головного мозга.

В 1959 году над столицей на противоположном берегу Тежу взметнулась гигантская статуя Христа Искупителя, созданная по образцу Рио-де-Жанейро. Фигуру на высоком постаменте можно было увидеть практически из любого района города. Поднявшись ввысь больше чем на сто метров, Христос словно взял Лиссабон под свою защиту.

Под новый 1960 год в столице появилось метро. Новогодний подарок освятил кардинал-патриарх Сережейра. Протяженность пути, на которых располагались 11 одинаковых серых станций, составляла всего 6,5 километра. Поезда формировались из четырех вагонов, но длины двух станций хватало только на два. Остальные два вагона оставались в тоннеле, поэтому пассажирам, которые хотели выйти, следовало садиться только в первый или во второй. Каждая станция была оборудована общественным туалетом, но эскалаторы отсутствовали.

В общем, подземка получилась скромной. Тем не менее ее открытие стало для лиссабонцев грандиозным событием, еще одной приметой нового времени, зримым доказательством того, что город становится вровень с мировыми столицами.

В 1966 году в Лиссабоне появился еще один наглядный символ прогресса. Американская компания построила через Тежу подвесной мост длиной свыше двух километров, на вид неотличимый от моста «Золотые ворота» в Сан-Франциско. Статусное сооружение, на открытие которого собралось все руководство страны, назвали в честь Салазара.

В 1960-е годы началась мировая слава португальского футбола. В финале Чемпионата мира, проходившего в 1966 году в Англии, сборная Португалии заняла третье место. Лучшим бомбардиром турнира стал уроженец Мозамбика Эусебиу.

Экономическое и социальное развитие шло неравномерно. Наряду с ростом уровня образования и благосостояния в крупных городах положение в сельских районах не многим отличалось от XIX века. Крестьяне по-прежнему пахали деревянной сохой, а латифундисты продолжали управлять своими землями как средневековые феодалы. Низкие цены на сельскохозяйственные товары также не способствовали улучшению положения деревенских жителей.

Острота кризиса смягчалась благодаря начавшемуся после войны интенсивному развитию колоний. Они стали не только важными источниками сырья и экспортных поступлений, основным рынком сбыта для неконкурентоспособных португальских товаров, но и местом, куда устремились безземельные крестьяне, не находившие себе применения на родине[278].

Экономическое развитие не смогло полностью стабилизировать режим. По мере роста уровня образования и доходов населения отсутствие перемен в политической системе и неослабный надзор за политической деятельностью стали вызывать раздражение, восприниматься как тормоз на пути прогресса.

Средний класс, кое-чего уже добившийся в жизни и жаждавший большего, начинал испытывать неприязнь к «вечному» правителю, стремившемуся держать все под полным личным контролем. Оппозиционер Эмидиу Сантана так описал причину этого психологического феномена: «Салазар был человеком, который разбирался в финансах, но имел очень ограниченное представление об обществе. Он считал, что общество — это бедная семья, которая должна содержать себя сама и не иметь больших амбиций»[279].

В целом португальцев роль членов такой семьи по-прежнему устраивала. Абсолютное большинство не было готово к участию в акциях протеста. Но неудовлетворенность положением подспудно усиливалась.

Показательна эволюция творческой интеллигенции. Если до войны значительная ее часть была праволиберальной или занимала аполитичную позицию, в послевоенный период большинство деятелей культуры придерживались левых, порой весьма радикальных взглядов.

Среди крупных писателей к правым кругам можно отнести только автора серии романов «Хроники лиссабонской жизни» Жоакиня Пасу д’Аркуша, создавшего широкую панораму столичной жизни 1940–1950-х годов, и Агуштину Беса-Луиш, писавшую о северной провинции Минью. Остальные или были членами компартии, как Антониу Алвеш Редол, Мариу Сакраменту, Жозе Гомеш Феррейра, Урбану Тавареш Родригеш, Жозе Сарамагу, или поддерживали оппозицию и борцов с режимом, как Фернанду Намора, Карлуш де Оливейра, Мариу Дионисиу, Вержилиу Феррейра, Жозе Кардозу Пиреш…

Похожей была расстановка сил и в других областях культуры и искусства. Даже крупнейшая исполнительница фаду Амалия Родригеш, которую Новое корпоративное государство настойчиво рекламировало и продвигало как один из символов страны и которую долгое время считали поклонницей Салазара, оказывала финансовую помощь компартии[280].

Другого выбора у португальской интеллигенции не было. В условиях цензуры и арестов она встала на сторону преследуемых, а сильнее всего преследовали коммунистов.

«Во времена диктатуры, когда все другие политические партии отказались от борьбы или впали в уныние перед лицом репрессий, Португальская коммунистическая партия, подвергаясь жесточайшим репрессиям, организовалась, развилась, превратилась в условиях подполья в крупную национальную силу, стала динамичной силой антифашистского сопротивления»[281].

С конца 1940-х политическая полиция ПИДЕ взялась за компартию с удвоенной энергией. К 1952 году количество членов руководства ПКП, остававшихся на свободе, сократилось с 18 до четырех[282].

Фактический руководитель партии, выпускник юридического факультета Коимбрского университета Алвару Куньял, угодил за решетку в 1949 году. Для него это был уже третий арест.

Первые восемь лет Куньял провел в одиночной камере в полной изоляции, но не сломался и даже не потерял счет дням. Заключенный, который, помимо адвокатских способностей, обладал талантом художника и писателя, рисовал сцены из народной жизни, перевел и проиллюстрировал «Короля Лира» Шекспира, написал роман и повесть.

Затем руководителя коммунистов перевели в поселок Пенише. Там в крепости, построенной в XVI веке на высоких скалах для защиты побережья от пиратских набегов, была устроена тюрьма для особо опасных преступников. Несмотря на строгие условия содержания, группа заключенных коммунистов сумела наладить контакт друг с другом, разработать план побега, согласовать его с руководством партии. Осуществить план помог охранник тюрьмы, которого за большие деньги завербовали товарищи, находившиеся на свободе.

В дождливый январский вечер 1960 года десять заключенных во главе с Алвару Куньялом усыпили хлороформом охранника, забрали у него ключи и вышли из тюремного здания. Под плащом подкупленного тюремщика беглецы по одному пробрались к внутренней стене, спустились с нее на площадку, выходившую на наружную стену. По внешней стене доползли до самого отдаленного от часовых участка и по веревке, связанной из простыней, соскользнули в ров, окружавший крепость. В поселке беглецов ждали две машины, которые отвезли их на конспиративные квартиры[283].

В Португалии сенсационная новость о побеге из Пенише долгое время оставалась секретом. Единственной газетой, которая посмела опубликовала ее, стал орган компартии «Аванте!», издававшийся в глубоком подполье. «Наш народ приветствует освобождение Алвару Куньяла и его товарищей», — гласил заголовок на первой полосе. А подзаголовок напоминал о том, что опасность по-прежнему подстерегает вырвавшихся из казематов подпольщиков: «Защитим их от происков врагов!»

Побег привел к отставке директора ПИДЕ, но оргвыводы не помогли поймать беглецов. Через полтора года Куньяла, к этому времени избранного генеральным секретарем, переправили в Москву. С ним приехали жена, с которой руководитель компартии познакомился на конспиративной квартире, где он укрывался после побега, и маленькая дочь.

В советской столице он сначала остановился в гостинице, а потом в предоставленных ему ЦК КПСС квартирах на Ленинском проспекте и Воробьевском шоссе. По воспоминаниям окружения, Куньял, как и всюду, вел спартанский образ жизни: рано вставал, много читал и писал, встречался с руководителями других компартий, проживавших в изгнании в Москве. В свободное время он помогал семье по хозяйству, сам ходил в магазин за молоком и кефиром, гулял с дочкой, посещал кино и театры[284].

Эпизод с побегом коммунистов из Пенише был всего лишь одной из многих драматичных страниц борьбы португальских коммунистов против режима Салазара. В 1954 году из той же тюрьмы-крепости в Пенише совершил побег будущий главный редактор «Аванте!» Диаш Лоуренсу. Он содержался в одиночной камере и сделал это самостоятельно, без помощи извне.

В 1961 году член руководства компартии Антониу Жервазиу, выдержавший в заключении многосуточную пытку бессонницей, с семью товарищами сумел вырваться из форта Кашиаш, также переоборудованного в тюрьму для политических заключенных. Побег был совершен на старом бронированном «Крайслере Империал», заказанном для Салазара после покушения, но сосланном за ненадобностью в форт. Трехтонный автомобиль без труда протаранил тюремные ворота[285]. Остросюжетная история послужила основой для сценария снятого в 1979 году режиссером Григорием Чухраем советско-итальянского фильма «Жизнь прекрасна».

В конце 60-х годов Куньял переехал в Париж, где, на минимально возможном расстоянии от Португалии сосредоточились эмигрантские центры сопротивления. Помимо коммунистов, столица Франции была излюбленным местом сбора и оппозиционеров либерального толка.

Компартия делала упор на работу с профсоюзами, надеясь свергнуть режим с помощью массового движения трудящихся. Некоммунистическая оппозиция больше рассчитывала на вербовку сторонников среди политической и военной элиты. Когда наступал черед выборов, коммунисты, как правило, действовали заодно и поддерживали либерального кандидата, у которого был шанс официально зарегистрироваться и довести кампанию до конца.

Наибольшим успехом тактика объединения усилий всех оппозиционных течений увенчалась на президентских выборах 1958 года. Президент Кравейру Лопеш, заигрывавший с оппозицией и конфликтовавший с Салазаром, на второй срок рассчитывать не мог. Официальным кандидатом был утвержден министр военно-морского флота адмирал Америку Томаш.

Оппозиция представила двух кандидатов. Некоммунистический блок, в который входили республиканцы, социалисты, монархисты и даже бывшие национал-синдикалисты, поддержал генерала военно-воздушных сил, масона Умберту Делгаду[286]. Левый блок, возглавляемый коммунистами, выдвинул адвоката Арлинду Висенте.

Кандидатура Умберту Делгаду поначалу вызвала у левых оторопь. Самый молодой генерал португальской армии, сделавший блестящую карьеру, был известен как участник военного переворота 1926 года и глава «Португальского легиона», яростно защищавший режим Салазара.

В 1936 году, после начала мятежа Франко в Испании, Делгаду объявил: «Я — националист. Я с нежным трепетом слежу за победами испанской армии над диким материализмом красных». В 1937 году он выпустил книгу «О подлости гомо сапиенсов», в которой, не стесняясь в выражениях, громил оппозиционеров всех мастей — от монархистов до либеральных республиканцев. В опубликованной в 1941 году статье он восторгался Гитлером. «Бывший сержант, бывший художник, человек, который родился не в мягких пеленках, войдет в историю как гениальное воплощение способностей в политической, дипломатической, социальной, гражданской и военной областях, как человек, в котором жажда идеала соединилась с отвагой, доблестью, мужеством, слитыми воедино», — писал Делгаду[287].

В ходе предвыборной кампании выяснилось, что к концу 50-х генерал стал другим человеком. Ключевыми в его перерождении были годы пребывания в Канаде и США, где он работал военным атташе, представителем Португалии в Международной организации гражданской авиации и НАТО.

Особая ценность кандидата заключалась в том, что, приобретя за океаном демократические убеждения, Делгаду ничуть не растерял присущей ему решительности, страсти и энергии. Отвечая на вопрос репортера о том, как он поступит с Салазаром в случае прихода к власти, генерал отрезал: «Само собой, уволю».

Митинги Делгаду, получившего прозвище «бесстрашный генерал», собирали десятки тысяч человек. Компартия, убедившись в его популярности и твердом намерении покончить с режимом Салазара, сняла своего кандидата ради общего успеха.

В отличие от прошлых выборов, представитель оппозиции пошел до конца. Несмотря на козни ПИДЕ и попытки разгона митингов, Делгаду принял участие в выборах, получив 23,45 процента. Остальные три четверти голосов достались Америку Томашу.

Скромный результат единого кандидата никого не обманул. Для режима избирательная кампания стала глубоким потрясением, моральным поражением, потерей прежнего престижа в глазах населения.

К тому же итоги голосования были подтасованы. Это признал даже член правительства Марселу Каэтану, считавший, правда, что в пользу официального кандидата было приписано не более 15 процентов и Америку Томаш все равно победил бы с солидным перевесом[288].

Реакция последовала незамедлительно. Всенародные выборы президента упразднили, внеся изменение в конституцию. Впредь главу государства назначали специальной коллегией, сформированной из депутатов обеих палат парламента и местных органов власти, которые полностью состояли из членов Национального союза. Больше сюрпризов не возникало. В 1965 и в 1972 годах Америку Томаш без проблем обеспечивал себе продление мандата.

В ходе предвыборной кампании Делгаду поддерживал контакты не только с политической оппозицией, но и с группой офицеров, которые не верили в мирную смену режима и готовили военный переворот. Генерал отверг идею заговора, полагая, что на волне народного энтузиазма придет к власти демократическим путем.

После поражения на выборах Делгаду уволили из армии, он укрылся в бразильском посольстве, а затем отправился в изгнание. Сначала он поселился в Бразилии, где, в том числе, поддерживал контакты с претендентом на португальский престол, незаконнорожденной дочерью короля Карлуша I Марией Пиа де Браганса, а потом в Алжир. В мирные способы борьбы он уже не верил. В 1964 году экс-кандидат основал в Риме Португальский национально-освободительный фронт, заявив, что с диктатурой Салазара можно покончить только с помощью военной силы.

Мятежным генералом серьезно занялась политическая полиция. Завербованный ПИДЕ человек из окружения Делгаду убедил его приехать в приграничный с Португалией район Испании якобы для встречи с португальским полковником, готовым примкнуть к оппозиции и работать на свержение режима. В феврале 1965 года неподалеку от городка Оливенса 58-летний Делгаду был убит. Его тело обнаружили два месяца спустя на испанской территории. Салазар объяснил нации гибель бывшего кандидата в президенты склоками в стане оппозиции, но после свержения режима в убийстве сознались сотрудники ПИДЕ[289].

Делгаду действительно представлял опасность для Салазара. Он стал символом сопротивления, более того — предпринимал конкретные действия по подрыву Нового корпоративного государства. Редкие акции обходились без его руководства или хотя бы морального поощрения, а их после президентских выборов было немало.

В марте 1959 года группа офицеров, создавших подпольное Независимое военное движение, и гражданских, в том числе оппозиционно настроенных католиков, собиралась устроить государственный переворот в отместку за подтасовку результатов президентских выборов.

План сорвался, так как о заговоре стало известно ПИДЕ. 23 участника получили от трех до 22 месяцев тюрьмы, в основном — условно. Политической полиции удалось выявить лишь часть заговорщиков. Большинство членов Независимого военного движения остались на свободе и в дальнейшем принимали участие в других акциях оппозиции[290].

В апреле 1961 года государственный переворот затевала уже группа высших офицеров во главе с министром обороны Жулиу Ботелью-Монишем. В круг заговорщиков входили бывший президент Кравейру Лопеш, министр сухопутных сил и его заместитель, военный комендант Лиссабона. О своих намерениях они заранее проинформировали США.

Замыслы не воплотились в жизнь из-за решительных действий заместителя министра авиации генерала Каулзы де Арриаги. Он немедленно сообщил о приготовлениях президенту и премьеру, привел в состояние боевой готовности военно-воздушные силы, перебросил в столицу десантников. Большинство заговорщиков, испугавшись гражданской войны, сочли за лучшее отступиться от своих планов[291].

В ночь на 1 января 1962 года группа оппозиционеров, в которую входили офицеры из Независимого военного движения, предприняла попытку захватить казармы пехотного полка, расквартированного в южном городе Бежа. Предполагалось, что мятежники, заперев личный состав в казармах, овладеют оружием и провозгласят создание революционного правительства во главе с Умберту Делгаду, который накануне тайно пробрался в страну. Расчет строился на том, что население юга поддержит мятеж, а затем в руки восставших перейдет власть в столице и на севере.

События, однако, пошли по неожиданному сценарию. Майор, остававшийся в ту ночь за командира полка, не дал себя арестовать. Он тяжело ранил одного из руководителей мятежников и обратил остальных в бегство. Воспользовавшись паникой, майор по телефону доложил о случившемся командованию, а затем занял круговую оборону и отстреливался до подхода подкреплений[292].

Каждый из заговоров имел шансы на успех. Так, в 1959 году в ночь, на которую был запланирован переворот, правительство во главе с Салазаром укрылось в казарме Национальной республиканской гвардии, чтобы обезопасить себя от случайностей. Много лет спустя выяснилось, что расквартированное там формирование тоже участвовало в Независимом военном движении. Гвардейцы не арестовали оказавшихся в их руках министров, так как не получили соответствующего приказа от своего руководства, опасавшегося кровопролития и братоубийственной войны[293].

Самым громким деянием оппозиции, получившим широкое освещение в средствах массовой информации всех стран и имевшим далеко идущие последствия, стал первый в истории масштабный политический теракт, получивший название «Операция Дулсинеа». Его организатором был Энрике Галвау — соратник Умберту Делгаду. Как и экс-кандидат в президенты, он, оставаясь антикоммунистом, прошел путь от поклонника Салазара до его непримиримого противника.

В армии Галвау дослужился только до капитана, но в стране был известен как политический деятель, изобретательный пропагандист, плодовитый журналист, писатель и драматург. Галвау занимал посты директора национального радио, губернатора ангольской провинции Уила, депутата парламента. В 1934 году он организовал Первую колониальную выставку в Порту, придумал популярный плакат «Португалия — страна немаленькая!». На нем карта метрополии и колоний была наложена на карты Европы и США. Получалось, что Португальская империя по площади не так уж сильно отличается от Америки и превосходит Великобританию, Германию, Испанию и Францию, вместе взятые.

В Африке капитан лично познакомился с колониальными порядками. Со временем его многое перестало устраивать. Особенно возмущал подневольный труд, практически неотличимый от рабства, официально упраздненного еще в XIX веке. В 1949 году в качестве парламентария он выступил с осуждением эксплуатации африканского населения колониальными властями и белыми поселенцами. Доклад проигнорировали.

В 1952 году Галвау арестовали за связи с заговорщиками. В тюрьме его навестил Делгаду. Капитан сумел бежать, укрылся в Аргентинском посольстве и перебрался в Латинскую Америку. Там он продолжил сотрудничество с Делгаду, проживавшим в Бразилии, и координировал с ним свои планы.

Идея «Операции Дулсинеа» состояла в том, чтобы захватить один из крупнейших португальских круизных лайнеров «Санта-Мария», переименовать судно в «Святую Свободу», объявить его «первой свободной португальской территорией» и превратить в стартовую площадку для дальнейших действий. Конечной целью было свержение не только португальского, но и испанского режима.

Исполнение возлагалось на боевиков Иберийской революционной директории освобождения. Помимо португальцев, в эту организацию входили галисийцы, противники Франко. Возглавляли директорию на правах сопредседателей борец за демократию в Португалии Умберту Делгаду и борец за независимость Галисии Шосе Москера.

20 января 1961 года в венесуэльском порту Ла-Гуайра на борт «Санта-Марии», совершавшей круиз из Лиссабона в Майами, поднялись два десятка членов директории. Багаж каждого боевика имел тайник с оружием. На следующий день, в Кюрасао, к группе присоединились еще четыре сообщника.

Активная фаза «Операции Дулсинеа» началась 22 января. На рассвете, после выхода «Санта-Марии» из порта Кюрасао, боевики директории приступили к решительным действиям. Захват судна, на борту которого находились три сотни членов экипажа и шесть сотен туристов, в основном американцев, не обошелся без жертв. При штурме капитанской рубки вспыхнула перестрелка, в которой погиб помощник капитана, а пара членов экипажа получили ранения.

Радиостанция судна передала воззвания с призывами свергнуть Салазара и Франко и освободить колонии. В следующие полторы недели весь мир следил за новостями о судьбе двухсотметрового лайнера.

Первоначально Галвау предполагал развернуть судно и вместо Америки направить его в Африку. Он намеревался захватить испанский остров Фернандо-По, ныне входящий в состав Экваториальной Гвинеи, потом доплыть до Анголы, поднять восстание и сформировать альтернативное правительство. Галвау надеялся, что вслед за колонией волнения вспыхнут в метрополии, что приведет к свержению Салазара, а вслед за ним падет и Франко.

События пошли по другому сценарию. Революционерам удалась только первая часть операции. Через четыре дня судно обнаружили. Пришлось брать курс к ближайшему берегу — Бразилии.

Как и рассчитывал Галвау, акция привела к тому, что режим Салазара получил в мировых средствах массовой информации порцию возмущенных комментариев. Напрасно португальский правитель доказывал, что захват пассажирского лайнера совершили жестокие пираты. Журналисты ведущих изданий, выражая удивление существованием пиратов «в самый разгар XX века» и называя «Санта-Марию» «броненосцем «Потемкиным» ядерной эры», делали вывод, что теракт стал ответом на репрессии авторитарного режима. Не осудили Галвау и союзники Португалии по НАТО.

Когда стало ясно, что довести лайнер до Анголы не получится, захватчики пошли на переговоры. Они состоялись при участии представителей правительств США и Бразилии. К тому времени «Санта-Мария» находилась в международных водах близ бразильского порта Ресифи. Боевики заручились обещанием, что захват судна будет расцениваться не как уголовная, а как политическая акция и получили гарантии о предоставлении убежища. После этого они передали лайнер бразильским властям.

14 февраля свободная от революционеров «Санта-Мария» пришвартовалась в порту Лиссабона. На берегу лайнер встречала ликующая толпа в 100 с лишним тысяч человек. В тот день Салазар произнес одну из своих самых коротких и проникновенных речей: «Святая Мария» вновь с нами. Спасибо, португальцы!» — дрогнувшим голосом сказал правитель.

Галвау не успокоился. В ноябре 1961 года шестеро его боевиков захватили авиалайнер португальской компании ТАП, следовавший из Касабланки в Лиссабон. Революционеры приказали экипажу пролететь на низкой высоте и минимальной скорости над городами юга Португалии, а также над центральными столичными кварталами и через открытые эвакуационные люки сбросили тысячи антиправительственных листовок. Как и в случае с «Санта-Марией», эта операция удостоилась места на первых полосах крупнейших мировых изданий[294].

Колониальные войны

Захват лайнера «Санта-Мария» произвел мощный пропагандистский эффект. Еще важнее оказалось то, что он положил начало череде событий, которая привела к распаду колониальной империи. Поскольку Галвау намеревался довести лайнер до ангольской столицы Луанды, туда ринулась многоязыкая толпа репортеров. Присутствием иностранной прессы решили воспользоваться национально-освободительные движения.

В ночь на 4 февраля 1961 года группы борцов за независимость напали на тюрьму ПИДЕ, полицейский участок и радиостанцию. Погибли семь стражей порядка. Ответственность за вооруженную акцию взяло на себя Народное движение за освобождение Анголы (МПЛА). В 1960 году оно обращалось к правительству Португалии с предложением провести переговоры о предоставлении независимости, но реакции не дождалось.

В отместку войска и белые колонисты провели рейды по черным пригородам Луанды, убив до трех сотен африканцев. События получили мировую огласку.

Месяцем раньше на севере Анголы произошли беспорядки на хлопковых плантациях португало-бельгийской компании «Котонанг», вызванные тяжелыми условиями труда и жестоким обращением. Колониальные власти выслали войска, которые при поддержке авиации зачистили район, сровняв с землей деревни и уничтожив, по оценкам, тысячи африканцев. Хотя бы приблизительное число погибших уже никто никогда не узнает. Иностранных репортеров в это время в стране еще не было.

Прошел февраль, в Анголе вновь наступило спокойствие, но ненадолго. Не успели все зарубежные журналисты разъехаться, как 15 марта на севере вспыхнуло восстание, за которым стояло другое африканское движение — Национальный фронт освобождения Анголы (ФНЛА). Оно базировалось в соседней Демократической Республике Конго.

Многочисленные отряды крестьян из народности баконго, вооруженные катанами (мачете), пистолетами и каньянгулу (самодельными ружьями), атаковали полицейские посты, административные здания, фазенды. Целью повстанцев были не только белые колонисты, но и африканцы из других народностей. Началась безжалостная средневековая резня.

Боевики ФНЛА, которых колдуны убедили в неуязвимости для пуль колонистов, ничего не боялись и никого не щадили: ни женщин, ни младенцев. Их путь был усеян трупами с отрезанными головами, отрубленными конечностями, вспоротыми животами. Количество погибших, по оценкам, составило до 6 тысяч среди чернокожих жителей и до тысячи среди белых.

В считаные дни партизанская армия ФНЛА овладела обширной территорией, включавшей несколько городков. Толпы беженцев хлынули в Луанду. За ними по пятам следовали повстанцы. Вооруженные стычки шли в десятках километров от столицы. В городе царили панические настроения.

Колонисты, которых, согласно переписи 1960 года, насчитывалось свыше 170 тысяч, уже не надеялись на регулярные формирования, состоявшие всего из 1,5 тысячи португальских военнослужащих и нескольких тысяч бойцов африканской милиции. Они спешно организовали отряды самообороны. Белые поселенцы защищали себя и близких, поэтому пощады не давали.

Метрополия, где в это время развивался заговор генералов во главе с министром обороны Жулиу Ботелью-Монишем, медлила с помощью. Лишь 13 апреля Салазар, отправив министра в отставку, выступил с речью, в которой призвал португальцев: «В Анголу! Быстро и всеми силами!»

В мае по морю начали прибывать солидные подкрепления. После окончания сезона дождей, собрав до 30 тысяч военнослужащих, португальцы предприняли «Операцию Вириат», в ходе которой к осени вернули контроль над северными районами. Бойцы ФНЛА перешли через границу и укрылись в Демократической Республике Конго. За ними последовали 150 тысяч баконго[295].

Первый натиск повстанцев удалось отбить, но война, раз начавшись, больше не прекращалась. В дальнейшем возникло еще одно освободительное движение — Национальный союз за полную независимость Анголы (УНИТА). Три организации воевали не только с колонизаторами, но и между собой.

В июне 1961 года из Португалии сбежало больше полусотни африканских студентов. Через Испанию и Францию они выбрались из страны и присоединились к освободительным движениям. Образованные африканцы заняли в организациях видные посты, а после провозглашения независимости стали государственными деятелями, в том числе президентами и министрами.

В августе Португалия потеряла свою первую территорию в Африке. Дагомея (нынешний Бенин) заняла крепость-факторию Сау-Жоау-Батишта-де-Ажуда, основанную в 1680 году как перевалочный пункт работорговцев. Потеря была символической. Территория крошечной колонии составляла меньше пяти гектаров, а проживали в ней два человека: комендант и его помощник. Но это было только начало. Микроскопическая трещина стала быстро расширяться.

Чуть раньше, в апреле, в Марокко прошла конференция национально-освободительных движений португальских колоний. Ее целью было скоординировать действия и обсудить методы борьбы. Наряду с африканскими организациями, в конференции участвовали индийские националисты.

Вскоре выяснилось, что именно владения на Индостане были самым слабым звеном, с которого пошел распад колониальной империи. Не успел завершиться 1961 год, как Португалия лишилась крепостей и территорий, принадлежавших ей четыре с половиной столетия.

В 1947 году Индия обрела независимость от Великобритании и предложила провести переговоры, чтобы обсудить возвращение территорий, захваченных португальцами в XVI веке. Лиссабон категорически отверг возможность отказа от своих владений, заявив, что они являются неотъемлемой частью страны, и перебросил на Индостан дополнительные войска.

Позицию колониальной державы осудила Генеральная Ассамблея ООН, где с каждым годом все больше мест занимали новые, недавно освободившиеся государства. Жители индийских колоний, поощряемые из Дели, организовали массовые акции протеста против колониальных властей, которые были подавлены с применением оружия.

Убедившись в невозможности мирного решения вопроса, индийцы перешли к силовым методам. В 1954 году национально-освободительные движения захватили два маленьких португальских анклава: Дадра и Нагар-Хавели.

В декабре 1961 года настал черед основных португальских владений: Гоа, Диу и Дамау. Индийские войска, обладавшие многократным превосходством в живой силе и технике, заняли территорию после двухдневных интенсивных обстрелов с земли, моря и воздуха. Португальский гарнизон Гоа, личный состав которого насчитывал три тысячи военнослужащих, потеряв около сотни человек убитыми и ранеными, капитулировал[296].

Индия включила Гоа, Диу и Дамау в состав страны. Совет Безопасности ООН оставил эти действия без последствий. Резолюция с осуждением захвата португальских колоний была отклонена благодаря вето, наложенному СССР.

В Португалии унизительное поражение и отказ союзников по НАТО оказать действенную помощь вызвали тяжелые чувства. Великобритания целую неделю тянула с ответом на просьбу Лиссабона предоставить аэродромы для переброски подкреплений. «Если бы не эта задержка, мы, конечно же, нашли бы альтернативные пути», — сокрушался Салазар.

Губернатора Гоа, не выполнившего приказ стоять насмерть, уволили из вооруженных сил. Представители бывших индийских владений продолжали заседать в парламенте, как будто ничего не произошло. Уроженцам Гоа, желавшим эмигрировать в Португалию, было предложено гражданство.

В 1963 году партизанская война началась в Гвинее-Бисау. Под руководством Африканской партии независимости Гвинеи и Кабо-Верде (ПАИГК) повстанцы, располагавшие поддержкой соседней Гвинеи-Конакри, развернули боевые действия на всей территории, вынудив португальские войска перейти к обороне.

В 1964 году примеру Анголы и Гвинеи-Бисау последовал Мозамбик. В этой колонии обстановка накалялась постепенно, но неуклонно. Сдержать отряды Фронта освобождения Мозамбика (Фрелимо), год за годом продвигавшиеся с севера, от границы с союзной Танзанией, на юг, не смог даже такой беззаветный защитник империи, как генерал Каулза де Арриага.

Обострение ситуации в стране и колониях происходило на фоне ухудшения позиций на международной арене. С избранием в 1961 году президента Джона Кеннеди американские власти стали публично критиковать колониальную политику Португалии, в том числе в ООН. Таким образом Вашингтон надеялся за счет Лиссабона наладить отношения с молодыми государствами Африки и с развивающимися странами в целом.

С критикой колониальной политики Португалии выступили и другие союзники по НАТО, хотя сами они тоже вели колониальные войны. Франция погрязла в кровопролитном конфликте в Алжире, а Великобритания, подавляя восстание в Кении, загнала в резервации самый многочисленный народ страны.

В ответ на критику Салазар провозгласил, что «европейские и африканские португальцы» будут сражаться «в гордом одиночестве». В печати появились антиамериканские статьи и карикатуры. Лиссабон пригрозил выходом из НАТО.

Глава правительства не допускал даже теоретической возможности расстаться с заморскими владениями. Он отвергал любые планы США, предлагавших предоставить колониям независимость с предварительным переходным периодом. Его не устраивали ни 10 лет, ни неопределенно долгий срок. Выступая в январе 1962 года в Национальном собрании, Салазар заявил: «Мы не можем, не отрицая и не предавая себя и свое, вести переговоры об уступке национальной территории и передаче проживающего там населения иностранным суверенам».

Еще в 1951 году в конституцию были внесены изменения, превратившие «Португальскую колониальную империю» в «португальские заморские провинции». В Анголе и Мозамбике были созданы законодательные советы — прообразы парламентов с сильно урезанными полномочиями[297].

Новая терминология означала, что отныне колонии считались органической частью страны. Любая попытка отторгнуть их от метрополии приравнивалась к покушению на территориальную целостность самой Португалии.

Для удержания «заморских провинций» были использованы все возможные средства. Применялись и поощрительные, и репрессивные методы.

Проводились реформы, направленные на включение африканцев в социально-экономическую жизнь, воспитание местной элиты. В столицах Анголы и Мозамбика появились университеты, открывались начальные и средние школы.

Все жители колоний формально получили статус гражданина страны. Ранее чернокожее население делилось на два класса: индиженаш (туземцы) и ассимиладуш (ассимилированные, перенявшие культуру колонизаторов).

Ассимиладуш были приравнены к белым гражданам, а туземцы — поражены в правах. По сути, их положение не отличалось от рабского. Они не могли по собственной воле покидать места проживания и были обязаны делать то, что им прикажут колониальные хозяева. Зачастую это были тяжелые принудительные работы на плантациях или в шахтах.

Чтобы выбиться в ассимиладуш, туземцы должны были обратиться в католическую веру, научиться читать и писать, носить европейскую одежду, перенять обычаи колонизаторов. Таковых к началу национально-освободительных войн среди чернокожих жителей набралось меньше одного процента.

Лиссабон надеялся, что ассимиладуш станут опорой колониальных властей, проводниками их политики, надежными рычагами управления населением. Получилось наоборот. Выучившись читать и писать, окончив миссионерские школы, самые способные отправились в метрополию получать высшее образование. Там они познакомились с революционной литературой, осознали несправедливость колониальной системы и приобщились к подпольной кружковой деятельности. Почти все основатели освободительных движений учились в португальских вузах.

Впоследствии кампания по усиленному просвещению африканцев была подкорректирована. Активизировалась идеологическая борьба с национально-освободительными движениями. Наряду с наглядной агитацией и пропагандой, усилилась работа по выявлению сочувствующих борцам за независимость среди интеллигенции. Любые проявления симпатии к ним жестко пресекались и наказывались.

В 1963 году, после девяти лет простоя, на Кабо-Верде возобновил работу концлагерь Таррафал. На сей раз его открыли для деятелей национально-освободительных движений.

Восемь лет провел в концлагере один из крупнейших ангольских литераторов Луандину Виейра — сын белых колонистов, вступивший в МПЛА. В 1965 году Общество португальских писателей присудило Виейре премию за сборник рассказов «Луанда». В тот же день «группа неизвестных» разгромила секретариат организации.

Погромщиков не нашли, а общество вскоре упразднили. Газета, написавшая о лауреатах премии хвалебную статью, была закрыта на полгода и обложена крупными штрафами[298].

В эпоху деколонизации Португалия осталась единственным государством, упорно державшимся за свою империю. Проводить политику, шедшую вразрез с общемировыми процессами, позволяла поддержка общественного мнения внутри страны.

С принципиальных позиций колониальную политику критиковала только компартия. Еще на III съезде, состоявшемся в 1943 году, за народами «заморских территорий» было признано право на создание собственных государств, а в 1957 году на V съезде была принята декларация о «праве на самоопределение и независимость», причем «немедленную и полную». Но партия находилась под запретом, а съезды проходили в условиях подполья.

В некоммунистическом лагере некоторые тоже допускали возможность полного отделения колоний в будущем. Голоса в поддержку ограниченной автономии «заморских провинций» порой раздавались и в правительственных кругах. Однако большая часть общественных и политических деятелей, в том числе оппозиционных, критикуя отдельные аспекты официальной линии, в целом сильно с ней не расходились.

Единый кандидат оппозиции на президентских выборах 1949 года Нортон де Матуш четыре года спустя выпустил книгу «Наша Африка». В ней он призывал заселить колонии «интенсивно и быстро белыми португальскими семьями и продолжать ассимилировать цветных обитателей, которых мы там встретим». «Нужна полная ассимиляция — материальная и духовная», — подчеркивал противник Салазара[299].

Упорное нежелание расставаться с колониями, ставшее общенациональным консенсусом, безусловно, подпитывалось все более весомым вкладом, который «заморские провинции» вносили в экономику метрополии. Ангола, «алмаз империи», к началу войны давала пятую часть национального дохода. Она экспортировала кофе и хлопок, добывала драгоценные камни и медь, там велась разведка нефти.

Но не менее важное значение имели особенности национальной психологии. Португальцы традиционно были привержены мессианской идее, осознавали себя особым народом, открывшим Европе остальной мир и несущим в самые отдаленные уголки свет католической веры и цивилизацию.

Убежденностью в великом предназначении пропитана древняя легенда о явлении в 1139 году Христа и ангела-хранителя Португалии основателю государства Афонсу Энрикешу. Веру в чудесное возрождение родины, попавшей под власть Кастилии, излучает легенда о неминуемом пришествии «сокрытого» до поры до времени короля Себаштьяу, исчезнувшего в битве с маврами в 1578 году. Из нее возникла теория Антониу Виэйры, который доказывал, что португальцы — богоизбранный народ, а Португалия превзойдет ассирийцев, персов, греков и римлян и создаст величайшую в истории человечества Пятую империю.

О «сокрытом» мессии размышлял крупнейший португальский философ начала XX века Сампаю Бруну, который оказал влияние на поэта Фернанду Пессоа и его концепцию португальской Империи духа. Особенности «полуостровной духовности», недостижимой для рассудочной и эгоистичной остальной Европы, выявлял и изучал идеолог Лузитанского интегрализма Антониу Сардинья.

«Мы представляем себя как сообщество народов, сцементированное веками мирной жизни и христианским всепониманием, как братство народов, которое, какими бы ни были различия, помогают друг другу совершенствоваться и подниматься, гордятся тем, что называются именем и обладают качествами португальцев», — заявил Салазар в 1933 году.

В 1943 году появилась книга Алвару Рибейру «Проблема португальской философии», в которой автор предпринял попытку обосновать и объяснить своеобразие менталитета народа. Вокруг Рибейру сформировался многочисленный кружок. Его участники развивали «португальскую философию», критикуя рациональный позитивизм и «иностранную эрудицию» в целом и создавая учение об «одушевленном разуме», выходящее из «исконной традиции».

Истоки мессианского духа португальцев философы усмотрели в своеобразии географического положения страны. Жизнь на узкой полоске земли, вытянутой вдоль океана, побуждала к дальним странствиям, которые привели к великим открытиям.

Это, в свою очередь, позволяло воспарить над приземленным взглядом на действительность других народов, чье существование протекало в замкнутом пространстве. Португальскому духу, полагал Рибейру и его ученики, чуждо преклонение перед незыблемостью законов бытия, он проникнут верой в свободу. Еще одной характерной чертой португальцев, которая поможет им построить всемирную империю, философы считали гибкость, умение приспособиться к другим цивилизациям, все понять, принять и содействовать самовыражению других культур[300].

Последнее положение перекликалось с теорией лузотропикализма[301], которую развивал в 1930–1950-е годы бразильский социолог, антрополог, историк Жилберту Фрейри.

По мнению Фрейри, от прочих колонизаторов португальцы отличались чуждым эгоцентризма миссионерским духом, готовностью смешиваться с представителями других народов, подстраиваться под их образ жизни. Благодаря им в Европе, Африке и Южной Америке возник единый лузотропический мир, части которого во многом однородны в культурном, социальном, психологическом отношении, но, при этом, сохраняют свои неповторимые черты[302].

Лузо-тропикализм возник как попытка изменить пренебрежительное отношение, с которым в Бразилии относились к африканскому и индейскому вкладу в историю и культуру южноамериканской страны. Благодаря теории Фрейри, многорасовость бразильского государства из проклятия и слабости превращалась в ее достоинство и силу.

До Второй мировой войны лузо-тропикализм в Португалии не приветствовался. На него обратили внимание и начали привечать в 1950-е годы, когда потребовалось подвести теоретическую базу под отказ расставаться с колониальной империей и необходимость борьбы за ее сохранение. Обоснование бразильским ученым всемирно-исторической миссии португальского народа пришлось кстати. Его труды авторитетно дополнили и придали респектабельности изысканиям местных пророков и философов.

Книги Фрейри начали издавать. В 1951–1952 годах он по официальному приглашению посетил метрополию и некоторые колонии. С 1955 года курс лузо-тропикализма, разработанный ректором Высшей колониальной школы Адриану Морейрой, стал обязательным для изучения в португальских университетах.

Предельно доходчиво теорию особости португальской нации и вытекающие из нее последствия разъяснил правый монархист Каэтану де Мелу Бейрау. В статье с характерным названием «За имперскую политику» он откровенно и простодушно поделился своим видением великого будущего лузитанского мира.

Португалия не станет заниматься «саморазрушением» и следовать примеру британцев и французов, предоставляющих своим колониям независимость, заверял он. Напротив, укрепляя единство империи, она вскоре превратится в крупнейшую европейскую державу, а затем в союзе с Бразилией одержит победу над «материалистическим и демократическим варварством», то есть марксистским СССР и либеральной Америкой.

И тогда наступит долгожданная португальская эра. «Нам будет принадлежать руководство новым миром, возможно, весьма схожим по своему устройству с той Пятой империей, о которой пророчествовал Виэйра и о которой мечтали наши предки», — не сомневался Бейрау[303].

Восстания в колониях вызвали патриотический подъем. Призывы разгромить партизан и восстановить спокойствие в «заморских провинциях» были встречены с энтузиазмом. Одно за другим суда доставляли в Луанду, Бисау и Лоуренсу-Маркеш тысячи новых рекрутов. Молодые люди рвались в бой за «нашу Анголу», за Гвинею и Мозамбик, «где тоже Португалия».

Власти никогда не называли происходившее в Африке войной, а исключительно «террористическими актами». Члены освободительных движений официально именовались террористами. Кровавое начало конфликта в Анголе придавало такой терминологии достоверность.

Освободительные движения в ответ приводили случаи гибели населения по вине португальских военных. Особенно сильный резонанс получило сообщение британского миссионера об уничтожении в декабре 1972 года колониальными войсками не менее 385 мирных жителей в мозамбикской деревне Вирияму[304].

К тому времени численность войск в африканских колониях превысила 100 тысяч, что почти вдвое превосходило весь личный состав португальской армии в 1961 году. 60 тысяч военных были расквартированы в Анголе, 55 тысяч — в Мозамбике, около 30 тысяч в Гвинее-Бисау.

Мощное наращивание экспедиционных сил стабилизировало обстановку, но не смогло подавить партизанское движение. Города и основные дороги находились под контролем. В сельской местности положение оставалось напряженным.

Партизаны терпели поражения, но их число не уменьшалось. С территории сопредельных государств регулярно прибывали подкрепления. Штаб-квартира МПЛА находилась в Республике Конго, Фрелимо — в Танзании, ПАИГК — в Гвинее-Конакри.

Португалия тоже имела союзников в Африке, но это были изгои мирового сообщества — режимы белого меньшинства в ЮАР и Южной Родезии (ныне Зимбабве). Против последней ООН ввела торговое эмбарго, поэтому государство, лишенное выхода к морю, сильно зависело от порта Бейра, находившегося в португальском Мозамбике.

В ноябре 1970 года португальский спецназ с моря атаковал столицу Гвинеи-Конакри. Были освобождены находившиеся в плену у ПАИГК португальские военные, сожжена летняя резиденция гвинейского президента. Однако главных целей — убийства лидера движения Амилкара Кабрала и свержения правительства враждебной страны — добиться не удалось.

Агрессия против суверенного государства вызвала возмущение в мире и еще больше ухудшила образ Португалии в средствах массовой информации. Совет Безопасности ООН большинством голосов принял осуждающую резолюцию. США, Великобритания, Франция и Испания воздержались, не посмев проголосовать против.

Колониальные власти это не остановило. Они продолжали изыскивать попытки устранить Амилкара Кабрала. Так как после нападения на Конакри охрану побережья взял на себя советский военно-морской флот и крупные силовые акции стали невозможны, было решено организовать убийство с помощью заговора. Политическая полиция ПИДЕ, воспользовавшись трениями в руководстве ПАИГК, внедрила в окружение лидера движения своих людей. В январе 1973 года Кабрал был застрелен в Конакри, когда возвращался домой после приема в посольстве Польши[305].

Убийство Амилкара Кабрала не привело к распаду ПАИГК. Партизанская война продолжилась. К началу 1970-х годов под контролем повстанцев находилась большая часть территории. В сентябре 1973 года Гвинея-Бисау в одностороннем порядке провозгласила независимость, которую признали десятки стран, в том числе СССР.

Столь же бесполезной оказалось и организованное ПИДЕ убийство председателя мозамбикского движения Фрелимо Эдуарду Мондлане. Он погиб в 1969 году в штаб-квартире движения в столице Танзании от взрыва бомбы, заложенной в посылку. Фрелимо продолжило вооруженную борьбу под руководством нового лидера.

В ходе колониальной войны изоляция режима Салазара на международной арене постоянно усиливалась. В декабре 1960 года Генеральная Ассамблея ООН приняла Декларацию о предоставлении независимости колониальным странам и народам. В последующие годы Объединенные Нации неоднократно голосовали за резолюции, в которых подтверждали положения декларации и призывали Португалию вступить в переговоры с руководством освободительных движений.

В 1963 году Совет Безопасности ООН признал положение в португальских колониях угрозой миру и безопасности в Африке и рекомендовал всем государствам воздерживаться от содействия Лиссабону в его военных и полицейских операциях в «заморских провинциях». В дальнейшем ООН неоднократно призывала оказывать моральную и материальную помощь народам португальской Африки[306].

В 1963 году была образована Организация африканского единства. Один из ее комитетов занялся проблемой обучения бойцов партизанских армий для ведения вооруженной борьбы за независимость в остававшихся на Черном континенте колониях. Первые школы военной подготовки появились в арабских странах.

Острокритическим отношение к режиму Салазара было не только со стороны развивающихся государств, но и некоторых союзников по НАТО. Так, ПАИГ, помимо СССР, выражало благодарность за помощь Норвегии, Швеции «и другим странам»[307].

Для католической Португалии особенно болезненным дипломатическим ударом стал прием в 1970 году Папой Римским Павлом VI лидеров национально-освободительных движений Анголы, Мозамбика и Гвинеи-Бисау. В Рим они прибыли для участия в представительной Международной конференции в поддержку народов португальских колоний.

Зарубежная помощь повстанцам была многогранной. Социалистические страны во главе с СССР оказывали содействие в подготовке квалифицированных кадров. Многие ангольские, мозамбикские, гвинейские юноши и девушки получили образование в советских учебных заведениях. Среди них были будущие президенты Анголы Жозе Эдуарду душ Сантуш и Жоау Лоуренсу.

По линии Советского комитета солидарности стран Азии и Африки, Комитета молодежных организаций и других общественных структур освободительным движениям направлялась гуманитарная помощь. Но не только. Как сообщил во время римской конференции глава советской делегации, директор Института Африки Василий Солодовников, СССР поставлял «оружие, средства транспорта и связи, одежду и другие товары, необходимые для успешной борьбы», а также готовил для освободительных организаций как гражданских, так и военных специалистов[308].

165-й Учебный центр по подготовке иностранных военнослужащих Министерства обороны СССР, в котором обучались бойцы МПЛА, ПАИГК, Фрелимо, был создан в 1965 году и располагался в крымском поселке Перевальное. Он имел полигон, стрельбище, автодром. Африканские партизаны прибывали туда через разные страны, порой довольно извилистыми маршрутами. После окончания обучения, длившегося от шести до девяти месяцев, они с такими же предосторожностями возвращались в распоряжение руководства своих движений[309].

В самой Португалии оппозиция тоже не сидела сложа руки. В мае 1961 года центральный орган компартии «Аванте!» призвал молодежь дезертировать из рядов вооруженных сил и всеми возможными способами избегать отправки в колонии.

Поначалу призыв не нашел широкого отклика, но по мере того, как бесперспективность военного решения колониальной проблемы стала очевидной, количество дезертиров росло. В 1973 году от воинской повинности уклонились от четверти до половины призывников[310].

Многие бежали от мобилизации за границу. К 1974 году нелегально эмигрировало свыше миллиона человек. За 13 лет количество португальских граждан во Франции возросло с 50 до 760 тысяч.

Популярным средством избавиться от призыва был легендарный поезд «Суд-эшпрессу» («Южный экспресс»). В народе его прозвали «поезд эмигрантов» и «экспресс свободы». В конце XIX века он связал лиссабонский вокзал «Санта-Аполониа» с парижским «Аустерлицем» и поначалу был дорогим удовольствием для благородных господ. Во второй половине XX века основными пассажирами стали «люди с картонными чемоданчиками»: дезертиры и эмигранты, отправлявшиеся во Францию на заработки.

Путешествие не всегда заканчивалось благополучно. Маршрут взяла под наблюдение ПИДЕ. Чтобы избежать встречи с ее агентами, некоторые пассажиры сходили у границы с Испанией и перебирались через нее по тропам, известным лишь местным жителям. Зачастую билет на «Южный экспресс», приобретаемый у посредников, уже включал в себя плату за такси по обе стороны границы и за услуги проводников.

В Испании пассажиры нагоняли поезд и ехали в нем уже до Парижа. По воспоминаниям эмигрантов, в Португалии и Испании состав тащился ужасающе медленно, ускоряясь лишь на территории Франции. Черепашья скорость, духота, страх ареста добавляли эмоций и впечатывали поездку в память на всю жизнь[311].

В 1970 году компартия перешла к военным методам борьбы с режимом, создав организацию Вооруженное революционное действие. В октябре в столичном порту две бомбы разворотили борт транспортного корабля военно-морских сил «Кунене», направлявшегося в Африку. В ноябре на пристани было уничтожено военное снаряжение, подготовленное к отправке в колонии. В тот же день взрывы потрясли Техническую школу ПИДЕ и Культурный центр США.

В марте 1971 года Революционное действие организовало самую масштабную акцию. На авиабазе в Танкуше в результате двух десятков взрывов выгорел главный ангар вместе с 28 самолетами и вертолетами.

В июне действия коммунистических бойцов получили международный резонанс. Они сумели лишить Лиссабона связи с миром во время встречи министров обороны НАТО.

На отношениях с альянсом это не сказалось. В том же 1971 году в столичном пригороде Оэйраш НАТО приступило к обустраиванию центра коалиционного управления оперативно-стратегического уровня Командования иберо-атлантическим регионом. Он существует до сих пор и ныне носит название Объединенное командование Объединенными вооруженными силами НАТО «Лиссабон». Таких центров в альянсе только три. Два других расположены в Нидерландах и Италии.

За время своей деятельности боевое крыло компартии провело полтора десятка громких диверсий, причинив серьезный материальный ущерб. При этом единственной жертвой Вооруженного революционного действия стал случайный прохожий, по какой-то причине оказавшийся глубокой ночью у школы ПИДЕ. Статистика закономерна. Организация предпринимала все возможные меры предосторожности, чтобы ее действия не привели к гибели соотечественников[312].

Акции противников режима и растущие антивоенные настроения среди молодежи, прежде всего, студенческой, не помешали Салазару к середине 1960-х годов стабилизировать обстановку. В 1965 году Национальный союз вновь получил все места в парламенте, хотя оппозиция выдвинула собственные списки кандидатов в пяти крупнейших городах. На очередной срок продлил пребывание на президентском посту Америку Томаш.

В колониях установилось определенное равновесие. Города и важнейшие для экономики районы надежно охранялись. Содержание армии требовало все больших расходов, но «заморские провинции» были не только предметом головной боли и обузой. Они приносили казне все больше денег.

В 1967 году в Анголе началась добыча нефти, экспортные доходы от которой уже в 1972 году превысили поступления от кофе — традиционного главного продукта страны. Согласно данным Всемирного банка, с 1960-го по 1974 год колония развивалась быстрее метрополии. Средний рост ВВП составил 7,8 процента.

В самой Португалии темпы были ненамного ниже. Появились крупные промышленные предприятия, современная инфраструктура, заметный вклад стала давать туристическая отрасль. Из аграрной страны Португалия превратилась в индустриальноаграрную.

Разбухшие затраты на оборону более чем ощутимо давили на бюджет, но не настолько сильно, как хотелось бы критикам режима. Военные расходы, составлявшие в довоенном 1960 году 3 процента ВВП, в следующем подскочили до 5 процентов. К 1971 году они достигли пика в 6 процентов, а затем, продолжая увеличиваться в абсолютных цифрах, вновь опустились до 5 процентов благодаря поступательному развитию экономики. Для сравнения, в ходе Первой мировой войны показатель доходил до 8 процентов[313].

Даже массовая эмиграция играла в пользу режима. Избавив страну от части недовольных, она резко увеличила приток денежных переводов. Их доля в доходах превышала поступления от колоний.

Салазар не обольщался внешним благополучием. Он видел падение популярности официальных политических и общественных организаций, рост активности нелегальной оппозиции и привлекательности ее идей.

К тому же давал себя знать преклонный возраст. «Ах, если бы мне было на двадцать лет меньше», — вздохнул председатель правительства в минуту откровенности[314].

Он чувствовал, что не в состоянии работать так же интенсивно, как прежде, как привык трудиться всю жизнь. Он ощущал, что не поспевает за ускоряющимся временем, не улавливает новые тенденции, опасался за будущее страны, которой каждодневно в ручном режиме управлял уже четыре десятилетия.

Эволюция в условиях преемственности, не спасшая от революции

3 августа 1968 года с Салазаром случился досадный инцидент. Находясь в летней резиденции, устроенной в форте XVI века Санту-Антониу-ду-Эшторил, 79-летний политик неловко плюхнулся в шезлонг, упал и ударился головой. Личный врач узнал об этом спустя четыре дня, при осмотре не заметил ничего серьезного и посоветовал срочно уведомить, если пациент почувствует головную боль.

Салазар, как обычно, продолжал заниматься текущими политическими делами. Он произвел перестановки в правительстве и 3 сентября председательствовал на заседании нового кабинета министров. Некоторые участники совещания заметили его бледность и шаркающую походку, но не придали этому серьезного значения.

6 сентября личный врач обратил внимание на странное поведение пациента, у которого начались провалы в памяти. После осмотра известным нейрохирургом Салазара отправили в больницу Красного Креста. Консилиум высказался за срочное хирургическое вмешательство. Была проведена операция по удалению гематомы из левого полушария.

Послеоперационное восстановление шло успешно, но 16 сентября после обеда Салазар внезапно вскрикнул и рухнул в кресло без сознания. Врачи констатировали обширное кровоизлияние в мозг в правом полушарии. Оперативное вмешательство спасло пациенту жизнь, но о полном восстановлении от инсульта не могло быть и речи.

Салазар ни публично, ни в частных беседах не называл имени своего преемника. В последующие полторы недели президент Америку Томаш вел интенсивные консультации, в ходе которых обсуждались полдюжины кандидатур.

Головоломка далась адмиралу Томашу нелегко. Впервые за десятилетие пребывания на посту ему пришлось принимать самостоятельное ответственное решение.

В иерархии Нового корпоративного государства президент был формально главной, но в действительности — представительской фигурой. В основном его работа заключалась в произнесении речей на торжественном открытии выставок и собраний, за что он удостоился клички «разрезатель ленточек». В отличие от Салазара, к интеллектуалам флотоводец не принадлежал. Из уст в уста передавались его ляпы, типа «сегодня я посетил здесь все павильоны, если не считать тех, которые я не посетил».

Такой президент и был нужен сильному правителю. У Томаша отсутствовали политические амбиции, он был человеком преданным, надежным, консервативным. К тому же он избавлял от необходимости тратить драгоценное время на разного рода протокольные и светские мероприятия, которых Салазар терпеть не мог.

Вечером 26 сентября определившийся наконец глава государства в телеобращении к нации объявил имя нового председателя правительства. Им стал хорошо известный стране Марселу Каэтану — выпускник юридического факультета столичного университета, автор многократно переиздававшегося учебника по административному праву, один из творцов конституции 1933 года, не раз входивший в правительство.

При Салазаре Каэтану занимал такие важные посты, как министр иностранных дел, министр колоний, председатель исполкома Национального союза. Он даже был вторым человеком в государстве, заместителем Салазара, когда в 1955–1958-ом исполнял должность министра при Председателе Совета министров. Но что-то в отношениях двух профессоров не заладилось, Каэтану ушел в отставку и с тех пор в правительство не входил, посвятив себя преподавательской деятельности.

Пикантность положения нового премьер-министра заключалась в том, что, когда Салазар пришел в сознание, он продолжал считать себя главой правительства, а Каэтану — университетским преподавателем. Ни у кого не хватило духа объяснить бывшему лидеру его истинное положение.

В феврале 1969 года Салазара выписали из больницы. Он был прикован к инвалидному креслу, но продолжал руководить: вызывал министров, давал указания, даже принял специального корреспондента французской газеты «Орор», который взял у политика последнее в его жизни интервью.

Все посетители, врачи и обслуга старательно поддерживали у Салазара иллюзию пребывания на посту. Чтобы розыгрыш не сорвался, медики строго запретили больному читать и слушать радио. А телевизор он не любил, не смотрел и не держал в своем кабинете.

Больного регулярно навещал президент. Отставленные новым премьером министры собирались на заседания, обсуждали государственные дела, готовили доклады, зачитывали газетные статьи, избегая упоминаний о Марселу Каэтану.

В апреле 1969 Салазар через микрофон поприветствовал толпу, собравшуюся поздравить его с 80-летним юбилеем. Через год он едва задул свечки на торте. В октябре 1969 политик принял участие в выборах. Урну для голосования поднесли к окну автомобиля, на котором его доставили к участку[315].

Тягостный спектакль продолжался около двух лет. Смерть наступила 27 июля 1970 года.

В этот момент у постели политика, наряду с врачом, как всегда находилась на посту его вечная домработница и секретарь Мария де Жезуш. Трудолюбивая, дисциплинированная, она была его тенью 45 лет.

Господин и служанка идеально подходили друг другу. Оба никогда не состояли в браке, не имели детей, не отвлекались на мирские соблазны и семь дней в неделю не переставали ревностно служить: он — стране, она — ему. Резиденция премьера в особняке Сау-Бенту, расположенном рядом со зданием парламента, полностью находилась на попечении Марии[316].

Похоронили политика на кладбище в родном Санта-Комба-Дау рядом с могилами предков. По пути из Лиссабона поезд с гробом на каждой станции встречали тысячи людей в черных траурных одеждах. «Исключительным человеком», «полностью пожертвовавшим жизнью на благо страны» назвал Салазара президент Америку Томаш.

В мире известие о кончине вызвало немного сочувственных откликов. «Он был не более, чем хорошим казначеем, — отозвался о Салазаре президент Бразилии Жаниу Куадруш. — Он кончил тем, что создал богатое правительство бедного народа, способного только на то, чтобы снабжать дешевой рабочей силой дорогую Европу. Скупердяйствуя, он подчинил Португалию индустриальным странам и держал колонии в качестве больших примитивных факторий. Он никогда не верил в повзрослевшую Африку»[317].

В Португалии наследие Салазара до сих пор порождает споры и вызывает противоречивые отклики. Левые обвиняют правителя в установлении фашистской диктатуры, репрессиях, цензуре, пытках, колониальных войнах и многих других грехах. Правые, осуждая авторитаризм, напоминают о спасении страны от хаоса Первой республики, об избавлении от ужасов Второй мировой войны, о сравнительно быстром экономическом и социальном развитии.

В 2007 году государственный телеканал провел конкурс «Великие португальцы». По результатам голосования, в котором приняли участие 160 тысяч зрителей, первое место с большим отрывом занял Антониу де Оливейра Салазар. Его многочисленных поклонников рассказы об ужасах режима не смутили.

Вторым оказался вечный противник главы правительства Алвару Куньял. Занять это почетное место не помешали настойчивые утверждения о том, что лидер коммунистов был «советским агентом», и обвинения его в намерениях превратить свою родину в «колонию СССР». Ни один из современных политиков не попал даже в десятку.

По мере того, как продвигался конкурс, в средствах массовой информации нарастало беспокойство. Редкий аналитик не взял на себя труд разъяснить читателям и зрителям, что Салазар и Куньял не могут считаться великими, так как олицетворяют собой две стороны одной и той же медали, представляя, хотя и в разных вариантах, авторитарную модель государства. «Эти двое, что бы их не разделяло, едины в одном, — подчеркивал выпускник Оксфорда историк Руй Рамуш. — Они противились тому, чтобы Португалия смогла обрести такой же режим, как в других европейских странах».

У Салазара и Куньяла, при всем их антагонизме, действительно есть общее: это люди, всю жизнь твердо следовавшие своим принципам. Оба верили в определенный тип общественного устройства и стремились воплотить его, невзирая на препятствия и лишения. При самой жестокой критике никому не приходило в голову обвинять их в циничном двоемыслии, коррупции, стремлении следовать личным интересам, идущим вразрез с общественными. На фоне этих цельных фигур, словно вырубленных из гранита, политики следующих поколений смотрелись мелковато.

Марселу Каэтану осознавал трудность задачи, которую взвалил на свои плечи. На следующий день после назначения, выступая в парламенте, он смиренно произнес: «За долгий период страна привыкла к тому, что ее возглавляет человек гениальный. Отныне и впредь она должна приспосабливаться к правительствам, состоящим из обычных людей».

Между тем надежды на нового премьера возлагались немалые. Каэтану был известен как либерал, выступавший за реформу корпоративного государства, полностью построить которое Салазару так и не удалось. Смелым реформатором он представал и в колониальном вопросе. Еще в начале 60-х будущий премьер предлагал план «федерализации империи».

Консерватор Америку Томаш колебался, прежде чем согласился назначить либерального профессора председателем Совета министров. Он предпочел бы старого салазаровского соратника Педру Теотониу Перейру, но тот страдал болезнью Паркинсона и отошел от дел.

Возглавив правительство и ощутив бремя власти, Каэтану предстал человеком осторожным и осмотрительным. Свою политику он назвал «эволюцией в условиях преемственности».

Подчеркивая уважение к наследию предшественника, новый премьер попытался аккуратно перенастроить государственный, партийный, экономический механизмы таким образом, чтобы без сильных потрясений, не поступившись ничем важным и существенным, встроить страну в новые европейские реалии. Возможно, приди Каэтану к власти на десятилетие раньше, его планы увенчались бы успехом. На рубеже 1970-х задача была невыполнимой.

С Марселу Каэтану получилось так: исправления оказались хуже оригинала, потому что они хотели сделать что-то небольшое, а в результате не смогли сделать ничего[318].

Самыми заметными были изменения формальные. Каэтану переименовал большую часть организаций и структур, появившихся при Салазаре. Новое корпоративное государство стало называться Социальным государством, заморские провинции — штатами, Национальный союз — Национальным народным действием, Международная полиция защиты государства (ПИДЕ) — Общей дирекцией безопасности, Предварительная цензура — Предварительной проверкой…

Другим стал стиль общения правителя с народом. С января 1969 года Каэтану регулярно проводил по телевидению «Семейные беседы». В журналах публиковались фотографии премьера в окружении детей и внуков. Все это контрастировало с обликом сдержанного, аскетичного Салазара.

Реальные изменения тоже последовали. Национальный союз возглавил Жозе Гильерме де Мелу-и-Каштру, сторонник демократического строя европейского типа. На выборах 1969 года в списки кандидатов союза попали молодые политики, выступавшие за либерализацию во всех областях политической и общественной жизни.

Сами выборы проходили в изменившейся обстановке. Помимо Национального союза, в них участвовали Демократическая избирательная комиссия (ДИК), негласно возглавляемая коммунистами, Избирательная комиссия демократического единства (ИКДЕ), где основную роль играл лидер основанного в Женеве движения Португальское социалистическое действие Мариу Соареш, и Монархическая избирательная комиссия.

Как и прежде, все места достались союзу, набравшему 88 процентов голосов. ДИК получил 10,3 процента, ИКДЕ — 1,5 процента, а за монархистов проголосовало ничтожное меньшинство[319].

Несмотря на прежний результат, атмосфера в парламенте изменилась радикально. Часть молодых политиков составили отдельную фракцию — Либеральное крыло, выступавшую с критикой режима и консервативного большинства. Среди либералов выделялись два Франсишку: адвокат Са Карнейру и журналист Пинту Балсемау.

Для всех были очевидны и другие политические сигналы. Мариу Соареш смог участвовать в выборах благодаря разрешению вернуться из Сан-Томе, где отбывал ссылку. Еще более резонансным решением нового главы правительства было позволение приехать на родину епископу Порту Антониу Феррейре Гомешу. Церковного иерарха целое десятилетие не пускали в страну из-за направленного Салазару меморандума. В послании епископ раскритиковал политику председателя правительства. Он назвал ее причиной роста социального неравенства, предложил встретиться и обсудить необходимые демократические преобразования.

Свободнее стало чувствовать себя профсоюзное движение. Его руководство уже не должно было утверждаться в правительстве, могло само устанавливать международные связи. Административный контроль упразднялся. Теперь профсоюзы можно было приструнить только через суд.

Коммунисты не преминули воспользоваться послаблениями. В 1970 году была создана Всеобщая конфедерация португальских трудящихся (Интерсиндикал). Официально ее не зарегистрировали, но к 1974 году в профцентре состояли сотни тысяч человек.

В экономике Каэтану окончательно отменил политику промышленного кондиционирования, которая во многом уже не действовала, но официально оставалась в силе, сдерживая развитие конкуренции и приток иностранного капитала.

В июне 1972 года в Брюсселе был подписан торговый договор с ЕЭС. Он вводил преференции для некоторых португальских сельскохозяйственных товаров и предусматривал выделение кредитов на структурные реформы.

При Каэтану началось осуществление крупных проектов, до сих пор играющих важную роль в экономике. Прежде всего это первый в стране искусственный порт Синеш, ставший крупнейшим транспортным центром. Его специализированные терминалы позволяют осуществлять перевалку грузов различного типа, в том числе нефти и газа. Значительный вклад в электроснабжение страны вносит ГЭС Алкева, построенная на реке Гвадиана. В Мозамбике на реке Замбези была возведена крупнейшая в Африке ГЭС Кабора-Басса.

Перемены внушали либералам оптимизм. Начальный этап правления нового премьера стали с надеждой называть «Марселистская весна» (Primavera Marcelista).

Долго оттепель не продлилась. Наряду с либеральным течением, ратовавшим за движение в направлении демократии европейского типа, в правящих кругах были сильны сторонники старой линии во главе с президентом Америку Томашем, принимавшие в штыки любой отход от политики Салазара. За их спинами маячил «Португальский легион». К тому же в 1970 году левая оппозиция начала диверсионные акции, что не могло не повлечь ответной реакции и привело к закручиванию гаек.

Не сложились отношения у Каэтану со студенчеством. После того, как на открытии нового корпуса Коимбрского университета был лишен слова глава студенческой ассоциации, учащиеся освистали президента Америку Томаша. Главу ассоциации арестовали. Следующие полгода учащиеся устраивали забастовки и акции протеста. Студенты, среди которых и без того были сильны антиправительственные настроения, массово переходили в оппозиционный лагерь.

В 1973 году произошел разрыв с Либеральным крылом в парламенте. Са Карнейру и Пинту Балсемау покинули Национальную ассамблею. Они окончательно убедились, что их реформаторские замыслы не найдут поддержки и не имеют шансов на воплощение.

«Попыткой участия в политике» назвал свою работу в парламенте Са Карнейру. «Это конец», — бросил он на прощание. Многие восприняли его слова не только как констатацию факта, но и как прозрачный намек на скорую кончину режима[320].

Не склеивались отношения с Католической церковью. Епископ Порту после триумфального возвращения к пастве продолжил смелые речи, вызывавшие негодование в правительственных кругах. В колониях иерархи ощущали себя уже не столько португальскими, сколько ангольскими, мозамбикскими, гвинейскими подданными. Росло число католиков с радикально левыми взглядами.

Оппозиционные силы наращивали давление и усиливали координацию. В апреле 1973 года в Авейру легально прошел III съезд Демократической оппозиции. Впервые на нем собрались представители всех течений: от коммунистов и социалистов до левых католиков. Участники съезда минутой молчания почтили память лидеров ПАИГК и Фрелимо Амилкара Кабрала и Эдуарду Мондлане, убитых агентами ПИДЕ, посетили могилу писателя-коммуниста Мариу Сакраменту. В результате бурных дискуссий было решено идти на назначенные на октябрь парламентские выборы единым списком[321].

Выборы прошли по знакомому сценарию. Перед голосованием оппозиция сняла своих кандидатов, объявив об отсутствии условий для свободного волеизъявления. Национальный союз, как всегда, получил все места, но очередной триумф никого не обманул. Было очевидно, что до конца срока новый-старый парламент вряд ли доработает.

В воздухе запахло переменами. Компартия приостановила диверсионную деятельность Революционного вооруженного действия и сосредоточилась на мирных формах борьбы. В 1973 году по стране прокатилась волна забастовок. Только крупных стачек было больше трех десятков.

Ощущение надвигающейся бури царило среди политической эмиграции. Мариу Соареш, находившийся в Париже, срочно бросился сколачивать собственную партийную организацию. Ее удалось создать с помощью друзей из Социал-демократической партии Германии, в том числе канцлера страны Вилли Брандта. Организационные расходы взял на себя Фонд Фридриха Эберта.

В апреле 1973 года в немецком городке Бад-Мюнстерайфель состоялся съезд Португальского социалистического действия. Делегаты, прибывшие из Женевы, Лондона, Парижа, Бразилии, Алжира, Швеции, 20 голосами против 7 постановили преобразовать движение в партию. Шаг был обоснован «конкретными требованиями момента» и «необходимостью подтолкнуть активистов на выполнения великих задач в будущем». Среди основателей партии были будущие премьеры, члены правительства, спикеры парламента, гроссмейстер Великой восточной лузитанской ложи.

«Спешка, с которой я был вынужден создавать Социалистическую партию, в основном объяснялась тем фактом, что я чувствовал скорый крах системы, — объяснил впоследствии свои действия Соареш. — Поэтому мы должны были организоваться, иметь партию с признанными руководителями, способными говорить от ее имени и быть услышанными»[322].

Приходилось спешить, чтобы в новой Португалии не проиграть коммунистам, имевшим разветвленную структуру по всей стране. Отец Соареша, человек состоятельный, в годы Первой республики занимал пост министра колоний и мог позволить дать детям хорошее образование. Среди репетиторов, которых он нанял молодому Мариу, был Алвару Куньял.

Генсек компартии повлиял на взгляды будущего лидера социалистов, который начал политическую деятельность, вступив в молодежную организацию компартии. «Я был очарован умом Куньяла, потому что он был мечтателем, — вспоминал Соареш. — Он всегда говорил о грядущей заре революции, о коммунизме».

Пути с компартией разошлись в 1950 году. Соареш не годился для того, чтобы быть дисциплинированным партийным штыком, беспрекословно выполнять поручения и бороться в условиях подполья. Из партии его исключили. К тому времени он разочаровался в коммунистических идеях и тяготел к более умеренному варианту социализма, что и воплотил в собственной организации.

Обстановка накалялась с каждым месяцем. Весомый вклад в рост недовольства населения внес разразившийся осенью 1973 года мировой нефтяной кризис. Арабские члены Организации стран-экспортеров нефти (ОПЕК) перестали поставлять «черное золото» государствам, поддержавшим Израиль в ходе войны с Сирией и Египтом.

Португалия оказались среди пострадавших. Она единственная в Европе позволила США перебрасывать вооружения в Израиль через свою территорию, задействовав авиабазу Лажеш на Азорских островах. Лиссабон надеялся на ответную благодарность Вашингтона, ждал поддержки в важных для него вопросах, но так ее и не дождался.

Резкое подорожание топлива повлекло скачок цен на другие товары. К концу года инфляция разогналась до 20 процентов, а к марту 1974-го — до 29 процентов.

Никуда не делся колониальный вопрос. Он по-прежнему кровоточил и не решался. Обстановка на полях сражений оставалась патовой. Увеличение военных контингентов не приводило к перелому. В ходе самой масштабной операции колониальных войн «Гордиев узел», предпринятой в 1970 году в Мозамбике, были задействованы 35 тысяч военнослужащих, но она принесла только временное затишье. Вскоре партизаны вновь активизировались.

В соответствии с «Органическим актом о заморских территориях» 1972 года, африканские колонии, помимо переименования в «штаты» получили большую самостоятельность в бюджетных и таможенных вопросах, увеличили количество чернокожих депутатов в законодательных органах. Но теперь этого казалось мало.

Сепаратистские настроения обретали популярность среди не только чернокожего, но и белого населения. В нефтеносной Анголе деловые круги и администрация начинали посматривать на метрополию свысока, что впоследствии признал сам Каэтану[323]. Отцепить колонии были не прочь и некоторые представители крупного португальского бизнеса. Например, группа компаний КУФ, в основном, действовавшая в Европе и Бразилии.

Консервативное крыло новые веяния не впечатляли. Оно стояло на своем: империю нужно сохранить любой ценой. Перед такой твердокаменной позицией, подкрепленной поддержкой «Португальского легиона» и других салазаровских структур, Каэтану не отваживался идти на реальные изменения.

Впрочем, он никогда всерьез и не рассматривал возможность предоставления независимости. «Африка для нас нечто большее, чем земля для освоения; Африка для нас моральное оправдание и причина существования как державы. Без нее мы были бы маленькой нацией, с ней мы — великая страна», — подчеркивал политик. Но так думали не все даже в верхах.

В феврале 1974 года вышла книга заместителя начальника генерального штаба, бывшего губернатора Гвинеи-Бисау генерала Антониу де Спинолы «Португалия и будущее». В ней заслуженный офицер, удостоенный высших наград за руководство операциями в африканских владениях, признавал, что у колониальной проблемы нет военного решения. Генерал не хотел распада империи, но отметал официальные тезисы об особом португальском колониализме и гармоничном расовом сосуществовании без предоставления политических прав коренному населению[324].

14 марта состоялась церемония изъявления преданности вооруженных сил Каэтану, в которой приняли участие высшие офицеры всех родов войск. Так как большинство собравшихся были весьма почтенного возраста, событие вошло в историю под названием «бригада ревматиков».

Спинола и его начальник, глава генштаба генерал Франсишку да Кошта Гомеш, во Дворец Сау-Бенту не явились. Оба были отправлены в отставку.

Это решение придвинуло правительство к краю пропасти. Ссориться еще и с военными для Каэтану было равносильно выбиванию из-под режима последней серьезной опоры.

16 марта 1974 года состоялась репетиция переворота. Она была плохо подготовленной и сумбурной. Пятый пехотный полк, расквартированный в Калдаш-да-Раинья, предпринял марш на Лиссабон, но на полпути остановился, повернул назад, был окружен и вынужден сдаться.

Неудача не отвратила военных от намерения взять власть в свои руки. Напротив, подстегнула к организации более масштабного и лучше продуманного выступления. Конец Второй республики, как и ее начало в 1926 году, прошел в ритме марширующих солдатских колонн.

Глава VIII От «Революции гвоздик» к европейской интеграции

Военный переворот или народное восстание?

На исходе 24 апреля 1974 года, в 22:55, частная радиостанция «Эмиссораш ассосиадуш де Лижбоа» передала песню в исполнении Паулу де Карвалью «После прощания». Любовная баллада, победившая на национальном телеконкурсе и только что представлявшая Португалию на Евровидении, ни у кого не вызвала подозрений.

На самом деле музыкальная композиция послужила условным сигналом для офицеров, готовивших военный переворот. Прозвучавший в поздний час хит означал, что план приводится в действие. Теперь надо было быть начеку и ждать второго музыкального радиосигнала.

Наступило 25 апреля. Часы отсчитали 22 минуты нового дня, когда на волне католической радиостанции «Ренашсенса» ведущий зачитал первый куплет песни «Грандола». В ней бард Жозе Афонсу создал идеализированный образ реального селения, затерявшегося на просторах степной провинции Алентежу:

Следом зазвучала сама песня. Выход в эфир произведения из альбома, по цензурным соображениям записанного во Франции, означал, что настало время выводить солдат из казарм. Пути к отступлению были отрезаны.

В половине первого расквартированные в разных городах воинские части приступили к выполнению поставленным им задач. К трем часам ночи донесения о ходе операции начали поступать в штаб, оборудованный в столичном пригороде Понтинья, в казарме Первого инженерного полка. В это время в Лиссабоне уже были взяты под контроль Генеральный штаб, национальное телевидение и радио. Вскоре к ним добавился международный аэропорт.

В 04:20 на волнах «Португальского радиоклуба» было передано первое коммюнике восставших. «Вооруженные силы Португалии призывают всех жителей Лиссабона не покидать дома, сохраняя максимальное спокойствие. Мы искренне надеемся, что значительность переживаемого нами момента не будет омрачена несчастными случаями, и поэтому обращаемся к здравому смыслу командиров полицейских и военизированных частей с призывом не допустить столкновений с вооруженными силами… Этого нужно избежать во что бы то ни стало… Несмотря на ясно выраженную озабоченность о том, чтобы не пролилась ни одна капля португальской крови, мы обращаемся к медицинским работникам, их гражданскому и профессиональному долгу в надежде, что большинство из них прибудут в больницы, чтобы оказать помощь, если она потребуется. Но мы искренне желаем, чтобы эта мера оказалась излишней».

Коммюнике мало кто услышал. Да и те, кто в этот ранний час сидел у радиоприемников, настроенных на правильную волну, пребывали в недоумении. Заявление не объясняло главного: что происходит и кто стоит за событиями. Очевидно было лишь то, что какая-то часть военных вышла из повиновения и пытается свергнуть власть.

В 05:00 директор ПИДЕ Фернанду Силва Паиш позвонил Каэтану и огорошил его сообщением о революции. «И куда же мне теперь?» — спросил председатель правительства. Глава политической полиции предложил премьер-министру укрыться в штабе Национальной республиканской гвардии, расположенном на территории Монастыря кармелитов.

В этот момент в Лиссабон входила колонна Школы бронетанковых войск, совершившая почти 100-километровый переход из Сантареня. Ее возглавлял капитан Салгейру Мая. После того как по радио прозвучала «Грандола» и прошло совещание с офицерами, он построил курсантов и спокойным, уверенным тоном произнес краткую речь: «Господа, как все вы знаете, государства бывают разные. Есть социалистические государства, капиталистические государства и государство, до которого мы дошли. Так вот, в эту торжественную ночь мы покончим с государством, до которого мы дошли! Итак, кто согласен быть со мной, поедет в Лиссабон и покончит с ним. Добровольцы — выходи строиться! Кто не желает быть с нами, остается здесь».

Из восьми сотен курсантов и офицеров почти все вызвались сопровождать капитана в походе на столицу. Поехали 240. Остальные просто не уместились. Колонна состояла из 10 бронеавтомобилей, 12 грузовиков, двух машин скорой помощи и джипа.

По прибытии в Лиссабон бойцы Салгейру Мая оцепили правительственные здания на центральной площади Террейру-ду-Пасу. Министры бежали, проделав дыру в задней стене. К площади подошла танковая часть, верная правительству, но стрелять танкисты отказались. Два танка перешли на сторону восставших, за ними последовали другие.

К полудню положение на Террейру-ду-Пасу стабилизировалось. Подошли подкрепления из других городов. Колонна разделилась. Одна ее часть направилась к штабу «Португальского легиона», вторая, которую возглавил Салгейру Мая, заблокировала штаб Национальной республиканской гвардии в монастыре Кармелитов, где находился Марселу Каэтану. Весь путь до монастыря бронетехнику сопровождали восторженные толпы, скандировавшие: «Свобода!», «Долой колониальную войну!», «Долой фашизм!» [325]

К штабу гвардии некоторые восставшие прибыли с броскими опознавательными знаками, на которые невозможно было не обратить внимание. Винтовки и автоматы военных украшали ярко-красные гвоздики. С тех пор название цветов, характерных для этого времени года, стало неразрывно ассоциироваться с революционными апрельскими событиями.

«Революция гвоздик» долго планировалась, но ее название, облетевшее весь мир, возникло по воле случая. 25 апреля готовился отпраздновать первую годовщину один из столичных ресторанов. Хозяин закупил для раздачи клиентам сотни самых дешевых цветов — гвоздик. Но о работе в такой день не могло быть и речи. Сотрудников распустили, вручив им цветы, чтобы зря не пропадали.

Работница ресторана Селеште Каэйру по дороге домой наткнулась на военную колонну. «Мы едем арестовывать Марселу Каэтану. Это революция!» — пояснил сидевший на бронеавтомобиле военный в ответ на вопрос о том, что происходит, и попросил закурить.

Селеште не курила, магазины и лавки не работали. Не понимая, что еще может сделать для солдата, она встала на цыпочки и протянула красную гвоздику. «Возьмите, если хотите, эти гвоздики — для всех», — предложила она. Военный вставил цветок в дуло винтовки, потом взял еще несколько, передал товарищам. Бронеавтомобиль двинулся дальше по узкой улочке, а Селеште стала раздавать гвоздики солдатам. Ее примеру последовали другие жители столицы, благо в апреле этих цветов в Португалии в избытке[326].

У монастыря Кармелитов колонне Школы бронетанковых войск пришлось ждать долго. К 15:00 Салгейру Мая получил из штаба в Понтинье приказ выдвинуть руководству гвардии и премьер-министру ультиматум. Чтобы слова дошли быстрее, по зданию казарм Республиканской гвардии полоснули из пулемета. Вскоре парламентеры сообщили, что Каэтану готов сдаться, но только офицеру в звании выше полковника.

В 18:00 к казармам прибыл генерал Антониу де Спинола. Он провел в них около часа. Затем Марселу Каэтану, его военного советника Коутинью Ланьозу, министра внутренних дел Морейру Баптишту, министра иностранных дел Руя Патрисиу посадили в бронетранспортер и доставили в Понтинью. Путь занял около двух часов, так как на всем его протяжении военных приветствовали тысячи людей[327].

26 апреля Марселу Каэтану, президент Америку Томаш, бывшие министры обороны и внутренних дел самолетом ВВС были доставлены на остров Мадейра. Выйдя из самолета, они первым делом осведомились о том, где могли бы получить «гигиенические принадлежности», так как прибыли без багажа. Почти месяц высокопоставленные пленники жили в «золотой клетке» дворца Сау-Лоуренсу. Им разрешили принимать посетителей и пользоваться телефоном, что было кстати — между собой они почти не общались и друг друга не жаловали. 20 мая их отправили самолетом в Бразилию.

В Рио-де-Жанейро Каэтану вернулся к академической карьере, возглавив Институт сравнительного правоведения, а военные познания Томаша оказались невостребованными. В 1978 году бывшим правителям разрешили вернуться на родину, чем воспользовался Томаш, а Каэтану отказался[328].

В Лиссабоне к вечеру 25 апреля из сводок, зачитываемых по радио и телевидению, уже можно было составить представление о том, что происходит. Главная новость заключалась в том, что в стране совершен военный переворот. Было очевидно, что он удался и что за ним стоит некое Движение вооруженных сил (ДВС), которое также называли «Движением капитанов».

Главными действующими лицами апрельских событий действительно стали средние и младшие офицеры, представлявшие новое поколение командиров. Его составляли выходцы из небогатых семей, которые пришли в армию во второй половине 1950-х годов.

Традиционно офицерский корпус формировался из представителей высших слоев общества. Это была особая элитарная каста — однородная и сплоченная. К середине XX века престиж военной карьеры стал падать. Детей аристократов и богатых буржуа больше не прельщала романтика военной карьеры с ее тяготами, лишениями и опасностями.

Правительству Салазара пришлось привлечь в офицерские школы сыновей менее зажиточных родителей, взяв на себя их содержание. Новые офицеры-разночинцы, к началу 1970-х дослужившиеся до капитанов, и составили основу ДВС.

Толчок к формированию «Движения капитанов» дал Первый съезд воинов заморских провинций, который состоялся в Порту в июне 1973 года под девизом «Никогда не будем поколением предателей!». Его участники поклялись «Сражаться со всем, что угрожает единству и величию Португалии». Власти рассчитывали, что собрание, широко освещавшееся в средствах массовой информации, станет для населения убедительным свидетельством необходимости продолжения военных действий в колониях, поддержит боевой дух в армии[329].

Надежды не оправдались. Среди офицеров колониальных войск съезд вызвал раздражение и чувство протеста, стал первым побудительным мотивом для создания оппозиционного движения. Особенно резко критиковали сложившиеся порядки те, кто воевал под командованием генерала Спинолы в Гвинее-Бисау, где партизаны достигли наибольших успехов.

В июле 1973 года был опубликован закон, призванный решить острую проблему нехватки офицерского состава. Он упрощал присвоение званий. Теперь командиры нерегулярных формирований, участвовавшие в африканских кампаниях без специальной подготовки, могли получить погоны, закончив при военной академии ускоренные годичные курсы. Выпускники курсов приравнивались к офицерам, которые прошли полное обучение.

У кадровых военных нововведение вызвало негодование. Получалось, что власти ставят с ними на одну доску вчерашних штатских, предоставляя всем одинаковые права и льготы.

В вооруженных силах стихийно возникли группы, составлявшие петиции с требованием отменить несправедливый закон. Перед лицом массовых протестов новые правила подкорректировали, но процесс зашел слишком далеко. Недовольные офицеры, объединившиеся в «Движение капитанов», продолжили обсуждать накопившиеся в армии и стране проблемы, постепенно переходя от узкопрофессиональной повестки к общенациональной.

Первый серьезный многочасовой разговор состоялся 9 сентября 1973 года на ферме близ города Эвора. В нем приняли участие два десятка офицеров. В дальнейшем к дискуссиям присоединились другие, была создана Координационная комиссия. К концу года клуб по лоббированию интересов младших и средних офицеров превратился в политическую организацию.

В командовании вооруженных сил о существовании ДВС знали. Заместитель главы Генштаба генерал Спинола неоднократно встречался с его руководителями из Исполнительного секретариата, прежде всего с майором Отелу Сарайва де Карвалью.

«Уже тогда я ясно осознал, что в условиях неспособности правительства разрешить серьезнейший военно-политический кризис «Движение капитанов», находившееся еще в зачаточном состоянии, было не остановить, так как оно основывалось на неоспоримо законных доводах. Его лишь следовало сориентировать и превратить в полезную силу под руководством ответственных военачальников», — писал Спинола про обстановку, сложившуюся в армии в январе 1974 года[330].

В феврале и марте регулярно шли собрания, на которых обсуждались программа ДВС и план действий по захвату власти. В движении состояли уже сотни офицеров. О ходе работы над документами и их содержании лидеры движения информировали Спинолу и его начальника, главу Генштаба Кошту Гомеша. После отставки обоих генералов контакты продолжились.

Настроения, царившие в вооруженных силах, не были тайной и за рубежом. О назревавшем взрыве догадывались многие. 23 марта парижская газета «Монд» опубликовала статью о Португалии под заголовком «Процесс деградации, который может завершиться военным переворотом».

С 19 по 22 апреля на французском горнолыжном курорте Межев прошло очередное ежегодное заседание Бильдербергского клуба — неофициального собрания влиятельных людей западного мира. Среди обсуждавшихся тем была неминуемая скорая смена режима в Португалии. Свержению правительства Каэтану решили не мешать, полагая, что оно приведет к политической демократизации и экономической либерализации и в конечном счете к полному встраиванию державшегося особняком Нового корпоративного государства в военно-политическую систему Запада[331].

Среди приглашенных на заседание клуба был генеральный секретарь НАТО, голландский католик Йозеф Лунц. Его присутствие в Межеве, очевидно, сыграло роль в том, что во время переворота Атлантический альянс придерживался дружественного нейтралитета, не препятствуя развитию событий, хотя имел для этого все возможности.

Как раз накануне «Революции гвоздик» шла подготовка к натовским маневрам в Средиземном море «Даун пэтрол», в которых были задействованы военно-морские и военно-воздушные силы. Корабли альянса вошли в лиссабонский порт 24 апреля и покинули его утром 25-го. Когда начался переворот, португальский фрегат «Адмирал Гагу Коутинью» освободили от участия в военных играх, и он вернулся обратно.

Генеральный штаб, который после отставки Кошты Гомеша и Спинолы возглавил сторонник войны в Африке до победного конца генерал Жоакинь да Луж Кунья, отдал капитану фрегата приказ обстрелять из орудий площадь Террейру ду Пасу. Там стояли бронеавтомобили ДВС под командованием Салгейру Мая, но рядом находились сотни жителей города. Приказ не был выполнен, что позволило не только избежать жертв среди мирного населения, но и предотвратить начало гражданской войны, которая в тот момент была вполне возможна[332].

«Революция гвоздик» получилась почти бескровной. Вооруженное сопротивление оказали только сотрудники ПИДЕ. Когда толпа пришла к штаб-квартире политической полиции на улице Антониу Мариа Кардозу, оттуда раздались выстрелы. Четыре человека погибли, около полусотни получили ранения. Погиб и один сотрудник ПИДЕ.

Здание оцепили войска ДВС. На следующее утро руководство ПИДЕ сдалось, а директор Фернанду да Силва Паиш лично снял в кабинете портреты Салазара, Каэтану и Томаша. Неожиданный жест не избавил главу политической полиции от ареста и заключения, где он скончался в 1981 году[333].

26 апреля под контроль ДВС перешла тюрьма для политзаключенных в форте Кашиаш. Узники начали покидать ее поздним вечером, при свете факелов.

Как и ПИДЕ, тюрьма стала одним из немногих символов прежнего режима, продержавшихся больше суток. Остальные пали в первые же часы. Даже «Португальский легион» не оказал сопротивления. На бумаге в нем состояло 80 тысяч членов, но большинство из них лишь числились в списках.

Как и многие другие институты Нового корпоративного государства, «легион» к тому времени стал в значительной степени формальной структурой, сильно обветшавшей и не представлявшей реальной силы. Тем более что Каэтану, опасавшийся переворота со стороны крайне правых, сумел уговорить легионеров сдать личное оружие. Теперь пенять приходилось только на себя[334].

Крайне правые действительно были недовольны либеральными начинаниями главы правительства и тоже строили планы по смене власти. Они жаждали не либерализации, а закручивания гаек. Генерал Каулза де Арриага даже предлагал Спиноле познакомить его с лидерами «Движения капитанов», чтобы совместно возглавить его, но взаимности не обрел. У Спинолы были на этот счет собственные планы[335].

25 апреля стало для правых траурной датой календаря. Быстрота, с которой «капитаны» свергли режим, поражала. Попытки противопоставить напору революционных частей действия войск, верных правительству, провалились даже на севере. Контроль над Порту был установлен еще утром, а выдвинутые из Браги войска вместо того, чтобы арестовать мятежников, к ним присоединились.

«Помню, как сказал в этот день: «Португалия кончилась». Я сказал это серьезно, значительно, но без стремления покрасоваться, без пафоса», — вспоминал правый политик Жайме Ногейра Пинту[336].

26 апреля была обнародована Программа ДВС, фактически ставшая наброском новой конституции страны. В ней перечислялись «немедленные» и «ближайшие» меры. Авторы документа считали их «компромиссными», и они действительно рождались в ходе неоднократных обсуждений и согласований. Но для тех, кто почти полвека прожил в Новом корпоративном государстве, меры выглядели радикальными.

В документе говорилось о немедленной отставке президента, роспуске правительства, парламента, Национального союза, ПИДЕ, «Португальского легиона», «Португальской молодежи» и других опор режима. Провозглашались свобода мнений, собраний и ассоциаций, то есть право на создание и деятельность политических партий и независимых профсоюзов, освобождение всех политических заключенных, независимость судебной власти, отмена цензуры и предварительного просмотра изданий.

Вместе с тем создавалась временная комиссия «для контроля за печатью, радио, телевидением, театром и кино». Ее целью было «обеспечить сохранение военной тайны и избежать волнений, которые могли бы быть спровоцированы в обществе в результате идеологической агрессии наиболее реакционных кругов».

Проблему колониальных войн программа предлагала решать «только политическим, а не военным путем» с помощью «создания условий для открытого и откровенного обсуждения». Это положение тоже было взвешенным и осторожным. Оно стало следствием компромисса со Спинолой. Творцы «Революции гвоздик» не рубили сплеча и не декларировали прямо независимость колоний, оставляя поле для маневра. В отношениях с другими странами подтверждалось соблюдение международных обязательств.

В экономической области программа настаивала на «новой политике, поставленной на службу португальскому народу, особенно его самым обездоленным слоям». Полностью измениться должна была социальная политика. Главной ее целью декларировалась «защита интересов трудящихся классов».

Гарантию выполнения перечисленных мер брало на себя ДВС. Политическая власть вручалась Совету национального спасения, который в течение трех недель был обязан назначить президента республики, а тот, в свою очередь, должен был назначить временное гражданское правительство из представителей различных политических течений.

Но и после формирования правительства Совет национального спасения не распускался. Ему надлежало продолжать свою деятельность для защиты провозглашенных в программе целей. Упразднить его предполагалось после окончания чрезвычайного периода, продолжительность которого обуславливалась «исторической необходимостью политического преобразования общества».

Чрезвычайный период следовало считать завершенным после того, как у страны появятся президент и парламент, избранные всенародным голосованием. Выборы планировалось провести в соответствии с новой конституцией, разработанной Учредительным собранием, созвать которое программа обязывала в течение года. Только тогда «деятельность вооруженных сил будет ограничена их специфической функцией защиты национального суверенитета», подчеркивалось в Программе ДВС[337].

Совет национального спасения португальцы увидели на телеэкранах во втором часу ночи 26 апреля. В него вошли семь военных: четыре генерала, два флотских капитана и один полковник. Трое представляли сухопутные силы, по двое — флот и авиацию.

Как пояснил в интервью один из членов совета, этот орган принял на себя власть, чтобы «уважать и защищать свободу, которую героическая молодежь в лице капитанов передала в опытные руки генералов». Возглавил совет Антониу де Спинола. Получалось, что, приняв капитуляцию Марселу Каэтану, он принял от него и власть[338].

Появление во главе «Революции гвоздик» генерала-аристократа, потомка знатного генуэзского рода, из которого вышло немало дожей и кардиналов, казалось нелогичным. Многие капитаны придерживались левых политических взглядов. Спинола был человеком консервативных воззрений, да и выглядел, словно пришелец из прошлого XIX века.

Зарубежные журналисты сразу же окрестили его «генералом в монокле» за привычку появляться на публике с этим архаичным аксессуаром. Говорили, что он не расставался со стеклышком даже в бою. А перчатки и лошадиный хлыст — стек, с которыми он также любил представать перед подчиненными, в век танков и авиации смахивали уже не на аристократическую элегантность, а на позерство.

Лошади были страстью Спинолы, который начинал службу в армии с кавалерии. В Новом корпоративном государстве он чувствовал себя превосходно и быстро стал его приверженцем хотя бы в силу семейных связей. Его отец занимал пост начальника канцелярии Салазара, когда тот был министром финансов, а тесть генерал Монтейру де Барруш считался одной из влиятельнейших военных фигур режима. В 1961 году, когда заговорщики во главе с министром обороны Жулиу Ботелью Монишем пыталась свергнуть Салазара, Спинола встал на сторону правителя.

Помогал генерал и другим диктаторским режимам. В 1937 году он добровольцем пошел воевать на стороне Франко, охранял поезда с продовольствием для войск испанского каудильо и удостоился его личной благодарности. В 1941 году будущий первый глава демократической Португалии, а тогда еще подающий надежды лейтенант, наблюдал за осадой Ленинграда в составе миссии по изучению передового военного опыта гитлеровской Германии.

В послужном списке Спинолы было руководство лиссабонской Национальной гвардией, разгонявшей оппозиционные демонстрации, участие в войне в Анголе в качестве добровольца. В его бытность на посту генерал-губернатора Гвинеи-Бисау был организован налет на столицу соседней Гвинеи-Конакри.

Во время военной службы Спинола выражал несогласие с формой проведения колониальной политики, но никогда не переходил в оппозицию и не порывал с режимом. До самого переворота он защищал точку зрения, что изменения должны осуществляться нереволюционным путем.

Разногласия с режимом Салазара касались лишь методов проведения колониальной политики. В нашумевшей книге «Португалия и будущее» он высказался за проведение переговоров с национально-освободительными движениями, подключение африканцев к управлению и предоставление колониям ограниченной автономии, но не независимости.

Более того, цель этих мер состояла в противодействии процессам, ведущим к обретению колониями независимости. По мысли генерала, его предложения позволили бы привести колониальную политику в большее соответствие с требованиями времени и избежать потери африканских владений, создав вместо империи подобие федерации. Первый экземпляр своего труда Спинола подарил Каэтану.

Публикация книги вызвала скандал только потому, что впервые о невозможности решения колониальной проблемы военным путем официально заявил представитель верховного командования. Последовавшая с самого верха критика, демарш с отказом присягнуть на верность Каэтану в составе «ревматической бригады» и отставка превратили Спинолу в глазах соотечественников в крупную оппозиционную политическую фигуру[339].

Для мира «генерал в монокле» стал олицетворением первых дней «Революции гвоздик», хотя, по иронии судьбы, в ней не участвовал. Спинола знал о намерениях заговорщиков, но о дате выступления ему не сообщили. Ранним утром его разбудил адъютант, и первые часы генерал следил за событиями по радио.

Реальным организатором и лидером «Революции гвоздик» был майор Отелу Сарайва де Карвалью. Это он руководил ходом операции из штаба в Понтинье, это ему рапортовали командиры частей о занятии стратегических объектов, это он отдавал приказы о дальнейших действиях. В том числе и Салгейру Мая, чьи хладнокровие и целеустремленность, подкрепленные мощью бронетехники, сыграли в успехе революции решающую роль.

Именно Отелу де Карвалью, после короткого совещания с членами штаба в Понтинье, дал согласие на поездку Спинолы в казармы Республиканской гвардии и принятие властных полномочий от Марселу Каэтану. «Капитанам апреля» генерал-реформатор представлялся подходящей кандидатурой для временного главы государства. Высокопоставленный военный, популярный в армии, политический деятель, имевший опыт губернаторства в Гвинее-Бисау и международных контактов на высоком уровне, — лучше в нервные часы переворота им в военной среде было не найти.

Со Спинолой майор впервые пересекся в начале 1960-х годов, когда оба воевали в Анголе. В начале 1970-х Отелу де Карвалью служил в Гвинее-Бисау под началом «генерала в монокле».

Двух офицеров разделяло практически все: от возраста и родословной до идеологических и политических убеждений. Майор появился на свет в мозамбикской столице Лоуренсу-Маркеш, в скромной семье почтового служащего. Он родился на четверть века позже Спинолы и принадлежал к другому поколению, для которого героем стал «бесстрашный генерал», опозиционер Умберту Делгаду.

Дедом Отелу был актер. Очевидно, от него он унаследовал любовь к броским фразам и театральным жестам. Побывав в Париже, офицер увлекся социалистическими идеями и со временем перешел на крайне левые радикальные позиции, которые довели его до тюрьмы. Но это было потом, а после переворота яркий, зажигательный майор, повышенный сразу до бригадного генерала, по праву пользовался славой и популярностью.

Прежде чем успешно осуществить план захвата власти, Отелу его быстро разработал как ответственный за операционный сектор Координационной комиссии ДВС. План поддержали не все, но майор сумел убедить сомневавшихся. 24 апреля он занял свое место в штабе и не покидал его до 26 апреля, пока окончательно не убедился в необратимости перемен.

Среди важнейших объектов, которые следовало захватить в первую очередь, Отелу обозначил теле- и радиостанции. «Я знал, что войны выигрываются в большей степени благодаря психологии, чем планированию, — пояснил он впоследствии. — В три часа ночи, когда я получил известия о том, что основные средства массовой информации взяты и правительству нечем говорить с португальцами, я наконец выдохнул. Свобода настала… Это было необходимо, чтобы заставить правительство умолкнуть и не позволить ему запугать страну. Без доступа к микрофонам мы никогда не смогли бы рассказать, что происходит демократическая революция, а без этого нам не удалось бы пробудить энтузиазм в населении, которое вышло на улицы и послужило щитом для ДВС. Поэтому 25 апреля победа была прежде всего психологической»[340].

Мир приветствовал смену режима в Португалии. Это сделали как партнеры по НАТО, которые неприязненно относились к корпоративному государству, претендовавшему на уникальность и определенную долю самостоятельности, так и социалистические страны, которые Салазар считал злейшими врагами и с которыми отказывался поддерживать даже формальные отношения. Каждый лагерь надеялся, что теперь Португалия будет дрейфовать в его направлении.

Уже в первую неделю новые власти признали США, Великобритания, Германия, Испания, Бразилия. В июне были восстановлены дипломатические отношения с СССР, разорванные после Великой Октябрьской социалистической революции и отсутствовавшие больше полувека. В Советском Союзе до конца его существования свержение режима Салазара — Каэтану считалось главным событием многовековой португальской истории и одним из крупных событий всемирной истории XX века.

«Революция красных гвоздик», ликвидировав один из самых старых фашистских режимов, явилась важной вехой в европейской истории последних десятилетий, определила новую роль Португалии в Европе»[341].

Революция в Лиссабоне стала мощной информационной бомбой и прокатилась, как цунами, по средствам массовой информации всего мира. На Европейском континенте военные перевороты и прежде случались нечасто, а после Второй мировой войны и вовсе превратились в диковинку.

Большинство солидных изданий подчеркивали заговорщический характер действий творцов «Революции гвоздик» и сводили все к путчу недовольных военных. «Единственный способ, которым солдаты могли избежать африканской сельвы, было свергнуть правительство в Лиссабоне. Таким образом, борьба африканских партизан привела к освобождению португальцев», — иронизировал лондонский еженедельник «Экономист». Итальянская газета «Коррьере делла Сера» нашла красочное сравнение с собственным античным прошлым: «Пал архаичный режим, как падали императоры деградировавшего Рима под ударами солдат, уставших от изматывающих войн в дальних краях». Швейцарская «Трибюн де Женев» вообще сомневалась в возможности существования «народного движения» в стране, где народ «за полвека, в течение которого привык молчать, естественно, подрастерял свое гражданское мужество»[342].

Инициативная, главная и решающая роль военных в событиях 25 апреля очевидна. Но переворот вряд ли удался бы и тем более прошел так молниеносно и гладко, если бы общество в столице и крупнейших городах не было готово к переменам и активно не поддержало выступление ДВС.

«Для всех нас день 25 апреля был днем конца диктатуры, — вспоминал через год один из ведущих политиков 1970-х годов Франсишку де Са Карнейру. — Героические военные, которые подготовили и осуществили восстание, освободили не только себя. Вместе с собой они хотели освободить всю Португалию»[343].

Население откликнулось с энтузиазмом. «Быструю реакцию масс» отметила газета «Аванте!». «С первого часа португальский народ добровольно, с радостью встал на сторону восставших военных, братался с ними», а в некоторых случаях, как при осаде штаб-квартир Республиканской гвардии и ПИДЕ «шел впереди, побуждал их к действиям», — писал центральный печатный орган компартии в своем первом за 43 года легальном номере[344].

«Если ДВС сумело выразить чаяния и интересы португальского народа и сыграло поворотную роль в свержении фашизма и в демократизации национальной жизни, то без рабочего класса и народных масс, участвовавших в демократическом движении, был бы невозможен тот новый импульс, тот новый динамизм, который был придан этому процессу после 25 апреля, когда сложившийся союз народа с вооруженными силами смог широко развернуть дело ликвидации всех структур, созданных фашистским режимом», — подчеркивал Алвару Куньял[345].

Генеральный секретарь компартии вернулся на родину 30 апреля из Парижа рейсом «Эр Франс». В аэропорту его встречала ликующая толпа. По законам революционного жанра, первая речь была произнесена с броневика.

Вместе с Куньялом на боевой машине оказался и Мариу Соареш. Лидер социалистов опередил своего товарища по эмиграции на два дня, хотя добирался из Парижа на поезде «Южный экспресс». Он уже успел выступить перед своими сторонниками на железнодорожном вокзале, встретиться со Спинолой, раздать интервью национальной и международной прессе на португальском и французском языках и теперь вместе с другими левыми политиками и активистами приветствовал руководителя коммунистов. С высоты броневика Куньял напомнил о грядущем Первомае, призвав всех принять в нем участие, Соареш подчеркнул «важность единства всех демократических сил».

На следующий день улицы Лиссабона затопило людское море. Португальцы впервые с 1926 года свободно праздновали День международной солидарности трудящихся. По оценкам, на демонстрацию вышло больше полумиллиона человек. Такого столица никогда не видела ни до, ни после. На трибуне вместе стояли Алвару Куньял и Мариу Соареш.

В тот упоительный первый майский день, день единения левых политических сил и их сторонников, казалось, что самое трудное уже позади, что отныне, как в песне «Грандола», во всей стране будет править народ, а свободное, равное, братское будущее уже наступило. Чувство было обманчивым. Схватка за то, кто и как распорядится плодами «Революции гвоздик», только начиналась.

Между левым и правым креном

Борьба за путь, который новая Португалия изберет после революции, шла на трех уровнях. На каждом из них имелись игроки, которые на определенных этапах оказывали не просто важное, а решающее воздействие на развитие событий.

Первым уровнем было Движение вооруженных сил. Его участники совершили «Революцию гвоздик», публично объявили о своей ответственности за ее результаты и считали себя вправе контролировать политические институты и вмешиваться в проводимый ими курс.

Но ДВС никогда не было и не могло быть идеологически однородным. В силу обстоятельств, приведших к возникновению движения, в него вошли люди с различным видением будущего. Поначалу «капитанов апреля» объединяли конкретные цели: защита корпоративных прав и привилегий офицерства, а затем — свержение правительства Каэтану. После их достижения противоречия неизбежно стали проявляться, обостряться и прорываться наружу.

В организации возникли четыре фракции. Самую консервативную составляли сторонники президента Спинолы. Они стремились не допустить полевения страны и проведения в ней социалистических преобразований, сохранить колониальные владения.

Умеренные по своим взглядам были близки к социалистам и следовали социал-демократическим курсом. Их идеологом был майор Мелу Антунеш.

Левые примыкали к коммунистам и придерживались марксистских воззрений. Среди них выделялся полковник Вашку Гонсалвеш.

Ультралевые увлекались идеями Мао Цзе Дуна, Льва Троцкого и даже албанского правителя Энвера Ходжи. Они были бы обречены на роль экзотических отщепенцев, если бы им не помогали влиятельные круги, рассчитывая использовать в борьбе с коммунистами, и во главе их не стоял популярный и яркий герой революции Отелу де Карвалью.

Вторым уровнем, на котором шла борьба за будущее, была внутриполитическая арена. После снятия ограничений, существовавших во времена Салазара, в стране появились десятки партий, представлявших весь спектр мнений и убеждений: от крайне левых — до крайне правых. Арсенал методов устранения конкурентов наращивался непрерывно, а накал страстей периодически достигал точки кипения.

В-третьих, за политическим процессом пристально следили за рубежом. Крупные страны — США, СССР, Германия, Великобритания, Франция, Испания — каждая по-своему стремились взять под контроль ход событий, подталкивая их в желательном для себя направления. Широкий выбор португальских партнеров и их готовность опереться на иностранных союзников давали для этого благоприятные возможности.

Борьба велась не только за метрополию, но и за колонии, что серьезно повышало геополитические ставки. Португалия, которая после завершения эпохи Великих географических открытий на века ушла в тень и привыкла к прозябанию на периферии, неожиданно очутилась в центре соперничества двух мировых систем: социалистической и капиталистической.

«Медовый месяц» революции, явивший миру трогательное единство левых сил, завершился досрочно. Он длился неделю. На следующий день после первомайской демонстрации Мариу Соареш пришел в посольство США. В беседе с американским послом Стюартом Нэшем Скоттом он предупредил об опасности прихода к власти коммунистов, предложил свои услуги, сообщил о мечте поехать в США и встретиться с госсекретарем Генри Киссинджером.

«Соареш видит соцпартию единственной силой в стране, способной противостоять коммунистам, которые, как он убежден, располагают полной поддержкой со стороны Советского Союза, — сообщал американский посол в Госдепартамент о содержании беседы. — Соареш отметил, что во время вчерашней Первомайской демонстрации в Лиссабоне, в которой, возможно, участвовало до миллиона человек, только он лично смог бросить вызов генеральному секретарю компартии Куньялу… Соареш придает большое значение получению полной поддержки со стороны правительств Великобритании и США… Я знаю Мариу Соареша много лет и вполне в нем уверен. Нам следует предоставить соцпартии организационную и техническую помощь в надежде, что правительство с ее участием даст Западу наибольшие перспективы»[346].

Когда составлялась эта дипломатическая депеша, Мариу Соареш уже отбыл в поездку по европейским странам, чтобы заручиться поддержкой у деятелей социал-демократического толка. Его собеседниками были премьер-министр и глава МИД Великобритании Гарольд Вильсон и Джеймс Каллагэн, немецкий канцлер Вилли Брандт и, разумеется, глава Социалистической партии Франции «друг Миттеран». Всех собеседников португальский политик заверил в своей приверженности демократии и в том, что его страна выполнит международные обязательства, особенно те, которые касаются членства в НАТО[347].

Лихорадочные метания Мариу Соареша, фейерверк его встреч и заявлений производили впечатление излишней суеты, непоследовательности и неразборчивости. В действительности, все действия неугомонного политика были подчинены простой и ясной цели, естественной для человека, избравшего его профессию, — взобраться на вершину власти. Для этого было необходимо чтобы соцпартия стала правящей, для чего требовалось отодвинуть в сторону компартию, игравшую на том же левом фланге политического поля.

Задача представлялась архисложной. Компартия была крепким, отлаженным механизмом, проверенным и закаленным в горниле длительной подпольной борьбы. Как только пал режим Каэтану, она начала действовать, представ сплоченной, дисциплинированной организацией, четко осознающей свои цели и задачи, имеющей крепкие позиции в профсоюзном движении и поддержку СССР. Первое легальное отделение коммунисты открыли 27 апреля.

Соцпартия, созданная за рубежом как клуб политэмигрантов, пребывала в стадии формирования. Ей еще только предстояло отстроить свою структуру в Португалии. Соареш надеялся, что за время переходного периода он успеет это сделать с помощью многочисленных зарубежных друзей. У него были прочные позиции в Социалистическом интернационале. В поддержке западноевропейских социалистических и социал-демократических партий, многие из которых возглавляли правительства в своих странах, можно было не сомневаться.

Особое внимание Соареш придавал установлению отношений с США. Американцы не имели ничего общего с социалистами и социал-демократами, зато обладали мощными ресурсами и были заинтересованы в сохранении авиабазы на Азорских островах. Лидер соцпартии прилагал максимум усилий, чтобы убедить их сделать ставку на него как на самого надежного и единственного партнера, который сумеет не допустить прихода коммунистов к власти.

На публике Соареш представал в качестве союзника компартии. Его лицо появлялось рядом с Куньялом, он участвовал везде, где только можно было собрать публику. В первые месяцы после революции он считал компартию самой популярной организацией и делал все, чтобы погреться в лучах ее славы и застолбить за собой в глазах избирателей образ не менее важного борца с режимом Салазара — Каэтану. Летом 1974 года лозунг был таков: «Социалистическая партия — марксистская партия!» Одновременно за кулисами лидер социалистов последовательно работал на подрыв позиций коммунистов.

Свою нишу Соареш нащупал давно. Еще в 1950-е годы, после исключения из компартии, он перешел на социал-демократические позиции и сформировал свою первую организацию, больше напоминавшую неформальный кружок. Ради создания настоящей партии политик проявил недюжинную энергию и гибкость: объездил пол-Европы, установил широкие связи, в 1972 году в Париже вступил в Великую ложу Франции[348].

Соареша долго недооценивали. Даже опытные политики не видели в нем большого потенциала. Он средне учился в университете, среди коллег по адвокатскому цеху не выделялся выдающимися способностями, не обладал неотразимым обаянием, увлекающим массы. Зато любил роскошь и комфорт, к которым привык с детства и которые мог себе позволить как сынок богатых родителей. Сам по себе такой образ жизни был вполне законен, но он вступал в непримиримое противоречие с декларируемыми принципами и лозунгами.

Невысокого мнения о юридических и политических талантах лидера социалистов был и Марселу Каэтану. «У себя в стране Мариу Соареш не представлял из себя ничего особенного, но на него влияли силы из-за рубежа, которые им манипулировали, — писал глава правительства после свержения. — Более серьезным случаем была компартия. С 1926 года она находилась в подполье и непрерывно, неустанно боролась сначала с Военной диктатурой, а потом — с Новым государством»[349].

Соареш не опускал руки. Он настойчиво продвигал себя в качестве респектабельной демократической альтернативы режиму Салазара и коммунистам и пользовался любой возможностью, чтобы напомнить о своем существовании. В 1970 году Каэтану разрешил опальному политику приехать на похороны отца, видного политического и общественного деятеля Первой республики. Возвращаясь во Францию, Соареш купил по дороге газету «Монд». В ней он обнаружил коротенькое упоминание о своей «высылке» из Португалии. «Я был доволен, — вспоминал лидер социалистов. — В то время три строчки в «Монд» были для меня доказательством славы»[350].

Постепенно Соареша стали воспринимать как одну из ключевых фигур португальской политической сцены. К тому же он был не просто политиком, а возглавлял партию, которых на момент совершения «Революции гвоздик» в прямом смысле было раз-два и обчелся.

Когда 16 мая 1974 года временный президент страны Антониу де Спинола, днем ранее принявший присягу в качестве главы государства, объявил состав первого временного правительства, в нем фигурировали три социалиста, в том числе Мариу Соареш, который получил пост министра иностранных дел. Это было наибольшее партийное представительство.

По два поста заняли члены компартии и правой Народно-демократической партии. Последнюю только что, 6 мая, основал Франсишку де Са Карнейру. Еще один пост достался представителю Португальского демократического движения.

Других партий в стране еще не существовало. Остальные места получили независимые. Беспартийным был и премьер-министр Аделину де Палма Карлуш. Его знали как адвоката, во времена Салазара защищавшего оппозиционеров, в том числе отца Мариу Соареша. Он занимал многие престижные должности, в том числе декана юридического факультета столичного университета, был видным деятелем Великой восточной лузитанской ложи и вскоре стал ее гроссмейстером.

После свержения режима Салазара — Каэтану ложа вновь начала функционировать без ограничений. В ноябре возвращение к легальной деятельности было оформлено юридически. Президент отменил закон 1935 года, запрещавший тайные организации. Ложе вернули отобранную недвижимость[351].

Движение вооруженных сил предлагало Спиноле трех других кандидатов, но генерал выбрал Палму Карлуша, очевидно, рассчитывая на его обширные связи. Это решение вызвало в ДВС недовольство и положило начало разногласиям между «капитанами» и «генералом в монокле».

Международной сенсацией стало назначение коммунистов. Алвару Куньял получил пост министра без портфеля, то есть одного из трех заместителей премьера, а Авелину Гонсалвеш — министра труда. Позднее Мариу Соареш сообщил, что на включении коммунистов настоял он, заявив, что в противном случае откажется от участия в правительстве. Целью была компрометация компартии в глазах избирателей. «Мы хотели, чтобы министром труда стал коммунист, — пояснил он. — Мы справедливо полагали, что коммунисты смогут сдержать радикализм португальского общества, который после почти полувека диктатуры пошел в рост. Такова была их историческая роль. Такая же, как у Французской компартии после освобождения»[352].

Программа первого правительства получилась чрезвычайно умеренной и осторожной для кабинета, сформированного на гребне революционной волны. В экономической области было объявлено о национализации эмиссионного банка, остальные положения не выходили за пределы обещаний. Вновь не было сказано не единого слова о независимости колоний, а лишь о том, что решить проблему войн в Африке можно «политическим, а не военным путем».

В международном разделе подчеркивалось уважение к действующим договорам, прежде всего, с НАТО, подтверждались особые связи с «самым старым союзником» Великобританией, «добрососедские отношения» с франкистской Испанией, «традиционная дружба» с США, провозглашался курс на «интенсификацию торговых и политических отношений со странами Европейского экономического сообщества»[353].

Новым был только пункт об «установлении торговых и дипломатических отношений со всеми странами мира». Следуя ему, Португалия восполнила пробелы, существовавшие в период Нового корпоративного государства, и занялась налаживанием связей с социалистическими странами, включая СССР. 9 июня в Лиссабоне и Москве было опубликовано совместное коммюнике об установлении дипотношений. Стороны согласились поддерживать их «на основе принципов мирного сосуществования и соблюдения целей и принципов Устава ООН»[354].

Была достигнута договоренность о возможно скорейшем обмене дипломатическими представительствами на уровне послов. СССР незамедлительно назначил своего первого представителя Арнольда Калинина. 8 августа в президентском дворце он уже вручал верительные грамоты Антониу де Спиноле.

Советская оперативность вынудила Португалию поторопиться. 24 сентября Мариу Соареш подписал декрет о назначении послом в Москве журналиста Мариу Невеша. Того самого, который в 1958 году поинтересовался у Умберту Делгаду, как «бесстрашный генерал» поступит с Салазаром в случае прихода к власти, и получил знаменитый ответ: «Само собой, уволю». 28 октября Невеш вручил в Кремле верительные грамоты заместителю Председателя Президиума Верховного Совета СССР Кириллу Ильяшенко.

«Португальцы хотят снять препятствия, отдаляющие их от других народов, среди которых, по какому-то невероятному абсурду, до сих пор фигурировал народ Советского Союза», — подчеркнул Мариу Невеш. «Мы убеждены, что отношения дружбы и сотрудничества между нашими странами внесут вклад в укрепление мира и безопасности в Европе и во всем мире», — отметил Кирилл Ильяшенко. Он выразил надежду на развитие экономических, торговых, технических, научных и культурных связей, достижение взаимопонимания в политической области.

В июне была основана Ассоциация Португалия — СССР во главе с адвокатом и литератором, сооснователем Ассоциации португальских писателей Алешандре Бабу. В уставе отмечалось, что организация «не имеет партийного характера, открыта для всех, кто разделяет ее цели, состоящие в развитии обмена, сотрудничества и дружбы между народом Португалии и народами Советского Союза». Ассоциация начала издавать журнал «Мир и дружба». Ее членами стали тысячи португальцев.

До конца года в Москве побывали несколько официальных делегаций. В декабре было подписано торговое соглашение, а также соглашения о воздушном сообщении и морском судоходстве[355].

К этому времени в Португалии сменилось уже не одно правительство. Первое, как и положено после революции, просуществовало недолго, не дотянув до двух месяцев. Президент Спинола предложил расширить полномочия премьер-министра Палмы Карлуша, но натолкнулся на сопротивление ДВС. Премьер подал в отставку, сославшись на отсутствие политических условий для продолжения правления. Он явно намекал на вмешательство военных в дела правительства. Его примеру последовал Са Карнейру.

Дальнейшее описание судьбоносных полутора лет, длившихся с 25 апреля 1974 года до 25 ноября 1975 года, может показаться чрезмерно подробным и хаотичным. Но таковы извилистые пути революций. В хронике оставлены лишь самые важные события, позволяющие понять, как и почему Португалия из возможных вариантов выбрала именно тот путь, по которому она пришла в XXI век и которому продолжает следовать до сих пор.

18 июля был приведен к присяге второй кабинет, который возглавил кандидат ДВС бригадный генерал Вашку Гонсалвеш. В его составе остались Алвару Куньял и Мариу Соареш. Соцпартия располагала двумя местами, коммунисты и социал-демократы имели по одному. Резко возросло число военных. Вместо одного их стало семеро.

Вашку Гонсалвеш, представитель левого крыла ДВС, считался интеллектуалом. Отец будущего премьер-министра был известным футболистом, игроком сборной страны, и смог дать сыну хорошее образование. После окончания престижного столичного Лицея Камоэнса юноша учился на технических факультетах Коимбрского и Лиссабонского университетов. В студенческие годы он увлекался чтением политических авторов, в том числе запрещенных, познакомился с марксизмом, изучал диалектический материализм. По своим взглядам офицер был близок к коммунистам, хотя и не состоял в партии.

Армейская карьера Вашку Гонсалвеша началась в Военной академии, где он получил специальность военного инженера. Перспективный выпускник был оставлен преподавать. Периодически он ездил в длительные командировки в заморские провинции, побывал в Гоа, Анголе, Мозамбике, Кабо-Верде, получил полное представление о колониальных войнах и убедился в невозможности одержать в них окончательную победу.

К ДВС Вашку Гонсалвеш присоединился в 1973 году. Имея звание полковника, он стал в движении самым старшим офицером, одним из его координаторов, участвовал в редактировании программы, выполнял роль связного с начальником Генштаба Франсишку да Кошта Гомешем, с которым состоял в дружеских отношениях.

Со Спинолой, неформальным лидером правого крыла ДВС, у полковника были натянутые отношения. Прямо на инаугурации правительства президент и премьер публично поспорили о том, что нужно стране и какие меры считать радикальными. В первой же речи Вашку Гонсалвеш заявил о признании права колониальных народов на самоопределение вплоть до независимости, о чем за два месяца так и не отважился сказать Спинола. Теперь это стало официальной позицией[356].

Переговоры, которые вел с лидерами национально-освободительных движений Мариу Соареш, показали, что африканцы не примут другого варианта, кроме полного отделения от метрополии. В конце августа правительство Вашку Гонсалвеша признало независимость Гвинеи-Бисау. 7 сентября был подписан договор с Фрелимо, по которому через год, 25 сентября 1975 года, была провозглашена Народная Республика Мозамбик. 5 июля 1975 года на карте появилась Республика Кабу-Верде, а 12 июля — Демократическая Республика Сан-Томе и Принсипи.

Сложнее всего оказалось разрешить ангольский вопрос. В этой колонии национально-освободительную борьбу вели три движения — ФНЛА, УНИТА и МПЛА. Первые две пользовались поддержкой Запада, третья — СССР. В январе 1975 года в португальском городке Алвор лидеры движений встретились, подписали соглашение о создании переходного правительства и подготовке к провозглашению независимости, которое было намечено на 11 ноября 1975 года.

Договоренности выполнены не были. Вскоре вооруженная борьба возобновилась. Порой казалось, что Ангола не сумеет сохранить территориальную целостность и распадется на несколько частей. Формирования ФНЛА и УНИТА, на стороне которых воевали регулярные войска Заира и ЮАР, прилагали все усилия, чтобы до 11 ноября овладеть столицей Луандой, которую контролировала МПЛА. Наступление, предпринятое одновременно с севера и юга, удалось отбить с помощью кубинских военных, и Португалия была вынуждена передать власть МПЛА. Новое государство стало называться Народная Республика Ангола[357].

Трудности возникли и в Азии. 28 ноября 1975 года национально-освободительное движение Фретилин, действовавшее на Восточном Тиморе, в одностороннем порядке провозгласило независимость. Это дало повод Индонезии, которой принадлежала западная часть острова, ввести войска на территории португальской колонии и включить ее в состав страны. Португалия оккупацию не признала, отряды Фретилин отошли в горы и продолжили партизанскую войну.

Таким образом, к концу 1975 года Португалия сохранила единственное владение — Макао. Город-остров у южного побережья Китая, где португальцы имели факторию с начала XVI века, получил административную и экономическую автономию, но остался в составе страны.

За 13 лет колониальных войн в Африке в армию было мобилизовано почти миллион португальцев, то есть каждый четвертый мужчина. По данным генштаба, более 8,8 тысяч них погибли, около 25 тысяч получили ранения[358].

Сложнее подсчитать, сколько солдат и офицеров получили психологические травмы. Безумие военных будней засвидетельствовали ранние романы самого известного современного писателя Португалии, лауреата многих международных премий Антониу Лобу Антунеша. Психиатр по профессии, он в начале 1970-х служил в Анголе и использовал приобретенный там опыт в первых романах, с которыми триумфально ворвался в литературу.

Невзирая на потери, в армии было немало влиятельных офицеров, считавших, что отпускать колонии ни в коем случае нельзя. К несгибаемым сторонникам сохранения заморских территорий принадлежали не только четыре генерала, поклонники Салазара, которые после революции выпустили книгу «Африка — преданная победа»[359], но и видные деятели революционных органов власти. Например, член Совета национального спасения Галвау де Мелу.

Убеждение в том, что в 1974 году еще ничего не было потеряно и можно было продолжать войну, широко распространено и в современных португальских вооруженных силах. «Кто должен был выиграть, выиграл, но португальские военные не потерпели поражения, — заявил в 2011 году глава Лиги ветеранов боевых действий генерал Жоакинь Шиту Родригеш, шесть лет воевавший в Анголе. — Мы, португальцы, и мы, военные, считаем, что в Анголе нам не нанесли поражения. Ко времени Апрельской революции, если бы не помощь из-за рубежа ангольским движениям, проблема практически была бы под нашим полным контролем. Иными словами, поражение произошло по политическим причинам. По внутренним причинам. Мы потеряли время, чтобы решить проблему, а потом у нас случился внутренний взрыв»[360].

Поспешная деколонизация привела к тяжелым последствиям. Португалия в одночасье потеряла важный рынок сбыта и источник сырья, в том числе нефти. Но едва ли не самым болезненным оказалось бегство португальских колонистов на историческую родину.

Для португальцев заморские земли имели особую цену. Туда можно было поехать, чтобы попытаться начать новую жизнь, там делались состояния, там воплощались мечты, там белые были хозяевами. Там не было такого сильного социального расслоения, нравы были проще и свободней.

Вот как накануне «Революции гвоздик» в последней телепередаче «Семейные беседы» объяснял причину невозможности расстаться с колониями Марселу Каэтану: «Речь не идет о недавно приобретенных территориях, где полдюжины функционеров и предпринимателей эксплуатируют порабощенные древние нации, но о больших регионах, открытых португальцами пять веков назад. Они были освоены сначала на побережье, откуда влияние распространилось на обширные безлюдные или почти безлюдные внутренние районы, по которым бродили дикие племена, условия существования которых были самыми примитивными. Это Португалия сделала Анголу. Это Португалия создала Мозамбик. И в этих двух больших провинциях поселились тысячи семей, которые принесли туда цивилизованные концепции и технику, устроили фазенды, учредили промышленность, провели дороги, укротили реки, возвели современные города, ставшие гордостью Португалии и Африки»[361].

Теперь к власти пришли национально-освободительные движения, против которых колонизаторы почти полтора десятилетия вели войну. Прежняя жизнь стала невозможной. На историческую родину хлынули потоки беженцев.

За год число реторнадуш (возвращенцев) превысило полмиллиона. Для страны с 10-миллионым населением столь массовый исход стал тяжелейшим испытанием. Больше половины прибыли из Анголы, где обстановка деградировала особенно быстро и с каждым месяцем росла вероятность расставания не только с имуществом, но и с жизнью.

Озлобленные беженцы, побросавшие в колониях имения, дома, машины, слуг, нуждались в материальной помощи и трудоустройстве. Эту задачу взяло на себя государство. Оно их кормило, одевало, выделяло деньги на аренду жилья, помогало влиться в общество через созданный в марте 1975 года Институт поддержки возвращения граждан.

Невзирая на помощь, «возвращенцы» ненавидели ДВС, считали «капитанов апреля» предателями родины. Бывшие колонисты стали опорой правых партий: Народно-демократической и особенно основанного в июле 1974 года национал-консервативного Социально-демократического центра, в рядах которого состояли сторонники режима Салазара — Каэтану.

Серьезным вызовом было сокращение численности армии, непомерно разросшейся в ходе колониальных войн. Она насчитывала 217 тысяч военнослужащих, 179 тысяч из которых служили в сухопутных войсках, а остальные — в военно-морских и военно-воздушных силах. Еще почти 10 тысяч состояли в Национальной гвардии[362]. По отношению к численности населения это больше, чем состояло в вооруженных силах Великобритании или Франции во время их колониальных кампаний или в армии США в период войны во Вьетнаме.

ДВС представляло только часть армии, поэтому выполнять роль гаранта необратимости революции движению было непросто. Для укрепления контроля над вооруженными силами, обеспечения в стране общественного порядка и противодействия возможным попыткам переворота ДВС в июле 1974 года создало новый орган — Оперативное командование на континенте (Копкон). В его состав вошли десантники, морские пехотинцы и другие боеспособные части. Возглавил Копкон герой «Революции гвоздик» Отелу де Карвалью, который из майора сразу был повышен до бригадного генерала. Кроме того, он стал командующим столичным военным округом.

Копкон, состоявший из частей, где было сильно влияние левой и ультралевой фракций ДВС, появился неспроста. Обстановка обострялась на глазах. Партии вели ожесточенную борьбу за электорат, профсоюзы объявляли стачку за стачкой, выводили тысячи людей на манифестации и митинги.

В мае впервые в истории была введена минимальная зарплата, установленная на уровне 3,3 тысячи эшкуду. Это превышало жалованье, которое получали больше половины португальских трудящихся. Рост доходов стимулировал потребление, но мешал замедлить маховик инфляции, которая к сентябрю в годовом исчислении перевалила за 30 процентов. Необходимость резко увеличить расходы на оплату труда настроило против властей работодателей.

В июле Всемирный банк отказал в кредите на 400 миллионов конту, что примерно соответствовало 2 миллиардам долларов. Рост цен на продукты питания и товары первой необходимости съедал прибавки к жалованью, а революционные ожидания настраивали на непременное и постоянное улучшение условий жизни. По стране катился вал забастовок. Теперь они были законными.

Спинола перешел в контратаку. 10 сентября он заявил, что Португалии угрожает «экстремистский тоталитаризм» и она увязает в трясине хаоса. Президент призвал на помощь «молчаливое большинство португальского народа»[363].

В словах главы государства была своя логика. Невзирая на массовые акции в поддержку «Революции гвоздик», значительная часть населения оставалась аполитичной и не принимала участия в общественной жизни. Социально-экономические неурядицы, неизбежно сопровождающие революционные события, не могли не вызывать у нее раздражения.

Противники левого правительства, создавшие к тому времени несколько правых партий, активно занялись подготовкой «демонстрации молчаливого большинства», назначенной на 28 сентября. Банки оказали им финансовую поддержку, а средства массовой информации разрекламировали предстоящее событие как едва ли не самое судьбоносное за все века существования государства. Обстановка быстро нагнеталась, и накануне демонстрации напоминала сводки о боевых действиях. В Лиссабоне начались стычки между сторонниками президента и правительства.

В ночь на 28 сентября Вашку Гонсалвеш и Отелу де Карвалью были вызваны в президентский дворец, где угодили в ловушку. Комната, где они ожидали аудиенции, оказалась заблокирована вооруженной охраной. Но арест премьер-министра и командующего Копкон продлился недолго. В комнате имелся исправный телефон, по которому задержанные дали своим товарищам по ДВС указания о срочных действиях, необходимых в сложившейся обстановке.

Координационная комиссия ДВС приказала частям Копкон занять стратегически важные объекты города и окружить президентский дворец. Компартия, другие левые партии и профсоюзы подняли своих сторонников. Они оперативно организовали блокпосты на дорогах, ведущих в столицу. Сплошная поверка въезжавших автомобилей выявила целый арсенал огнестрельного и холодного оружия. «Демонстрация молчаливого большинства» не состоялась. За несколько часов до начала Спинола был вынужден ее отменить.

Провал попытки правых сил взять реванш усилил позиции левого крыла в ДВС. Из Совета национального спасения и правительства были выведены сторонники Спинолы. 30 сентября президент ушел в отставку, пообещав стране в прощальной речи «неминуемые кризис и хаос». «Честность не позволяет мне предать народ, к которому я принадлежу и которому под знаменем ложной свободы готовят новые формы рабства», — заявил генерал[364].

Освободившееся кресло занял генерал Франсишку да Кошта Гомеш. В тот же день было приведено к присяге третье временное правительство. Вашку Гонсалвеш остался премьер-министром, сохранили посты Алвару Куньял и Мариу Соареш. Три члена кабинета были социалистами, по одному имели коммунисты и социал-демократы[365].

В октябре Кошта Гомеш возглавил новый военный орган — Совет двадцати, который стал высшей инстанцией вооруженных сил. В него вошли члены Совета национального спасения, правительства, Координационного совета ДВС. Движение нащупывало структуру управления, в наибольшей степени подходившую сложному периоду, который переживала страна.

Тем временем социально-экономические проблемы продолжали нарастать. Росла безработица, уменьшались переводы эмигрантов и поступления от туризма — две важнейшие статьи доходов, в прежние годы позволявшие не сводить баланс с дефицитом. Были заморожены цены на основные продукты питания и услуги.

Левые обвиняли в ухудшении экономического положения крупный капитал, который, безусловно, не горел желанием прийти им на помощь. На повестку дня встала борьба с саботажем. В ноябре был издан декрет, разрешавший вмешиваться в управление частными компаниями, если возникали сомнения в том, что ими руководили должным образом.

Полевение правительства и усиление роли ДВС в управлении страной вызывали все большее беспокойство как у традиционно важных для Лиссабона Бразилии и Испании, где у власти по-прежнему находились правые авторитарные режимы, так и у союзников по НАТО, прежде всего — США.

Переворот в Лиссабоне американские спецслужбы и дипломаты проспали. Когда Вашингтон оказался лицом к лицу с новой реальностью, его первой заботой стала судьба военной базы на Азорских островах. После победы «Революции гвоздик» американцы начали просчитывать возможные места ее новой дислокации. Рассматривались Сенегал, Бразилия, Испания, Кабу-Верде… С точки зрения стратегического положения, все эти варианты выглядели не столь привлекательно.

Консульство США на Азорах вступило в контакт с местными правыми сепаратистами. Прорабатывался сценарий, предусматривавший их поддержку и признание независимости островов. Он был оставлен на крайний случай. В отличие от африканских колоний, Азоры португальцы считали своей исконной территорией. Поддержав сепаратистов, можно было потерять страну — члена НАТО. Тем более что пока о реальной угрозе выхода из альянса речи не шло. Португальские официальные лица не уставали заверять, что будут выполнять все международные обязательства[366].

До отставки Спинолы Вашингтон занимал выжидательную позицию. Недовольство вызывало лишь включение в состав правительства коммунистов. Госсекретарь США Генри Киссинджер прекрасно понимал вынужденность привлечения компартии к власти, необходимость переложить на нее часть ответственности за ухудшение социально-экономических условий, но даже самые разумные объяснения не могли устроить его в принципе. «Наибольшую озабоченность США в данный момент вызывает Португалия», — заявил он в июле 1974 года в интервью бразильской газете «Трибуна да импренса».

Глава американского дипломатического ведомства смотрел на происходящее с глобальных позиций. В начале 1970-х годов расстановка сил на международной арене складывалась для Запада неблагоприятно. Киссинджер опасался, что выход из капиталистического лагеря маленькой Португалии мог нарушить всемирное равновесие, став самым слабым звеном в цепи, той самой неустойчивой костяшкой домино, падение которой увлечет за собой других и приведет к кардинальным изменениям на всем Европейском континенте. Он хотел четко показать Португалии, а заодно Италии, Франции, Греции, Испании, где также были многочисленные компартии, что страна НАТО с коммунистами в правительстве не может рассчитывать на нормальные отношения с США[367].

Опасность в Португалии усугубляло то обстоятельство, что одновременно христианские демократы в Италии под руководством Альдо Моро рассматривали возможность сформировать коалицию с Итальянской коммунистической партией, так называемый исторический компромисс… Если коммунисты займут место в любой из этих стран, это создаст ощущение неизбежности и облегчит включение коммунистов в правительства других стран НАТО. В условиях, когда Западный мир шатается от энергетического кризиса, на американское руководство легла тень от Уотергейта и протестов против Вьетнама, а советские лидеры подчеркивают изменение в «соотношении сил», феномен еврокоммунизма в Западной Европе может стать опасной тенденцией… Одно ясно: влияние компартий на Западе неприемлемо, какова бы ни была их умеренность или степень их независимости от России[368].

В ноябре США назначили нового посла Фрэнка Карлуччи, который прибыл в Лиссабон в январе 1975 года и первым делом сменил весь дипсостав. Благодушный Стюарт Нэш Скотт и его неспешная команда категорически не устраивали Госдепартамент. Нетрудно догадаться, какие чувства вызвала у Киссинджера такая, например, депеша, направленная Скоттом в июне после встречи с генсеком компартии: «Куньял — любезный, умный и привлекательный… Он произвел на меня впечатление человека, с которым можно иметь дело и беседовать прямо и откровенно»[369].

Карлуччи был полной противоположностью Скотта. Морской офицер, выпускник Принстонского университета специализировался на деятельности по изменению политических режимов и возвращению взбунтовавшихся стран в русло следования американским интересам. Как многие американцы, он искренне полагал, что все, что хорошо для Америки, просто обязано быть хорошо и для любого другого государства.

Чтобы повернуть курс, которым следовала Португалия, Карлуччи сделал ставку на поддержку всех антикоммунистических организаций. Крайне правые и крайне левые поощрялись на совершение враждебных акций против коммунистов, а респектабельным и умеренным партиям оказывалась помощь в расчете на получение ими максимального результата на обещанных ДВС выборах.

Руководить процессом по изменению течения истории для Карлуччи было делом привычным. Экспериментальным полигоном стала работа в 1960 году в Демократической Республике Конго, где, будучи вторым секретарем посольства США, он способствовал падению левого правительства Патриса Лумумбы. Некоторые даже обвиняли дипломата в причастности к организации жестокой расправы с конголезским лидером, что американец отрицал.

Следующие этапы дипломатической карьеры Карлуччи также свидетельствуют о его своеобразной специализации. В середине 60-х годов он был в Бразилии в период, когда там пришла к власти военная диктатура. Она свергла популярного президента Жоау Гуларта, который ограничил права иностранных компаний, провел аграрную реформу и восстановил отношения с СССР, запретила деятельность политических партий, отменила прямые выборы главы государства.

Из Танзании дипломата выслали как персону нон-грата после попытки переворота, направленной на отстранение от власти президента Джулиуса Ньерере, который провозгласил своей целью построение в африканской стране социализма. Если прибавить к этому пребывание в Греции во время правого путча «черных полковников» и в Чили незадолго до кровавого свержения левого правительства в сентябре 1973 года, то совпадений становится чересчур много, чтобы счесть их простой случайностью.

В Лиссабон Карлуччи попал, поработав в Белом доме под началом будущего министра обороны Дональда Рамсфелда. Помощь бывшего шефа и его связи послу пригодились в противостоянии с Киссинджером.

Госсекретарю положение казалось безнадежным. Он полагал, что Португалия уже потеряна и непременно окажется в социалистическом лагере. Вашку Гонсалвеша госсекретарь считал коммунистом и иронично добавлял, что в партию тот не вступает исключительно по причине скупости, чтобы не платить членские взносы. Перед лицом неизбежного Киссинджер предлагал организовать военное вторжение и превратить страну в устрашающий пример, чтобы, как он выразился, Португалия «послужила прививкой» для населения южных стран Европы, где также были сильны компартии и не исключалась возможность их прихода к власти.

Карлуччи думал иначе. Он был убежден, что, опираясь на «умеренных», то есть Социалистическую партию, положение можно спасти и без интервенции. Было крайне желательно удержать выходящую из-под контроля страну в своем фарватере без использования военной силы. Это позволяло избежать политических издержек для образа США на международной арене, который в начале 1970-х годов и без того был изрядно запятнан.

Руководство социалистов во главе с Мариу Соарешем мгновенно нашло с американским послом общий язык. Лидер Соцартии стал частым гостем на верхнем этаже резиденции американского посла, где в кабинете, защищенном от прослушивания, он мог свободно обсуждать любые темы.

В октябре 1974 года Кошта Гомеш совершил визит в США, где в присутствии Киссинджера и Соареша встретился с президентом Джеральдом Фордом и приложил все усилия, чтобы развеять его опасения. Как можно понять из осторожного официального коммюнике, ставившего конкретные договоренности в зависимость от результатов идущих в Португалии процессов, это ему не удалось[370].

Ход событий в Португалии не мог не вызывать тревогу в Вашингтоне. В феврале 1975 года была обнародована принятая правительством трехлетняя Программа социальной и экономической политики, целью которой провозглашалось создание системы «экономической демократии». Она предусматривала национализацию 51 процента акций в компаниях ключевых отраслей, в том числе топливно-энергетической, металлургической, цементной, и возможность принудительного выкупа угодий, превышавших 50 гектаров. Вместе с тем в программе признавалась важная роль частного сектора и частных инвестиций, в том числе иностранных. Компромиссный документ, в котором была сделана попытка совместить революционные ожидания с экономическими реалиями, одобрили все партии, входившие в кабинет: коммунисты, социалисты и НДП[371].

Программа не получила шанса на реализацию. 11 марта 1975 года около полудня сторонники генерала Спинолы предприняли попытку переворота.

Около полудня два самолета и десять вертолетов, взлетевших с авиабазы Танкуш, обстреляли казармы 1-го артиллерийского полка, оплот левого крыла ДВС. Переброшенные с авиабазы парашютисты блокировали находившихся в казармах военных. Один военнослужащий был убит, несколько получили ранения.

Тревожные вести поступили из штаб-квартиры Национальной гвардии в монастыре Кармелитов. Там был арестован командующий, назначенный ДВС. Приказ выступить получили и некоторые другие части, в том числе Школа бронетанковых войск в Сантарене, но они отказались ему следовать.

Мятеж провалился за пару часов. Части Копкон под командованием Отелу де Карвалью быстро взяли обстановку под контроль. Как и сентябре 1974 года, на помощь военным мобилизовали своих сторонников коммунисты и другие левые партии. На улицах столицы воздвигались баррикады, их заполнили манифестанты, скандировавшие: «Смерть фашизму!», «Да здравствует союз народа и ДВС!»[372].

По подозрению в участии в заговоре были арестованы больше сотни военных. Спинола вместе с женой и полутора десятками офицеров на четырех вертолетах бежал в Испанию. За границей генерал продолжил борьбу за свержение «коммунистического правительства». Он содействовал возникновению Демократического движения за освобождение Португалии, провозгласившего целью вооруженную борьбу против «коммунистического ига», помогал собирать для организации деньги[373].

Попытка путча, предпринятая правыми, развязала руки левому крылу ДВС и дала зеленый свет радикальным реформам, направленным на построение «португальского социализма». Новое общество предполагалось строить не только и не столько по лекалам СССР и других восточноевропейских стран, сколько с учетом опыта латиноамериканских и африканских государств социалистической ориентации, таких как Куба, Чили, Алжир.

Вечером 11 марта собралась Ассамблея ДВС во главе с президентом страны Коштой Гомешем. Некоторые военные пришли с оружием. Раздавались призывы по горячим следам поставить к стенке всех офицеров, участвовавших в попытке путча, но они не встретили понимания у большинства.

В накаленной, взвинченной обстановке военные договорились о мерах, которые определили развитие событий в следующие полгода. Было решено превратить ДВС в реально функционирующий государственный институт и начать наконец подлинно революционные преобразования. Президент подтвердил проведение намеченных на 25 апреля выборов в Учредительное собрание, что левое крыло движения считало преждевременным из-за «неготовности народа», но с чем было вынуждено согласиться[374].

Дальнейшие события вошли в историю как «жаркое лето» — самое длинное лето в истории, захватившее большую часть весны и осени. Первые судьбоносные решения были приняты уже в следующие недели.

14 марта президент Кошта Гомеш подписал декрет о роспуске Совета национального спасения, Госсовета и «Совета двадцати». Вместо них был создан Революционный совет, который стал высшим законодательным, судебным и исполнительным органом страны. В совет вошли ключевые военачальники, в том числе глава государства, премьер-министр, начальник Генштаба и начальники штабов родов войск, командующий Копкон, члены Координационной комиссии ДВС.

В марте правительство Вашку Гонсалвеша утвердило предложенную Ассамблеей ДВС национализацию банков и страховых компаний. В апреле был издан декрет о национализации основных отраслей экономики, а Революционный совет принял решение об экспроприации землевладений, чья площадь превышала 50 гектаров на орошаемых и 500 — на неорошаемых землях.

В руки государства перешла собственность крупнейшей корпорации КУФ, имевшей предприятия в большинстве отраслей, в том числе судостроительной, химической, текстильной, других представителей «великолепной семерки»: группы «Шампалимо», банков «Эшпириту Санту», «Боржеш и Ирмау», «Португеш ду Атлантику», «Фонсекаш и Бурней», «Насьонал Ультрамарину». Национализации подверглись общественный транспорт, радио и телевидение (за исключением станций, принадлежавших Католической церкви), металлургические, химические, цементные, пивоваренные заводы, табачные фабрики… Еще сотни компаний оказались в государственной собственности через банки, владевшие в них пакетами акций. На национализированных предприятиях создавались Комиссии трудящихся, подключавшиеся к управлению производством.

В общей сложности, с марта 1975-го по июль 1976 года были национализированы 244 частные компании. Если учитывать общее число компаний, в деятельности которых в этот период государство приняло прямое и косвенное участие, то их количество составит почти 2 тысячи[375].

В зоне крупного землевладения, сосредоточенного в основном в южной провинции Алентежу, после революции начался стихийный захват пустовавших земель. С изданием декрета экспроприация стала упорядоченной. Было национализировано более 900 тысяч гектаров, на которых возникли свыше 400 кооперативов[376].

На юге большинство крестьян были батраками, которые не имели собственных наделов и трудились на помещиков. На севере преобладали средние и мелкие хозяйства. Там на земле в основном работали собственники, хотя имелись и арендаторы. Последних правительство обезопасило от произвола, обязав землевладельцев заключать с ними письменные договора.

Национализация затронула в основном большой бизнес. Средние и мелкие фирмы государство брало под контроль только в случае возникновения угрозы их банкротства. В стороне остались и иностранные компании. Их филиалы продолжали работать на прежних правах. Португальские власти учли свежий опыт Чили, где попытка стряхнуть с себя зависимость от иностранного капитала закончилась плачевно.

После «Революции гвоздик» возникло множество партий, но об их популярности среди избирателей можно было судить лишь по косвенным признакам — таким, как массовость митингов. Шанс реально помериться силами предоставили выборы в Учредительное собрание, состоявшиеся ровно через год. Впервые в истории страны они действительно стали всенародным голосованием, так как в период конституционной монархии и либеральной республики большинство населения от политической жизни было отстранено, а в Новом корпоративном государстве партии находились под запретом.

25 апреля 1975 года в формировании Учредительного собрания приняло участие подавляющее число избирателей. Явка составила почти 92 процента. Такого энтузиазма страна никогда больше не испытывала.

Перед выборами ДВС предложило партиям подписать Платформу конституционного согласия. Документ оставлял за военными полномочия гарантов революционного процесса, который должен был вести «по оригинальному пути португальского социализма». Революционный совет мог объявить неконституционным любой законодательный акт, а члены правительства должны были назначаться с согласия ДВС.

К платформе присоединились шесть крупнейших партий. Среди них были правые Народно-демократическая и Социально-демократический центр, чья идеология сильно разнилась с духом и буквой документа. Но партии хотели продолжать участвовать в политической жизни страны, поэтому на данном этапе конфронтация с ДВС в их планы не входила.

Президент Кошта Гомеш заявил, что теперь народ может выбрать «среди настоящих партий, которые не препятствуют движению по пути к социализму». Помимо шести подписантов, в списки попали еще восемь небольших партий и объединений.

По итогам выборов, наибольшее представительство в Учредительном собрании получила соцпартия, набравшая почти 38 процентов. Вторую по численности фракцию сформировала Народно-демократическая партия, за которую проголосовали больше 26 процентов избирателей. Третьими стали коммунисты с 12,5 процента, четвертыми — Социально-демократический центр с 7,6 процента.

Председателем Учредительного собрания был избран шурин Марселу Каэтану социалист Энрике де Барруш. Первое торжественное заседание первого всенародно избранного законодательного органа состоялось 2 июня с участием президента, премьер-министра и начальника Генштаба.

Выборы показали, что большинство португальцев выступали за построение социализма. В то же время результаты голосования свидетельствовали о предпочтении электоратом умеренного социал-демократического варианта, с которым ассоциировалась соцппартия.

Поддержка населением правых и левых партий имела четко выраженное территориальное деление. Народные демократы и Социально-демократический центр господствовали на севере, социалисты — в центре и на юге, коммунисты — в промышленных пригородах Лиссабона и в Алентежу. В целом такая расстановка сил, при которой север достается правым, а юг — левым, сохраняется до сих пор.

Север, где проживало две трети населения, традиционно считался самой консервативной частью страны. Промышленность там в основном состояла из мелких и средних предприятий и мастерских, где господствовали патриархальные отношения. Крестьяне или имели собственные наделы, или брали землю в долгосрочную аренду. Трудящиеся крепко держались за собственность и работу. Многие оставались на одном месте всю жизнь.

Большинство южан, живших в сельской местности, трудились наемными сезонными рабочими у латифундистов. 6 процентов собственников владели 73 процентами земли. Батраки не были привязаны к определенному участку земли, так же как и рабочие — к своему станку. Крупнейшие заводы и фабрики тоже были на юге. Их работники массово состояли в мощных, боевитых профсоюзах, которые после революции стремились диктовать хозяевам свои правила. Существенная часть жителей крупных городов и Алентежу не были верующими.

На севере продолжала пользоваться беспрекословным влиянием Католическая церковь, с которой у ДВС отношения не сложились. Падре, как во времена Салазара и «фатимского чуда», по-прежнему запугивали паству пришествием к власти коммунистов и социалистов и обличали козни Москвы. Для типичного сельского жителя северных районов, усердно посещавшего храм, положение в стране выглядело так: трудолюбивый католический север противостоит югу с его развратной столицей и арабизированным «красным» Алентежу, где после победы над маврами христианство по-настоящему так и не укоренилось.

После революции ДВС проводил на севере «кампании культурной динамизации и гражданского действия». Группы офицеров и солдат, в которую обычно входили военные врачи, отправлялись в глубинку, проводили с крестьянами просветительские беседы о целях и задачах революции, разъясняли новые права и возможности, лечили больных, прививали домашних животных, помогали по хозяйству: чистили колодцы, мостили дороги, проводили водопровод. На результатах выборов эта деятельность не сказалась.

Не повлияли на предпочтения северян и предпринятые после революции невиданные в истории страны меры по улучшению социальной защиты населения. Помимо введения минимальной зарплаты, португальцы впервые получили право на пособие по безработице, пенсионерам на Рождество стала выплачиваться 13-я пенсия, минимальный размер пенсии был привязан к минимальной зарплате, были увеличены пособия и пенсии самым уязвимым слоям: инвалидам, вдовам, многодетным семьям.

В 1975 году север стал оплотом сил, боровшихся с левым крылом ДВС и компартией силовыми методами. После провала путча 11 марта там начало действовать вооруженное Демократическое движение за освобождение Португалии Спинолы, состоявшее из кадровых военных. В координации с ней выступала террористическая организация Армия освобождения Португалии, составленная из бывших сотрудников ПИДЕ и членов «Португальского легиона». Она имела легальное представительство в Мадриде. Кроме того, по благословению Католической церкви возникло Движение Марии да Фонте, названное в честь героини крестьянского восстания XIX века. Оно привлекло в свои ряды тысячи сельских жителей и стало массовым.

Апогей противоборства пришелся на июль — август. В эти месяцы три ультраправые экстремистские организации совершили сотни акций, среди которых были взрывы бомб, убийства левых активистов, погромы и поджоги отделений компартии, избиения ее членов и сторонников. Страна оказалась на грани гражданской войны[377].

На юге компартию атаковали с противоположного фланга. Бурную деятельность развили ультралевые группировки: Коммунистическая партия португальских трудящихся — Движение за реорганизацию пролетарской партии, Народно-демократический союз, Революционная партия пролетариата — Революционные бригады, Лига революционного союза и действия и так далее, и тому подобное. У них неожиданно появились значительные финансовые средства, позволявшие проводить широкие рекламные кампании и дискредитировать левую политику сверхрадикальными лозунгами, представлявшими ее в абсурдном, глупом и отталкивающем виде.

Соцпартия тоже активизировалась. Победа на выборах в Учредительное собрание еще не означала окончательного перелома, так как коммунисты располагали поддержкой части военных, а политика правительства Вашку Гонсалвеша шла в их русле. Киссинджер назвал эти выборы «конкурсом, не имеющим значения». Мариу Соареш с таким выводом согласился. «Когда в стране революционная ситуация, боевой динамизм коммунистов меняет результаты подсчетов. Их способность влиять на борьбу масс… придает им намного большую силу, чем представительство на выборах», — подчеркивал он в интервью французскому журналисту. [378]

Социалисты отмежевывались от союза с компартией, которая не раз его предлагала, шли на обострение, раздували противоречия, изыскивали конфликты, делая все, чтобы любые формы сотрудничества стали невозможны. Так, 1 мая 1975 года Мариу Соареш демонстративно покинул стадион во время праздничного митинга и провел собственный, обвинив ДВС и компартию в том, что его изгнали с трибуны.

В конце мая вспыхнул скандал вокруг вечерней газеты «Республика», получивший громкий международный резонанс. Издание, основанное после свержения монархии для пропаганды либеральных и атеистических идей, пережило Первую республику и во времена правления Салазара заслужило славу самого оппозиционного из легальных средств массовой информации.

В 1972 году его главным редактором стал будущий член руководства соцпартии и гроссмейстер Великой восточной лузитанской ложи Раул Регу. После революции он превратил «Республику» в рупор своей партии. Тираж упал вдвое: с 60 до 30 тысяч экземпляров.

Группа сотрудников, значительную часть которой составляли типографские рабочие, захватила здание и назначила одного из журналистов временно исполняющим обязанности главного редактора. Новые хозяева объявили о том, что хотят «вернуть газету народу» и будут выпускать «независимое» издание. В вечеру соцпартия организовала манифестацию и осаду редакции, продолжавшуюся всю ночь. Чтобы избежать столкновений и жертв, власти распорядились временно закрыть газету и опечатать здание.

Конфликты, в которых рабочие коллективы брали власть в свои руки, были частью революционной действительности. Не миновала их и печать. В данном случае за бунтом стояли ультралевые, но соцпартия обрушила весь гнев на коммунистов и правительство Вашку Гонсашвиша, обвинив их в покушении на свободу прессы.

«Дело «Республики» вновь поставило Португалию в центр информационного потока всего мира. Точка зрения социалистов была растиражирована крупнейшими СМИ. Ее подкрепляли кадры ночной манифестации при свете костров, со скандированием антикоммунистических и антиправительственных лозунгов. Вывод напрашивался сам собой — соцпартия борется за демократию против диктатуры Революционного совета и правительства, за которыми стоят коммунисты[379].

На международной арене тучи сгущались давно. НАТО перенесла на более поздний срок заседание Группы ядерного планирования, объяснив это опасением утечки информации из-за присутствия коммунистов в португальском правительстве. Президент Кошта Гомеш был вынужден уведомить Госдепартамент о приостановке участия в этом руководящем органе альянса.

Лиссабон боялся, что не сегодня-завтра его настоятельно попросят покинуть и саму организацию. Уверения португальских политиков о приверженности международным обязательствам не принимались. Напротив, худшим в НАТО считали вариант, при котором коммунисты формируют правительство и заявляют, что страна остается в составе альянса. «Я не вижу, как можно иметь значительное коммунистическое присутствие в организации, которая была создана с целью противостоять коммунистическому вызову», — заявил в Брюсселе на саммите НАТО президент США Джеральд Форд[380].

На Азорских островах внезапно буйно расцвели сепаратистские настроения. В апреле в Лондоне был создан Фронт освобождения Азор. В мае на саммите НАТО Джеральд Форд прозондировал у европейских коллег почву относительно их реакции на поддержку американцами независимости архипелага. В июле административный центр островов Понта-Делгада сотрясла многотысячная манифестация сторонников отделения. В августе было создано вооруженное крыло фронта, разгромлены местные отделения левых партий[381].

Европейцы были не в восторге от американской затеи поддержать азорских сепаратистов. Они считали, что такие резкие недружественные шаги лишь усилят позиции коммунистов и подтолкнут страну в объятия СССР. В Европе предпочитали действовать тоньше, не прибегая к военной силе.

В июле Совет министров ЕЭС обусловил предоставление кредитов прогрессом Португалии на пути построения «настоящей демократии». Работа велась и с СССР. Советскому руководству намекали, что поведение Москвы на португальском направлении будет рассматриваться как доказательство серьезности намерений и приверженности развитию добрых отношений с Западом в целом.

В августе в Хельсинки предстояло подписание Заключительного акта Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе. Советское руководство считало его ключевым документом, подводившим правовую основу под достижения политики разрядки международной напряженности и создававшим условия для мирного сосуществования государств с различным общественным строем. Иными словами, закреплявшим сложившееся соотношении сил в Европе, узаконивавшим существование социалистических стран и превращавшим их в такие же полноправные субъекты международного сообщества, как и капиталистические.

Рисковать обострением отношений со всей Западной Европой советское руководство не собиралось. Это стало очевидно в октябре, когда президент Кошта Гомеш совершил четырехдневный визит в СССР. Он посетил Москву, Загорск и Ленинград, побывал в Военной академии имени М. В. Фрунзе, Свято-Троицкой Сергиевой Лавре, Большом театре, Эрмитаже, на крейсере «Аврора». По итогам визита были подписаны договоры об экономическом, научно-техническом, культурном сотрудничестве.

В ходе беседы с генеральным секретарем ЦК КПСС Леонидом Брежневым генерал, прошедший военную стажировку в США, попытался объяснить советскому руководителю причины, по которым его страна продолжает оставаться в западных структурах, и встретил полное понимание. Более того, Леонид Ильич сам четко обосновал гостю, почему Португалии и дальше следует оставаться в орбите Запада. В качестве доводов он привел ее географическое положение, членство в НАТО, приверженность подавляющего большинства жителей католичеству. Напомнив, что Хельсинкский заключительный акт предусматривает сохранение баланса сил между НАТО и Организацией Варшавского договора, а выход Португалии из западного военного блока может нарушить равновесие, генсек расценил такую возможность как негативный сценарий[382].

Когда Кошта Гомеш любовался шедеврами Эрмитажа, Вашку Гонсалвеш уже не был премьер-министром. Глава правительства не пережил «жаркого лета». Его последний кабинет пал в конце августа в результате борьбы в руководстве ДВС.

Власть лихорадило все лето. Чтобы как-то стабилизировать обстановку, 8 июля Ассамблея ДВС приняла документ «Союз народа и ДВС. За строительство социалистического общества в Португалии», подготовленный ультралевыми. В нем предлагалось создать на всех уровнях, от местного до общенационального, Народные собрания — подобие Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов. В этих параллельных «органах прямой власти народа», сформированных по непартийному признаку, решения должны были приниматься открытым голосованием и быть обязательными для любых инстанций.

Соцпартия и НДП расценили решение Ассамблеи ДВС как попытку установить военную диктатуру и вышли из правительства. Социалисты с помощью других партий собрали стотысячный митинг, на котором Мариу Соареш потребовал отставки Вашку Гонсалвеша.

Ответом ДВС стало создание Директории, в которую вошли президент Кошла Гомеш, премьер Вашку Гонсалвеш и командующий Копкон Отелу де Карвалью. Триумвират получил часть полномочий Революционного совета и стал верховным органом власти, но между его участниками не было единства. Президент принадлежал к умеренному крылу ДВС, премьер — к левому, а командующий Копкон — к ультралевому.

7 августа был обнародован «Документ девяти» — манифест умеренного крыла ДВС, объявивший о несогласии с политикой правительства. В нем отвергались как «модель социалистического общества по типу восточноевропейской», для которой характерен «бюрократический дирижизм, типичный для тоталитарных режимов», так и западноевропейская социал-демократическая модель, потому что «португальские проблемы не могут быть преодолены воспроизведением классических схем развитого капитализма». Документ призывал к построению социалистического общества «в условиях политического плюрализма» и «в ритме, соответствующем конкретной социальной реальности» страны с сохранением «свобод, прав и основных гарантий». В нем осуждались чрезмерно быстрые темпы национализации, разрушающие формы социальной и экономической организации общества, предлагалось укреплять отношения с ЕЭС.

Текст получил название по числу первоначально подписавших его офицеров, но реально его поддержало гораздо больше военных. К нему сразу же присоединились 16 командиров частей Копкон и Военно-морского флота, в том числе герой революции Салгейру Мая. За август под документом подписалась большая часть офицеров. Мариу Соареш опубликовал открытое письмо президенту, в котором фактически поддержал «Документ девяти» и призвал к формированию правительства национального спасения.

Посол США Фрэнк Карлуччи знал о содержании «Документа девяти» заранее. Он регулярно встречался с его автором Мелу Антунешем — одним из идеологов ДВС, разработчиком программы движения, после революции занимавшим посты в Госсовете и временных правительствах. Американский дипломат сразу высоко оценил потенциал «документа». Несмотря на революционную риторику и отрицание западноевропейской социал-демократии, в нем, по сути, содержался призыв идти именно этим путем. «Документ девяти» отвергал восточноевропейскую модель во главе с СССР и возвращал Португалию в лоно коллективного Запада во главе с США. «Это больше, чем клочок бумаги, — заявил Карлуччи. — Это бомба». И, прихватив с собой «документ», отправился в Вашингтон убеждать Киссинджера в том, что у Португалии есть шанс[383].

8 августа в парижской газете «Либерасьон» появилось «Письмо к португальскому народу» бывшего агента ЦРУ Филипа Эйджи. В нем он уверял, что в ближайшие месяцы США будут стремиться создать в стране обстановку хаоса, чтобы обвинить в этом левых и привести к власти своих союзников из числа «умеренных» военных и политиков. Сотрудник американской разведки, порвавший с ней после более чем двух десятилетий работы, напомнил, что подобную тактику Вашингтон отработал в послевоенных Италии, Греции, Франции. Эйджи обнародовал имена резидента ЦРУ и его подчиненных в Лиссабоне и заверил, что партии, выступавшие против правительства, получали американские деньги.

В тот же день Вашку Гонсалвеш сформировал новое правительство, в которое не пригласил представителей политических партий. Сторонники «Группы девяти», в том числе ее лидер Мелу Антунеш, были выведены из кабинета министров и из Революционного совета.

Но усиливающееся брожение и углубление раскола было уже не остановить. Страна шла вразнос. «Революция в опасности, — заявил Вашку Гонсалвеш в интервью французской газете «Монд». — Ей угрожают реакционные силы, которые находят поддержку в армии и в руководстве некоторой части левых». По его словам, речь шла о том, чтобы «продвигаться к социализму или вернуться к фашизму». «Португалия стоит перед выбором. Другой альтернативы нет», — заключил премьер.

14 августа ультралевая фракция ДВС во главе с Отелу де Карвалью обнародовала свой документ, в котором раскритиковала как «Группу девяти», так и коммунистов. 28 августа командующий Копкон обратился к коллеге по триумвирату Вашку Гонсалвешу с предложением уйти в отставку, выдержанном в иронично-издевательском тоне. «Успокойтесь, дорогой друг, — говорилось в послании. — Советую Вам отдохнуть, выспаться, поразмыслить и почитать на досуге. Вы очень нуждаетесь в продолжительном и заслуженном отдыхе после такого революционного марафона».

Сам Карвалью намеревался по-прежнему руководить Копкон и страной. «Как говорил Мао (цитирую классиков), «революционер всегда должен быть с большинством народа», — подчеркивалось в послании. — И я буду продолжать возглавлять Революциию, пусть даже с моим интуитивным и ненаучным пониманием».

29 августа ЦРУ подготовило меморандум под красноречивым названием «На шаг ближе к гражданской войне». Он стал итогом командировки в Португалию заместителя директора разведывательной организации Вернона Уолтерса. Не исключая скатывания страны к полномасштабному вооруженному конфликту, меморандум оставлял возможность для мирного урегулирования.

«Антикоммунистическая фракция Мелу Антунеша должна теперь решить, будет ли она переворачивать ситуацию, как он ранее обещал сделать, или возможность изменить направление движения страны будет упущена», — подчеркивалось в документе. В нем также упоминалось, что умеренные офицеры «пользуются поддержкой генерала Карвалью»[384].

Рассчитывали США и на социалистов. Мариу Соареш попросил Уолтерса о понимании и политической поддержке, а тот счел, что с помощью соцпартии возможно контролировать обстановку.[385].

30 августа был опубликован президентский указ о назначении Вашку Гонсалвеша начальником Генштаба. Умеренное крыло это не устроило. 5 сентября на Ассамблее ДВС бывший премьер и его сторонники были выведены из Революционного совета, что окончательно лишило бывшего премьера возможности влиять на ход событий.

Новым премьер-министром стал представитель умеренного крыла адмирал Жозе Пиньейру де Азеведу. В его правительство, которое приняло присягу 19 сентября, помимо военных, вошли четыре социалиста, два представителя НДП и один коммунист, что соответствовало результатам выборов в Учредительное собрание. Пост министра иностранных дел занял Мелу Антунеш.

«Сегодня мы завершили критический период нашей революции», — заявил Кошта Гомеш. Его надежды не оправдались. Обстановка продолжала накаляться, хотя казалось, что хуже было некуда.

В сентябре, октябре и ноябре все политические силы предпринимали максимум возможного, чтобы склонить победу на свою сторону. Некоторые акции поражали, хотя португальцы за эти горячие полтора года, казалось бы, должны были привыкнуть ко всему. Протесты собирались по любому поводы, вплоть до митингов студентов против оценок и экзаменов или манифестаций феминисток, побросавших в мусорные баки символы женского закрепощения: кастрюли, сковородки и бюстгальтеры.

22 сентября здание, в котором заседало правительство, взяли в осаду инвалиды колониальных войн. Их удалось разогнать только глубокой ночью прибывшим из Амадоры коммандос, которыми руководил полковник Жайме Невеш. В ходе столкновений несколько человек были ранены.

Военные, не смущаясь формы, проводили собственные манифестации. Революционный совет издал закон, запрещавший делать заявления, выражавшие мнения «отдельных лиц или групп военнослужащих», а прессе писать о том, что происходило в воинских частях, но в условиях революционной вольницы никто не собирался его выполнять.

Были инциденты и посерьезней. С армейского склада пропала тысяча автоматических винтовок. «Если оружие находится у левых, то оно в надежных руках», — прокомментировал Отелу де Карвалью, как всегда, не сдерживая ни эмоций, ни первых, пришедших на язык, слов. Правительство в ответ лишило Копкон права действий по поддержанию общественного порядка и создало собственные войска быстрого реагирования из парашютно-десантных частей, командиры которых принадлежали к правому крылу ДВС.

В конце сентября сотни ультралевых боевиков разгромили испанские дипломатические представительства в Лиссабоне, Порту и Эворе. Это была их месть за казнь в Испании пяти баскских националистов.

Справа масла в огонь подливали реторнадуш, бурно реагировавшие на события в Анголе, где достигла апогея борьба за столицу между ФНЛА и УНИТА, в поддержке которых публично признались США и МПЛА. Реторнадуш проводили шумные митинги, захватили банк, требуя возмещения утраченного ими Африке имущества, блокировали Мост Салазара, переименованный после революции в Мост имени 25 апреля, создав неимоверную пробку.

В октябре перетягивание каната стало принимать все более опасные формы. Взрывались бомбы, на Азорах сепаратисты действовали уже в открытую. В воинских частях шли собрания, дебаты и склоки. Стороны начали обвинять друг друга в подготовке переворота. Газеты, в зависимости от направленности, регулярно публиковали сценарии левого или правого путча. Время бежало все быстрее, пока не пустилось вскачь, как в первые революционные дни.

13 ноября 100 тысяч бастующих рабочих-строителей взяли в кольцо резиденцию премьера и здание парламента, где заседало Учредительное собрание. Они добивались повышения зарплаты и заключения нового коллективного трудового соглашения. Больше суток депутаты провели в заточении без сна и пищи. Разблокировать квартал у правительства и президента сил и средств не нашлось, поэтому премьеру, во второй раз оказавшемуся в осаде, пришлось согласиться с требованиями забастовщиков.

16 ноября 200 тысяч человек вышли на центральную площадь столицы, устроив демонстрацию против политики правительства, организованную профсоюзами и поддержанную компартией. Они скандировали: «Власть — народу!» Некоторые депутаты Соцпартии, НДП и СДЦ стали высказываться за перенос Учредительного собрания в Порту, подальше от «лиссабонской коммуны».

18 ноября правительство тоже решило провести акцию протеста и объявило… забастовку. «Мне надоели эти шуточки, — пояснил премьер-министр репортерам причину беспрецедентного шага. — Слушайте, меня уже дважды запирали, вот. Хватит. Я не люблю, когда меня держат взаперти. Это мне осточертело».

В этот же день состоялось бурное заседание Революционного совета, на котором Отелу де Карвалью подвергли жесткой критике и сняли с поста командующего Лиссабонским военным округом, оставив ему только руководство Копкон. На освободившееся место был назначен член «Группы девяти» Вашку Лоуренсу.

В некоторых частях незамедлительно начались акции протеста и неповиновения в поддержку Отелу де Карвалью. Официально об отставке лидера ультралевой фракции ДВС объявлено не было.

19 ноября президент Кошта Гомеш встретился с американским послом США Фрэнком Карлуччи, а премьер-министр Пиньейру де Азеведу — с советским послом Арнольдом Калининым. 22 ноября глава государства пригласил во дворец Мариу Соареша и предложил ему создать совместное правительство с коммунистами.

Сотрудничество крупнейших левых партий было последним шансом сохранить устойчивость постреволюционной системы, не прибегая к силовым методам. «Вы сами видите, что другого решения сегодня не существует», — подчеркнул глава государства. Лидер социалистов «категорически» отказался, заявив, что такой вариант «отвечает интересам только коммунистов»[386].

Двери перед очередным переворотом были распахнуты. 24 ноября Революционный совет, где большинство теперь принадлежало близким к соцпартии членам «девятки», окончательно подтвердил отставку Отелу де Карвалью.

Первыми об этом узнали члены делегации собрания землевладельцев, прибывшие в Лиссабон для переговоров с Революционным советом. Они представляли тысячи крестьян и помещиков, в основном, с севера, выступавших против аграрной реформы. Собрание, которое поддержали правые партии и Католическая церковь, состоялось 24 ноября в городке Риу-Майор. К земледельцам присоединились реторнадуш. Бурное обсуждение, больше напоминавшее митинг, завершилось принятием резолюции из 13 пунктов, среди которых были требования немедленно прекратить захват земель, выплатить пострадавшим землевладельцам компенсацию, отправить в отставку замминистра сельского хозяйства, состоявшего в компартии.

Чтобы голос северных аграриев прозвучал весомее, они при поддержке сторонников «Группы девяти» из числа военных перекрыли дороги баррикадами, разрезав страну примерно пополам. В случае невыполнения требований землевладельцы пообещали оставить столицу без света и воды.

Действия землевладельцев походили на начало еще одного правого мятежа. Ультралевые группировки Фронт революционного единства и «Объединенные солдаты победят» призвали к вооруженному восстанию «народных масс» и созданию революционного правительства.

Рано утром 25 ноября военнослужащие парашютного полка с авиабазы Танкуш заняли расположенные близ Лиссабона авиабазы в Монте-Реале и Монтижу, штаб первого округа ВВС в Монсанту, а затем и телевидение. Это были те самые парашютисты, которые в марте участвовали в попытке путча генерала Спинолы. Тогда они выступали на стороне правых, но за прошедшие месяцы обстановка радикально изменилась.

В ноябре 1975 года это был самый революционный полк, находившийся в непримиримом противоречии с командованием ВВС, то есть представителями «девятки». Оно пыталось его расформировать, отказалось выплачивать жалованье, грозило отключить электричество, как будто специально подбивая на бунт.

Сначала парашютисты изгнали офицеров и организовали «самоуправление». Теперь они действительно бунтовали, требуя отставки начальника штаба Военно-воздушных сил и командующего первым округом ВВС. Последнего парашютисты арестовали, когда заняли штаб.

Телевидение изменило программу, начало показывать плакаты ДВС и транслировать революционные песни и марши. Затем на экране появился бородатый военный, но толком ничего не объяснил. О солидарности с парашютистами объявил 1-й артиллерийский полк, с которым те в марте сначала воевали, а потом братались, а также полк военной полиции. Мятежники пытались связаться с командованием Копкон, но Отелу де Карвалью был недосягаем. Помощь не пришла.

Бунт парашютистов производил впечатление случайного всплеска революционной стихии, какой-то безалаберной, беспомощной, дурно сыгранной импровизации. Очевидно, таковой он, в значительной степени, и являлся. Бунтовщики не предъявили миру ни командования, ни координации, ни программы. До сих пор, по прошествии почти полувека, португальцы спорят о том, кто стоял за ноябрьскими событиями, и что же это было на самом деле.

Неоспоримый факт состоит в том, что «Группа девяти» и ее сторонники к такому развитию событий были хорошо подготовлены. Умеренная фракция ДВС располагала заблаговременно разработанным планом действий и преданными частями, которыми руководил штаб во главе с подполковником Рамалью Эанешем. Этот офицер не участвовал в «Революции гвоздик» и был известен как человек, близкий к генералу Спиноле, под началом которого воевал в Гвинее-Бисау. Он занимал пост председателя административного совета государственного телевидения, откуда был уволен после провала мартовского путча.

Штаб начал действовать сразу после получения известий о захвате баз парашютистами. В крайнем случае, то есть при перерастании конфликта в гражданскую войну, план предусматривал создание в Порту альтернативного правительства и возможность военного вмешательства извне. Но до этого не дошло.

Днем президент Кошта Гомеш объявил о введении в Лиссабоне чрезвычайного положения, чего не случалось ни в марте, ни в августе. Из Амадоры на бронетранспортерах выдвинулась колонна коммандос Жайме Невеша. Она взяла под охрану президентский дворец и приступила к планомерному подавлению мятежа. На следующий день им в помощь из Сантареня прибыла колонна Школы бронетанковых войск во главе с Салгейру Мая.

Парашютисты сдались без боя. Коммандос Жайме Невеша были настроены решительно. Помимо бронетехники, их поддерживала авиация. Накануне захвата авиабаз самолеты, словно о предстоящих событиях их командование знало заранее, были переброшены на северные аэродромы. Теперь они проносились над парашютистами на бреющем полете, демонстрируя убийственное превосходство осаждавших в технике и боевой мощи.

1-й пехотный полк также не оказал сопротивления, а его командир дал себя арестовать. Отказался подчиниться только полк военной полиции. В завязавшейся перестрелке погибли два коммандос и один полицейский. Полк сложил оружие, а его командир был арестован.

Отелу де Карвалью, который в мятеже не участвовал, лишился поста в Копкон, сама структура была распущена, а ее функции переданы Генштабу. Бесценная помощь, которую лидер ультралевых оказал «умеренным» в отстранении от власти Вашку Гонсалвеша, не спасла его от падения. Теперь Отелу мог воспользоваться своим же советом, который менее трех месяцев назад дал бывшему премьеру. У него появилось время, чтобы «отдохнуть, выспаться, поразмыслить и почитать на досуге».

Революционный совет и вооруженные силы перешли под контроль «Группы девяти» во главе с Мелу Антунешем. Новые власти занялись укреплением дисциплины в армии. Были арестованы около двухсот офицеров. В январе 1976 года кампанию им составил Отелу де Карвалью. Полтора месяца спустя его выпустили. Он был все еще популярен и создавать впечатление, что с ним сводят счеты, в планы «умеренных» не входило[387].

На ключевые посты пришли ставленники «девятки». Подполковник Рамалью Эанеш был произведен в генералы и назначен исполняющим обязанности начальника генштаба сухопутных сил.

Странный полумятеж ультралевых имел ключевое значение для дальнейшей истории страны. Он подвел черту под периодом метаний и революционных экспериментов, ознаменовал начало последовательного движения в сторону европейской интеграции в рамках евро-атлантического союза во главе с США. На этом пути Португалию поджидали ямы и ухабы, порой она оступалась, но продолжала идти в выбранном направлении и больше с него не сворачивала.

Такая изменчивая конституция

После разгрома ультралевого крыла ДВС некоторое время казалось, что курс правительства принципиально не изменился. В первые часы, правда, раздавались призывы запретить Компартию, которая якобы участвовала в путче, но новый неформальный лидер страны Мелу Антунеш загасил эти поползновения в зародыше. «В данный момент хочу сказать, и это очень важно, что участие Португальской компартии в построении социализма насущно необходимо. Я не считаю, что без ПКП возможно построить социализм», — заявил он в телевыступлении[388].

25 ноября, в отличие от августовских и мартовских событий, коммунисты действительно никак себя не проявили. Они не выводили своих сторонников на улицы, не задействовали военных, разделявших их идеи, а таковых было немало.

Много лет спустя появились свидетельства, что накануне выступления парашютистов Мелу Антунеш встречался с генсеком компартии Алвару Куньялом в частном доме[389]. Оба отрицали, что в итоге переговоров была заключена какая-либо сделка, хотя заявление лидера «девятки» сразу после путча наводит на такую мысль.

Бездействие коммунистов не спасло их от обвинений в планировании переворота. В Португалии многие до сих пор убеждены, что в ноябре 1975 года была сорвана попытка Алвару Куньяла установить коммунистическую диктатуру.

На самом деле ничего похожего коммунисты не планировали. Переждав окончание разборок между фракциями ДВС, они полагали, что избавились от ультралевых и теперь могут продолжать революционный процесс, сосредоточившись на борьбе с правыми. «Коммунисты сумеют объединиться, не выдвигая сектантских условий и ограничений, со всеми военными и гражданскими, участвующими в защите свобод и других великих революционных завоеваний, чтобы гарантировать построение демократической Португалии, идущей по пути к социализму», — говорилось в резолюции пленума ЦК ПКП, созванного по итогам ноябрьских событий[390].

Как показало время, анализ, проведенный коммунистами в декабре 1975 года, выдавал желаемое за действительное. 26 ноября португальцы проснулись в другой стране.

Правые и умеренные, не теряя времени, взялись за укрепление контроля над вооруженными силами и средствами массовой информации. Революционный совет был очищен от левых до конца ноября. 11 декабря его обновленный состав принял закон о реорганизации вооруженных сил, который подписал президент Кошта Гомеш.

Документ обязывал военных соблюдать единоначалие и дисциплину. В нем подчеркивалось, что армия должна быть «строго непартийной» и в ней нет места «сектантской политической деятельности» в интересах партий. Военнослужащим запрещалось использовать свой пост или должность с целью «повлиять на выбор определенного политического пути». Параллельно шла работа по избавлению редакций газет, теле- и радиостанций от ультралевых, коммунистов и сочувствовавших им.

Иллюзию продолжения революционного процесса создавали некоторые меры, продолжавшие политику правительств Вашку Гонсалвеша. Так, в январе 1976 года крестьяне получили общинные земли, отобранные во времена Салазара. Продолжалась национализация, хотя и не так активно.

Крупнейшей победой считали левые принятие Конституции Португальской Республики. Новый основной закон, одобренный Учредительным собранием 2 апреля 1976 года, стал детищем «Революции гвоздик», закрепившим произошедшие в ее ходе перемены и отразившим ее дух.

Уже в преамбуле упоминался социализм как цель, к которому должна стремиться Португалия. В первой же статье говорилось о строительстве бесклассового общества.

В конституции содержались положения о необратимости национализации, об обязанности государства провести аграрную реформу, о необходимости экономического планирования и ликвидации частных монополий. В ней подчеркивалось, что «социально-экономическая организация Португальской Республики основывается на развитии социалистических производственных отношений посредством обобществления основных средств производства, земель и природных ресурсов и осуществления демократических принципов власти трудящихся классов».

Большое внимание уделялось социально-экономическим отношениям. Провозглашалось право всех граждан на труд и обязанность государства гарантировать его «посредством проведения плановой политики в социальной и экономической областях». Рабочие могли легально бастовать и участвовать в управлении производством через комиссии трудящихся, контролирующие администрацию. А вот работодатели лишались возможности бороться с работниками с помощью массовых увольнений.

Не были забыты вооруженные силы. ДВС признавалось гарантом революционных завоеваний. Подтверждалась роль Революционного совета как высшего контрольного и консультативного органа, осуществлявшего надзор за законотворческой деятельностью парламента. Он мог признать неконституционным любой акт как на стадии обсуждения, так и после его вступления в силу[391].

Текст конституции вполне устраивал коммунистов, его принятие приветствовали в СССР как доказательство сохранения перспективы строительства социалистического общества. В действительности это был документ, подводивший черту под прошлым, а не пролагающий пути в будущее.

Конституция сформулировала и законодательно оформила перемены, которые «Революция гвоздик» сделала неизбежными: демонтаж репрессивного аппарата, предоставление политических свобод и социальных гарантий, ослабление контроля над экономикой горстки богатейших семей. Но когда на повестку дня встал вопрос о смене строя и переходе от капитализма к социализму, страна, поколебавшись, отпрянула назад. Португальцы отказались от радикальных решений, грозивших гражданской войной и, к тому же, суливших большие неприятности в отношениях с традиционными союзниками.

Что касается революционных формулировок и левой фразеологии, пронизывавших конституцию, то она в то время была в Португалии общепринятой. Умеренные и даже правые политики быстро приспособились к новому языку и пользовались им не менее виртуозно, чем их левые оппоненты.

Социализмом клялись все, кто в бурные годы не хотел оказаться на обочине политического процесса. Президент Кошта Гомеш, поддержавший правый переворот 25 ноября, на следующий день объяснял согражданам случившееся как защиту социалистических завоеваний: «Нами движет идея о том, что социализм строится прагматически, решительными, но осторожными шагами. Бесклассовое общество нельзя возвести с помощью пустословия, беспричинных забастовок, профессиональных манифестаций».

Лидер правой Народно-демократической партии Са Карнейру уверял избирателей в том, что он и его товарищи по партии «не являются и никогда не будут правой политической силой». «Мы — социалисты, — подчеркивал он. — Просто мы социалисты, не преклоняющиеся перед марксистскими и, более того, ленинскими догмами, перед догмой о коллективном присвоении средств производства». Лидер НДП тоже предлагал португальцам идти к социализму: «Демократический социализм, который мы защищаем — это гарантия того, что сам народ будет строить общество, в котором он захочет жить, и он сам будет претворять на практике великие идеалы Социализма и Демократии: Свободу, Равенство и Солидарность»[392].

В октябре 1976 года НДП переименовала себя в Социал-демократическую партию, хотя к социал-демократии имела не больше отношения, чем британские консерваторы. По-другому было нельзя. Назваться правым или консерватором означало объявить себя реакционером и поставить крест на политической карьере.

Реальный процесс сильно отличался от деклараций. Под разговоры о разных видах социализма и бесклассового общества страна шла в обратном направлении, к либерально-демократическому капитализму.

26 февраля 1976 года партии подписали новое соглашение с ДВС. Год назад стороны закрепили в документе общую позицию перед выборами в Учредительное собрание. Теперь они договорились по принципиальным вещам перед принятием конституции, парламентскими и президентскими выборами.

Если первая Платформа конституционного согласия принималась по настоянию военных и закрепила их ведущее положение в политическом процессе, то вторую потребовали заключить партии. Социалисты, НДП и СДЦ почувствовали свою силу и не стеснялись открыто ставить под сомнение законность продолжения особой роли военных в политической жизни страны.

После сложных переговоров сторонам удалось прийти к компромиссу. Главными отличиями второй платформы стало исключение Ассамблеи ДВС из органов власти, сужение полномочий Революционного совета. Кроме того, партии настояли на избрании президента прямым всенародным голосованием, что также ограничивало возможности вмешательства военных в политику. Согласно первой платформе, глава государства должен был назначаться коллегией, составленной из членов парламента и Ассамблеи ДВС.

Президент получал широкие полномочия. Он назначал премьер-министра, мог распустить правительство и даже парламент, хотя в последнем случае требовалось заручиться согласием Революционного совета. В результате Португалия превращалась в полупрезидентскую республику[393].

В действие конституция вступила во вторую годовщину революции — 25 апреля 1976 года. В этот день прошли первые выборы в Собрание республики (парламент). Четыре крупнейшие партии подтвердили полное господство на политической сцене страны. Их представители заняли 262 места из 263.

Результаты не сильно отличались от итогов выборов в Учредительное собрание, но важные нюансы присутствовали. Чуть сдулись лидеры — соцпартия и НДП, получившие, соответственно, 35 и 24,5 процента голосов. На столько же прибавила компартия, заручившаяся поддержкой 14,5 процента избирателей. Триумфатором чувствовал себя Социально-демократический центр. За него проголосовало 16 процентов электората — в два с лишним раза больше, чем годом ранее.

Чтобы гарантировать победу социалистам, Мариу Соареш привлек к предвыборной кампании всех своих влиятельных зарубежных приятелей-политиков. В марте в Порту под лозунгом «Европа — с нами!» состоялся Международный социалистический саммит. В нем приняли участие представители 55 партий, в том числе действовавшие, бывшие и будущие главы государств и правительств: Вилли Брандт, Франсуа Миттеран, Улоф Пальме, Бруно Крайский, Фелипе Гонсалес, Вилли Клаас, Йооп ден Ойл, Одвар Нурдли.

Соареш предстал перед соотечественниками как один из лидеров Социалистического интернационала. В речи он призвал «вместе подумать о будущем Европы и включении Португалии в европейское строительство» и обрушился с критикой на конкурентов, заверив, что соцпартия «отказывается от любых альянсов»: как с компартией, которая «до сих пор не представила достаточных доказательств уважения демократических правил», так и «с правыми партиями, с НДП и СДЦ, которые устремляют взгляд в прошлое, к экономическому феодализму, маскируясь под авторитарную демократию».

После публикации итогов выборов Мариу Соареш с полным правом мог повторить о себе то, что сказал после ноябрьского кризиса: «Я — первый меньшевик, победивший большевиков». Фраза стала ответом на сомнения, высказанные ему Генри Киссинджером в 1974 году. «Вы — Керенский, — без обиняков заявил госсекретарь США Соарешу, сравнивая будущее министра Временного правительства Португалии с незавидной судьбой главы временного правительства России, свергнутого большевиками. — Я верю в вашу искренность, но вы наивны». Соареш воскликнул: «Разумеется, я не хочу быть Керенским». «Керенский тоже не хотел», — бросил в ответ Киссинджер[394].

Госсекретарь признал ошибку. В январе 1976 года, принимая Соареша в Госдепартаменте, Киссинджер устроил ему торжественную встречу и извинился: «Хочу, чтобы вы знали, что я восхищаюсь ролью, которую вы сыграли в прошлом году, — сказал американский политик. — Вы проявили большую смелость в очень сложных обстоятельствах… Должен сказать, что то, что вы сделали, меня поразило. Должен это признать. Я не часто ошибаюсь в расчетах»[395].

Формированием первого состава Собрания республики политические премьеры в 1976 году не закончились. 27 июня состоялись выборы главы государства. Уверенную победу одержал руководитель штаба по подавлению ноябрьского выступления ультралевых Рамалью Эанеш. Его поддержали соцпартия, НДП и СДЦ. Генерал набрал почти 62 процента голосов, став первым всенародно избранным главой государства.

На втором месте с 16,5 процента оказался Отелу де Карвалью, за которого агитировали леворадикальные партии. Третьим стал бывший премьер Жозе Пиньейру де Азеведу, участвовавший как независимый кандидат и получивший 14 процентов. Замкнул гонку кандидат компартии Октавиу Пату, набравший около 8 процентов.

В декабре избирательный марафон 1976 года завершился первыми в истории выборами в местные органы власти. По количеству глав муниципалитетов социалисты и социал-демократы (бывшая НДП) разделили победу. Обе партии провели по 115 кандидатов, хотя социалисты набрали 33 процента голосов, а социал-демократы — 24 процента. 37 муниципалитетов получил блок во главе с коммунистами, заручившийся поддержкой около 18 процентов избирателей, 36 — СДЦ, получившая около 17 процентов.

К концу года португальцы явно устали от затянувшегося праздника демократии. В парламентских выборах участвовали 84 процента избирателей, в президентских — 75 процентов, а в местных — 65 процентов. Тем не менее, показатели остались высокими и не дали повода усомниться в правильности отражения воли народа.

Почти вся политическая власть сосредоточилась в руках партий и законно избранных органов власти. Страна окончательно определилась, завершив период метаний и сомнений. Политическая нестабильность продолжалась еще долго, но теперь борьба шла внутри одной системы, между сторонниками различных течений либеральной демократии.

Первое конституционное правительство, сформированное по итогам выборов, возглавил лидер победившей партии Мариу Соареш. Социалисты не получили абсолютного большинства, поэтому их кабинет оказался неустойчивым. Он продержался менее полутора лет, но за это время успел многое.

Во-первых, было раздроблено профсоюзное движение. С отменой закона о едином профцентре в пику близкому к коммунистам Интерсиндикалу появилось еще одно объединение — Всеобщий союз трудящихся, где ведущую роль играли социалисты.

Во-вторых, Мариу Соареш приступил к выполнению своей главной мечты о вступлении страны в Европейское экономическое сообщество. После потери рынка колоний присоединение к общему европейскому рынку стало главной надеждой на преодоление экономического кризиса.

Первым этапом на этом пути послужило включение Португалии в сентябре 1976 года в состав Совета Европы. В марте 1977 года Португалия представила свою заявку на вступление в ЕЭС. В апреле Мариу Соареш выступил на Парламентской ассамблеи Совета Европы.

После ноябрьского переворота стали быстро налаживаться отношения не только с Европой, но и с США. Вашингтон прекратил поощрять антиправительственные силы и переключился с разрушения на созидание.

США выделили кредит на 300 миллионов долларов и создали международный консорциум, предоставивший Португалии гарантии на 1,5 миллиарда долларов, за 550 миллионов из которых поручились американцы. Кроме того, стране открылся доступ к кредитам Международного валютного фонда и Всемирного банка. Обрадованные социалисты окрестили американскую помощь «мини-планом Маршалла»[396].

Не забыли американцы и о военных нуждах. Вашингтон выделил 30 миллионов долларов на создание воздушно-десантной бригады для ее последующей интеграции в силы НАТО.

Страна остро нуждалась в экономической помощи. Борьба с крупным капиталом, приведшая к бегству богатейших семей страны в Бразилию, вызвала ответные меры, смахивавшие на саботаж. Жесткое регулирование цен и экономической деятельности сковало деловую инициативу и отпугнуло инвесторов. Не добавляли привлекательности португальскому рынку разгул забастовочного движения и трудовое законодательство, составленное в пользу профсоюзов.

Отказ в международных кредитах не позволял ликвидировать внешнеторговый дефицит. Раньше он легко закрывался и без заимствований, за счет туристов и поступлений от эмигрантов, но после революции и особенно хаоса «жаркого лета» 1975 года иностранные гости ехать в Португалию отказывались. Приходилось уповать только на зарубежную помощь.

Положение было плачевным. К ноябрю 1975 года безработица почти десятикратно превышала показатель апреля 1974 года при том, что увольнять персонал легально стало практически невозможно. Экономический рост, который в 1972 году превышал 10 процентов и даже в 1973 году при нефтяном кризисе почти дотянул до 5 процентов, в 1975 году сменился спадом. ВВП рухнул на 5,1 процента.

После поворота вправо и урегулирования отношений с США экономический рост возобновился. В 1976 году он составил 2,3 процента, в 1977-ом — 6 процентов.

Словно по волшебству, сошла на нет террористическая деятельность ультраправых. После парламентских выборов Антониу де Спинола объявил о роспуске Демократического движения за освобождение Португалии, а после избрания президентом своего бывшего подчиненного Рамалью Эанеша вернулся на родину. Для проформы он был арестован в аэропорту, препровожден в тюрьму Кашиаш и после формального допроса отпущен[397].

Вскоре генерала реабилитировали, восстановили в составе вооруженных сил, а в 1981 году по решению Революционного совета ему вручили маршальские погоны. В 2010 году к столетию Спинолы в Лиссабоне появился проспект его имени и мемориальная доска.

Зачехлили оружие и другие правоэкстремистские группировки. Армия освобождения Португалии исчезла весной 1976 года, как будто ее никогда не существовало. Бесследно растворилось многотысячное Движение Марии да Фонте.

Утихомирились и сепаратисты на Азорских островах. В них отпала нужда. Судьбе американской военной базы больше ничто не угрожало даже теоретически.

«Политическая жизнь вошла в нормальное русло, — с удовлетворением констатировал президент Рамалью Эанеш, выступая на авиабазе Танкуш на праздновании второй годовщины ноябрьских событий. — Решающие шаги в консолидации институтов были сделаны за год с небольшим»[398].

Отныне сражения продолжались только между политиками. В январе 1978 года парламент вынес вотум недоверия правительства меньшинства соцпартии. Мариу Соареш сохранил пост премьер-министра, сформировав новый кабинет в альянсе с СДЦ.

Союз социалистов и самой правой парламентской партии еще недавно был бы немыслимым, но обстановка менялась быстро. Принимая присягу в качестве главы коалиционного правительства, Мариу Соареш ответил на обвинения в забвении социалистической перспективы: «Сейчас речь идет не о том, чтобы отложить социализм в ящик письменного стола, а о том, чтобы спасти демократию».

Социализм уже давно лежал в ящике. К этому времени вступили в силу новые юридические нормы, которые отменили самые радикальные реформы правительств Вашку Гонсалвеша.

В 1976 году был принят «закон Гонельи», названный по имени министра труда. Он разрешал работодателям заключать с работниками временные контракты и прибегать к ограниченным коллективным увольнениям, что сделало рынок труда более гибким и привлекательным для инвесторов.

В июне 1977 года были положены пределы национализации и разрешено участие частного капитала в государственных предприятиях, а также создание частных финансовых структур. В этом же году вступил в силу «закон Баррету», названный по имени министра сельского хозяйства. Он позволил начать возвращать экспроприированные земли владельцам. Процесс растянулся до конца 1980-х годов. В результате площадь обобществленных земель сократилась почти втрое — до 360 тысяч гектаров, а количество кооперативов — почти вдвое, до трех сотен[399].

Коммунисты яростно сопротивлялись принятию каждого из этих законов, организуя разъяснительные кампании, массовые демонстрации и забастовки. Но их представительство в парламенте не позволяло заблокировать законопроекты.

Компартия проиграла, либералы победили. Сомнений в исходе главной политической битвы первых послереволюционных лет ни у кого больше не возникало.

Страна осталась в орбите США, Фрэнку Карлуччи можно было заняться чем-то более насущным. В феврале 1978 года США назначили нового посла.

«Это был очень вдохновляющий опыт — наблюдать за страной, которая вышла из 50 лет диктатуры, отказалась от одной из самых обширных колониальных империй в мире, была на грани новой формы тоталитаризма и отступила благодаря воле народа», — поделился Карлуччи впечатлениями о проделанной работе в Конгрессе США[400].

Без дела посол не остался. Успешный опыт по содействию изменениям политического режима европейской страны в нужном Вашингтону направлении получил высокую оценку и стал трамплином к дальнейшей успешной карьере. По возвращению на родину Карлуччи занимал посты заместителя директора ЦРУ и заместителя министра обороны, а в конце 1987 году был назначен президентом Рональдом Рейганом главой оборонного ведомства. Бывший дипломат не утратил интереса к деликатным поручениям. Например, встречался с чеченскими сепаратистами.

На долю следующих послов США досталась рутинная работа. Страна послушно следовала в американском фарватере. Лишь коммунисты продолжали отчаянно критиковать каждый внешнеполитический шаг Вашингтона.

В 1983 году было подписано новое Соглашение о сотрудничестве и обороне с США, продлившее срок использования американцами военной базы Лажеш на Азорских островах. Два года спустя в рамках договора появился Лузо-американский фонд, целями которого провозглашалось развитие сотрудничества между Лиссабоном и Вашингтоном с целью экономического, социального и культурного развития.

Формально фонд является частной организацией с автономным финансированием. Фактически он был создан португальским государством, а во главе его стояли и стоят бывшие высокопоставленные политики, назначаемые премьер-министром.

Фонд не испытывает недостатка в деньгах и активно содействует распространению информации о США через тесно связанную с ним газету «Публику» и другие издания. Кроме того, он финансирует подготовку перспективных, с его точки зрения, научных работ, проведение лекций и конференций. За 35 лет с его помощью Португалию посетили свыше 4 тысяч американских лекторов, были организованы стажировки в США для более 2 тысяч молодых португальских ученых, защищено более 500 диссертаций[401].

После ноябрьского кризиса Португалия неумолимо сдвигалась вправо. Коалиция соцпартии и СДЦ продержалась полгода и в июле 1978 года развалилась, когда накопившиеся противоречия вынудили лидера «центристов» Фрейташа ду Амарала разорвать альянс.

Следующие два правительства создавались по инициативе президента, который поручал их формирование сначала инженеру Алфреду да Коште, а затем юристу Мота Пинту. Кабинеты считались «независимыми», но на деле примыкали к правым партиям. Мота Пинту, например, был одним из основателей Социал-демократической партии.

Падение четвертого конституционного правительства в июне 1979 года вынудило созвать в декабре промежуточные парламентские выборы. На них победил Демократический альянс — союз правых партий, ядро которого составили социал-демократы и СДЦ. Завоевав 45 процентов голосов, альянс получил в Собрании республики больше половины мест.

Социалисты потерпели поражение, удовольствовавшись 27 процентами голосов. Компартия получила 19 процентов, добившись результата, который больше не смогла повторить. Но даже после такого тяжелого удара социалисты отказались от предложенных коммунистами переговоров о сотрудничестве.

Новым премьер-министром стал лидер социал-демократов Са Карнейру. Сын богатого адвоката был оппозиционером и при правлении Каэтану, и после «Революции гвоздик», когда правительства возглавлял Вашку Гонсалвеш. Посчитав, что «советизация» Португалии неизбежна, лидер СДП пережил нервный срыв, бросил партию и уехал в Лондон, откуда затем перебрался в Мадрид, поближе к дому.

Но стоило Са Карнейру осознать, что коммунистов можно одолеть, как он примчался назад. Заседание партийного руководства продолжалось до утра. Соратники обвиняли Са Карнейру в психической неуравновешенности, в радикализме, в крайне правых взглядах. В два часа ночи он встал и начал говорить. Когда политик ответил на все вопросы, часы показывали восемь. Он был изможден и опустошен, но победил.

На этом борьба с внутренней фрондой не закончилась. В 1976 году Са Карнейру начал жить с замужней датчанкой Сну Абекассиш, урожденной Сейденфаден. При этом, официально политик по-прежнему состоял в браке с женой Изабел, от которой имел пять детей и которая не дала согласия на развод.

Сну получила известность благодаря основанному ею издательству «Дон Кишоте», публиковавшему книги оппозиционных политиков, и скандальному приглашению в 1967 году в салазаровскую Португалию советского поэта Евгения Евтушенко. По мнению друзей, связь с «датской принцессой» пошла Са Карнейру на пользу. Он стал менее резок и импульсивен.

Но то, что было хорошо для элиты, не годилось для народа. Основной электорат СДП проживал на консервативном католическом севере. Там подобное поведение расценивалось как грубое нарушение моральных норм и разнузданное распутство. Партия с таким лидером не могла рассчитывать на хороший результат. В руководстве социал-демократов началось брожение.

Скандал превратился в политический фактор. Дошло до того, что в июне 1980 года, при встрече в аэропорту президента США Джимми Картера жена президента республики Мануэла Эанеш отказалась стоять рядом с пассией Са Карнейру.

Активный и харизматичный политик сумел превратить свою слабость с силу. Са Карнейру убедил страну в том, что речь идет об исключительной и трогательной истории любви, заявив, что если ему придется выбирать между Сну и партией, то он, не колеблясь, бросит политику. В 2019 году режиссер Патрисиа Секейра сняла об этой истории художественный фильм «Сну».

В октябре 1980 года возглавляемый Са Карнейру Демократический альянс вновь победил на выборах в Собрание республики. Это были очередные выборы, которые состоялись в положенный срок через год после промежуточных, несмотря на отсутствие правительственного кризиса.

Результат подтвердил неслучайность правого поворота. Альянс упрочил позиции, набрав 48 процентов голосов и получив в парламенте 134 места из 250. Социалисты, создавшие союз с мелкими левыми партиями, взяли 28 процентов, коммунисты — 17 процентов.

Са Карнейру был ярым антикоммунистом и противником коллективизма, но не был чужд популизма. Его правительство ввело льготные условия для частных инвесторов, в том числе иностранных, еще больше либерализовало трудовое законодательство. Вместе с тем оно выделило значительные суммы на дорожное и жилищное строительство, улучшение социального обеспечения. Хотя эти траты усугубили и без того неприличный дефицит бюджета, ежегодные выборы вынуждали раскошелиться.

К тому же Са Карнейру умел убеждать. Люди ему верили и голосовали за Демократический альянс.

Сейчас у нас определенная модель общества, основанная на коллективизме. Наша модель другая. Она основана на личности. Мы хотим, чтобы система была для людей, а не люди для системы, как происходило до сих пор… Необходимо покончить с мифами. В отличие от политиков авангардного типа, выдвигающих великие лозунги и великие идеологии, мы хотим вместе с португальцами изучить их каждодневные нужды, их конкретные проблемы и вместе с ними, с участием всех, искать решения[402]

Уже после промежуточных выборов Са Карнейру заявил, что Демократический альянс выступает за пересмотр конституции. «Конституция должна соответствовать стране… Не должно быть так, чтобы страна перестраивалась под конституцию… Пересмотр должен быть не косметическим, а глубоким», — доказывал лидер СДП.

Са Карнейру торопился покончить с социалистическим наследием «Революции гвоздик», не соответствовавшим изменившейся социально-политической реальности, для чего простого большинства было недостаточно. Требовалось созвать референдум, а для этого нужен был президент-союзник.

Президентские выборы были назначены на 7 декабря 1980 года. Са Карнейру заявил, что Демократический альянс будет поддерживать собственного кандидата, бывшего губернатора Анголы генерала Антониу Соареша Карнейру.

Национальная комиссия соцпартии проголосовала за поддержку Рамалью Эанеша, но Мариу Соареш заявил о несогласии с ее решением. Раскол в соцпартии резко повысил шансы представителя Демократического альянса. В этих условиях компартия сняла своего кандидата и призвала голосовать за действующего президента.

4 декабря в ходе предвыборной кампании небольшой самолет «Сессна», на котором, помимо Са Карнейру и Сну, летели министр обороны и секретарь кабинета министров, разбился через 26 секунд после взлета из лиссабонского аэропорта. Расследование констатировало авиакатастрофу.

Как всегда в случаях гибели известных людей, официальная версия удовлетворила не всех. За четыре десятилетия парламент создал 10 комиссий, занимавшихся обстоятельствами трагедии. Последняя пришла к выводу, что случившееся могло быть покушением[403].

Смерть 46-летнего премьер-министра за три дня до президентских выборов накалила страсти до предела, но не помогла кандидату Демократического альянса. Рамалью Эанеш был переизбран на второй срок, набрав 56,5 процента голосов. За Антониу Соареша Карнейру проголосовали 40 процентов избирателей.

В выборах вновь принял участие Отелу де Карвалью. На сей раз ему достались мизерные 1,5 процента голосов. Жалкий результат героя революции ярко засвидетельствовал смену политических эпох. Страна перешла в другое измерение, где на смену страстной революционной лексике пришел объективистский наукообразный жаргон и вместо «классы», «борьба», «преобразования» говорили «социальные страты», «конкурентоспособность» и «приведение в соответствие с требованиями рынка».

Страна готовилась к вступлению в ЕЭС. Для этого надо было выполнить немало условий, а экономика не давала поводов для радости. Предвыборная щедрость сменилась политикой затягивания поясов, проводимой в соответствии с рецептами Международного валютного фонда. Эшкуду планомерно обесценивался каждый месяц. Инфляция колебалась вокруг отметки в 20 процентов и никак не хотела опускаться.

После смерти Са Карнейру пост премьер-министра занял Пинту Балсемау — его коллега по либеральному крылу в парламенте времен Марселу Каэтану. Новому главе правительства не удалось сплотить вокруг себя Демократический альянс. Разногласия усилились после мощной всеобщей забастовки, которую организовал в феврале 1982 года профцентр Интерсиндикал. В декабре альянс неудачно выступил на выборах в местные органы власти, получив 42 процента голосов. Социалисты набрали 31 процента, а коммунисты — 21 процент.

Пинту Балсемау подал в отставку. В апреле 1983 года прошли досрочные выборы. На них правые партии выступили самостоятельно.

Итоги возвратили в 1970-е годы. Победителем стала Соцпартия с 36 процентами голосов. Социал-демократы получили 27 процентов, коммунисты — 18 процентов, а СДЦ — 12,5 процента. Не добившись абсолютного большинства, социалисты сформировали «большую коалицию» с социал-демократами.

Сотрудничество двух крупнейших партий шло и в период правления Пинту Балсемау. Благодаря координации социалистов и социал-демократов, в августе — сентябре 1982 года состоялся пересмотр конституции.

Он не стал «глубокой» ревизией Основного закона, как хотелось Са Карнейру. Большинство положений, касающихся экономики и прав трудящихся, остались на своих местах, хотя их смягчили, а возможности для частной инициативы расширили.

Главным изменением стало упразднение Революционного совета. Его функции были распределены между президентом, парламентом и двумя новыми структурами: Конституционным судом и Государственным советом. На суд возлагалась функция по проверке конституционности законов, а совет становился совещательным органом при президенте. Таким образом, военные окончательно исключались из структуры политической власти и переставали играть какую-либо роль в управлении страной.

Другим важным нововведением стало ограничение права президента отправлять в отставку правительство. Теперь он мог сделать это после консультаций с Госсоветом только в чрезвычайных обстоятельствах, в случае «необходимости гарантировать регулярное функционирование демократических институтов». Португалия осталась полупрезидентской республикой, но полномочия главы государства и законодательного органа стали более сбалансированными.

Ослабление президента усилило позиции премьер-министра. Глава правительства превратился в фактического руководителя страны, обладающего реальными рычагами власти. Их эффективность зависит от прочности позиций в парламенте партии, на которую опирается премьер.

Этот пересмотр конституции стал первым из семи. Следующий произошел в 1989 году и тоже был результатом союза социал-демократов и социалистов. Он произвел долгожданное для либеральных политиков расгосударствление экономики: покончил с необратимостью национализаций, разрешил возвращение компаний в частные руки, либерализовал экономическую систему в соответствии с требованиями рынка и ЕЭС. Количество депутатов парламента было сокращено с 250 до 230.

Пересмотр 1992 года был вызван подписанием Маастрихтского договора, создавшего на базе ЕЭС Европейский союз. Изменения, в частности, коснулись центробанка, который потерял право на исключительную эмиссию денег.

Пересмотр 1997 года дал законодательную инициативу гражданам, усилил законодательные функции парламента, предоставил эмигрантам право голосовать на президентских выборах.

Последующие пересмотры в 2001, 2004 и 2005 годах были вызваны необходимостью соответствовать очередным изменениям в нормах европейского законодательства. В частности, были введены положения о защите права на сексуальную ориентацию[404]. В ходе пересмотров конституция растеряла революционность и приобрела респектабельность. Она послушно следовала за страной, отражая ее путь, выдержав не только внутриполитические встряски, но и кардинальные изменения в международных обязательствах, главным из которых стало вступление в ЕЭС.

Лавры поводыря, приведшего Португалию в стан единой Европы безраздельно принадлежат Мариу Соарешу. Их у него никто не оспаривает. Лидер соцпартии сделал европейскую интеграцию основной темой своего пребывания во главе первого конституционного правительства. Она опять зазвучала во весь голос в 1983 году, когда Соареш вновь возглавил правительство.

Переговоры об условиях вступления велись с октября 1978 года. Торжественное подписание договора состоялось 12 июня 1985 года. Мариу Соареш скрепил исторический документ под сводами монастыря Иеронимитов, места упокоения монархов и Вашку да Гамы, свидетеля многих важнейших событий. Это был его звездный час.

Невзирая на счастливый момент, премьер не забыл о грядущих трудностях. Вступление в ЕЭС открывает «широкие перспективы для развития», но «не думайте, что это легкая возможность, она потребует от португальцев много», предупредил он соотечественников. Главной задачей Соареш назвал «сокращение дистанции», которая «все еще отделяет от развитых стран Европы», для чего необходимо проведение «жесткой финансовой политики»[405].

Вступление в Евросоюз: наконец все хорошо?

Португалия вступила в ЕЭС 1 января 1986 года вместе с Испанией. Государства Пиренейского полуострова стали одиннадцатым и двенадцатым членами организации.

Вступление вместе с большим соседом таило немалые риски, о чем предупреждал, в частности, бывший министр иностранных дел Франку Ногейра.

«Для нас общий рынок станет прежде всего общим иберийским рынком, то есть общим рынком между двумя неравными партнерами, один из которых, будучи в три-четыре раза сильнее, легко подчинит другого… А все мы знаем, что вслед за экономическим господством наступает политическое: с большим или меньшим промедлением, более или менее завуалированное, более или менее жесткое, но наступает непременно»[406].

Против присоединения к ЕЭС была компартия, доказывавшая, что это приведет к исчезновению целых отраслей экономики, которые не выдержат конкуренции с более развитыми странами, и потере экономической и политической самостоятельности. Но коммунисты давно не обладали реальным влиянием, а Франку Ногейра, член кабинета Салазара, был политическим эмигрантом. Абсолютное большинство политических партий и представителей политической элиты вступление поддержали.

Когда историческое событие совершилось, Мариу Соареш уже не был главой правительства. Большая коалиция соцпартии с социал-демократами распалась после того, как в мае 1985 года председателем СДП стал Анибал Каваку Силва.

Выпускник Высшего института экономических и финансовых исследований, поклонник Маргарет Тэтчер, защитивший диссертацию в британском Университете Йорка, успел поработать министром финансов и планирования в правительстве Са Карнейру и был избран депутатом Собрания республики. Поднявшись на высшую партийную ступень, Каваку Силва перевел СДП в оппозицию к социалистам.

В октябре состоялись досрочные выборы. Социал-демократы победили, получив 30 процентов голосов. Социалисты с 21 процентом перешли в оппозицию. Коммунисты набрали 15,5 процента, СДЦ — 10 процентов. Карты традиционным игрокам спутала новая Партия демократического обновления, объединившая сторонников президента Рамалью Эанеша и получившая 18 процентов голосов.

Каваку Силва сформировал правительство меньшинства из представителей своей партии. Это стало возможным благодаря поддержке СДЦ и «обновленцев».

В январе 1986 года последовали президентские выборы, на которых Мариу Соареш взял реванш и стал первым гражданским главой государства за шесть десятилетий. Дорога к победе была нелегкой. В первом туре победил кандидат правых партий Фрейташ ду Амарал. Основатель СДЦ, которого Марселу Каэтану называл своим лучшим учеником, набрал больше 46 процентов голосов. Мариу Соареш с 25 процентами отстал, казалось, безнадежно.

Во втором туре лидера соцпартии поддержали коммунисты и «обновленцы». Несмотря на объединение всех левых и центристов и обещание стать «президентом всех португальцев», Соареш обошел Амарала с минимальным перевесом, заручившись поддержкой 51 процента избирателей.

Такой упорной, равной президентской гонки Португалия больше не видела. Как и прежде, страна разделилась пополам: к югу от Лиссабона, а также в Порту и некоторых крупных городах голосовали за левых, к северу — за правых.

Победа на выборах стала для Мариу Соареша личным достижением. В дальнейший путь соцпартия отправилась без него. Выполняя предвыборное обещание о беспартийном президенте, Соареш оставил пост генерального секретаря.

Президентское кресло давно манило бывшего теперь уже лидера социалистов. Несмотря на пересмотр конституции, подрезавшей права главы государства, он обладал серьезными полномочиями: был верховным главнокомандующим вооруженными силами, поручал премьер-министру формирование правительства, мог накладывать вето на законопроекты и возвращать их на доработку в парламент, объявлять досрочные выборы.

И все же, страной реально руководил премьер-министр, что позволило Каваку Силве и социал-демократам пожать самые сладкие плоды от вступления в ЕЭС. С одной стороны, Португалия получила длительный переходный период, вплоть до 1996 года, в течение которого должна была сравнять цены с европейскими, снизить таможенные барьеры, провести структурные реформы по окончательному переводу экономики на рыночные рельсы. С другой — ЕЭС выделял на поддержку реформ значительные средства.

До вступления в ЕЭС Португалия успела дважды прибегнуть к помощи МВФ. Во второй раз, в 1983 году, положение было настолько серьезным, что стране пришлось продать 7,5 процента золотого запаса. Предоставление кредитов было обусловлено выполнением программы стабилизации, включавшей в том числе ограничение роста заработной платы и девальвацию эшкуду[407].

После вступления Португалия получила право на финансирование из структурных фондов и фондов сплочения как страна, которой необходимо поднимать свою экономику и доходы населения до уровня развитых членов Общего рынка. С 1986 по 2013 год Лиссабон получил из этих фондов почти 97 миллиардов евро.

Далеко не все деньги использовались рационально. Порой случалось, что они бесследно исчезали, порой их тратили на заведомо бестолковые проекты. Особенно не повезло первым траншам. Но и то, что оставалось, позволило серьезно улучшить инфраструктуру. Только в первые пять лет были построены 3 тысячи километров современных дорог[408].

На валютных инъекциях экономика вновь воспрянула и пустилась в рост. К 1990 году рост ВВП достиг 7,86 процента. Улучшения почувствовали и простые жители. В первые пять лет после вступления было создано 400 тысяч рабочих мест. С 1985-го по 1995-й доход на душу населения возрос с 53 до 66 процентов от среднеевропейского.

При финансовой поддержке Брюсселя были проведены структурные реформы в налоговой области и трудовом законодательстве, позволившие снизить безработицу и дефицит госбюджета. Инфляция тоже снижалась. К 1988 году она опустилась до 10 процентов, а к 1996 — до трех[409].

В Брюсселе по аналогии с быстро развивавшейся Южной Кореей, которую называли «азиатским тигром», стали поговаривать о новом «европейском драконе». Председатель Европейской комиссии Жак Делор назвал Португалию «примерным учеником».

Стиль нового премьера разительно отличался от поведения велеречивого предшественника. Каваку Силва не любил красоваться на публике и выступать с речами, опасался журналистов. Он старательно создавал образ сухого технократа, занятого делом сутки напролет.

«Не мешайте нам работать! — твердил он. — Я уделяю чтению газет пять минут утром и пять минут вечером, потому что у меня много работы… Мне не хватает некоторых качеств, приписываемых политикам. У меня нет склонности к интригам и к тому, чтобы очаровывать журналистов. У меня нет склонности к политико-партийным играм».

Уже будучи президентом, Каваку Силва довел общение с прессой до идеала. Он дал два интервью: одно в начале пятилетнего срока, а другое — в конце.

Все знают, что молчание Президента Республики — золото. Сегодня золото котируется по цене 1730 долларов за унцию. Одна унция равняется 31 грамму»[410].

Подобное поведение не означало, что премьер аполитичен. Он всегда помнил, к какому лагерю принадлежал. «В Европе, да и в мире, нет такой развитой страны, прошедшей успешный путь, где бы экономическую политику определяли крайне левые партии», — подчеркивал Каваку Силва[411].

Он не старался заигрывать ни с электоратом, ни с прессой. Иные высказывания стоили бы его предшественникам не только кресла, но и репутации на всю оставшуюся жизнь. Например, такое: «Как нам избавиться от госслужащих? Отправить их на пенсию ничего не даст, потому что они перестанут делать отчисления в пенсионный фонд и снизят поступления от налога на доходы физических лиц. Остается только ждать, пока они не умрут»[412].

Каваку Силву обвиняли во многих грехах. Мариу Соареш, не простивший разрыва коалиции, в газетной колонке напомнил, что правый политик «во времена диктатуры был убежденным салазаровцем»[413]. Ожесточенную критику вызвала сомнительная операция с привилегированными акциями банка, которым руководил бывший подчиненный премьера. Но все это не сказалось на популярности политика у значительной части населения.

Многих раздражала самоуверенность, с которой Каваку Силва брался быстро вывести страну из кризиса. Но он сумел это сделать, пусть и благодаря стечению обстоятельств, открывших сейфы щедрых фондов ЕЭС. У всех еще стояла перед глазами страна такой, какой она была до вступления в Общий рынок и прихода Каваку Силвы к власти. Он и сам не уставал об этом напоминать: «Сначала была диктатура, потом война в заморских провинциях, потом были 16 правительств за 11 лет. 16 правительств за 11 лет ни одна вещь не выдержит».

Успех не судят, но ему завидуют. Партия демократического обновления поставила в парламенте вопрос о вотуме недоверия правительству социал-демократов. Ее шаг поддержали социалисты и коммунисты. Лучше бы им этого было не делать.

В июле 1987 года состоялись внеочередные выборы. Они превзошли самые смелые ожидания руководства СДП. Социал-демократы получили больше 50 процентов голосов и 148 мест из 250. Такого результата не добивалась ни одна партия. Социалисты набрали 22 процента, коммунисты — 12, «обновленцы» — 5, а некогда грозная СДЦ — 4,5, за что получила унизительное прозвище «партия, уместившаяся в такси».

СДП впервые смогла в одиночку сформировать правительство большинства, которое стало первым, кому удалось проработать весь четырехлетний срок до следующих парламентских выборов. В октябре 1991 года социал-демократы повторили успех, набрав почти 51 процент голосов и продлив правление Каваку Силвы еще на четыре года.

В начале года, в январе, с еще большим отрывом от соперников переизбрался Мариу Соареш. Второго тура не потребовалось. За него проголосовали 70 процентов избирателей. Рекордного результата бывшему генсеку соцпартии удалось добиться благодаря неукоснительному соблюдению предвыборного обещания быть президентом всех португальцев. В очередной раз в своей политической карьере он проявил завидную гибкость, вмиг сбросив латы страстного партийного бойца и представ в умиротворяющем образе отца нации, стоящего выше партийных дрязг[414].

В 1992 году Португалия впервые получила председательство в Совете министров ЕЭС, которое передается от страны к стране в порядке очередности. В качестве председателя Каваку Силва открыл церемонию подписания Маастрихтского договора, преобразовавшего сообщество в Евросоюз.

В июле 1994 года Каваку Силва совершил визит в Россию. Он посетил Москву и Санкт-Петербург, провел переговоры с президентом Борисом Ельциным, заключил бессрочный Договор о дружбе и сотрудничестве. В документе подчеркивалось, что «развитие и закрепление демократических реформ, проводимых в РФ, являются для обеих сторон важнейшим элементом в строительстве единой Европы». Португалия пообещала «оказывать всемерное содействие процессу преобразования экономики России в рыночную экономику»[415].

После заключения договора политические контакты оживились, но это стало скорее следствием общего потепления отношений с Западом. В последующие годы российские президенты четырежды посещали Лиссабон, португальские президенты и премьеры не раз наведывались в Москву. Регулярными встречи на высшем уровне были до конца первого десятилетия XXI века, после чего прекратились ввиду общего кризиса отношений с НАТО и ЕС, частью которых является Португалия.

Не привел договор и к прорыву в экономической области. До «Революции гвоздик» торговли не было вовсе, поэтому поначалу каждый год ее объем возрастал многократно. Если в 1974 году оборот составил 6 миллионов рублей, то в 1980 году приблизился к 130 миллионам. СССР поставил сотни тракторов сельскохозяйственным кооперативам в Алентежу, станки, оборудование, заказывал суда на верфях в Виана-ду-Каштелу, закупал пробку, обувь, рыбные консервы[416].

За взлетом последовало крутое падение. Сильным ударом по двусторонним связям стал приход к власти правительства правого Демократического альянса во главе с Са Карнейру. Было свернуто все, вплоть до культурного и студенческого обмена. Между тем, советские деятели культуры посещали Португалию даже во времена Салазара. В Лиссабоне давали концерты пианисты Эмиль Гилельс и Лев Оборин, скрипачи Давид Ойстрах и Леонид Коган… [417]

В договоре 1994 года, помимо экономических связей, было отмечено стремление сторон «расширять контакты и обмен информацией и специалистами, осуществлять совместные мероприятия и программы в области культуры, науки и технологии». После распада СССР такие контакты наследников Са Карнейру не пугали. «Россия в тот период делала первые шаги по пути осуществления реформ, целью которых было преодоление экономического и политического наследия коммунизма», — отметил Каваку Силва, вспоминая о визите в интервью ТАСС[418].

Товарооборот остается скромным до сих пор. Португалия занимает в списке торговых партнеров России место в седьмом десятке. По данным Федеральной таможенной службы, в 2018 году две страны наторговали на 1,44 миллиарда долларов с положительным сальдо 371 миллион долларов в пользу России. Главными статьями российского экспорта в Португалию были нефть и нефтепродукты, черные металлы, продукты химической промышленности, древесина, бумага, рыба и моллюски. Россия импортировала текстиль и обувь, машины и оборудование, продовольственные товары. Судя по итогам первых девяти месяцев, товарооборот за 2019 год будет на уровне предыдущего[419].

В ходе второй «четырехлетки» в качестве премьер-министра Каваку Силва уделял международным делам значительное внимание. Он стоял у истоков создания Сообщества португалоязычных государств, объединившего бывшие колонии Лиссабона. Организацию было решено создать в феврале 1994 года на встрече министров иностранных дел, а учредительный саммит состоялся в июле 1996 года в Лиссабоне.

В экономике дела складывались не столь удачно. В начале 1990-х ЕС пережил рецессию. Португалия также замедлила рост, а в 1993 году ВВП снизился на 0,7 процента.

В условиях экономического кризиса население перестало благодушно относиться к структурным реформам, окрестив их «кавакизмами». Затянувшийся «медовый месяц» в отношениях Каваку Силвы с электоратом завершился. Призывы «не мешать» вызвали только усиление протестов и рост забастовочного движения.

В феврале 1995 года Каваку Силва оставил пост председателя партии. На состоявшихся в октябре парламентских выборах социал-демократы получили 34 процента голосов и потеряли треть мест в парламенте. Победителем стала соцпартия во главе с Антониу Гутеррешем, за которую проголосовали 44 процента избирателей. До абсолютного большинства социалистам не хватило четырех мест, и по каждому конкретному вопросу они были вынуждены договариваться то с СДП, то с СДЦ.

В январе 1996 года прошли президентские выборы. Мариу Соареш, пробывший на посту два срока подряд, не мог выдвигаться еще раз. После поражения социал-демократов на парламентских выборах Каваку Силва решил попытать счастья в борьбе за пост главы государства, но удача вновь изменила ему. Новым президентом республики стал социалист Жорже Сампаю, получивший 54 процента голосов.

Выборы вновь вылились в ставшее классическим противостояние левых и правых. Сампаю и Каваку Силва были единственными их участниками. Остальные сняли свои кандидатуры. Как всегда, голоса разделились почти поровну, а север и юг поддержали разных кандидатов.

Социалистический парламентско-президентский тандем ввел Португалию в XXI век. В октябре 1999 года соцпартия вновь получила 44 процента голосов, увеличив количество депутатов до 115 и сформировав правительство. Жорже Сампаю переизбрался на второй срок с результатом 56 процентов.

XX век завершился для Португалии многообещающе. После политического хаоса и экономического кризиса, последовавших за «Революцией гвоздик», страна обрела стабильность. У руля чередовались центристская Социалистическая и правоцентристская Социал-демократическая партии.

Экономический спад начала 1990-х годов сменился подъемом. С 1996 по 2000 ВВП рос в диапазоне от 3,5 до 4,8 процента, а инфляция находилась в пределах трех процентов. «Европейский дракончик» вновь расправлял крылья.

Следом устремлялся уровень жизни. Доход на душу населения достиг 68 процентов от среднего среди 15 членов ЕС — наивысший показатель за всю историю[420].

В Евросоюзе страна обжилась и чувствовала себя старожилом. В марте 1995 года вступило в силу Шенгенское соглашение, упростившее контроль на границах семи государств ЕС, среди которых была и Португалия. С 1 января 1999 года начал функционировать Европейский валютный союз. Португалия вошла в число 11 государств, которые первыми ввели евро в обращение. Добиться этого было непросто. Пришлось доказывать партнерам, что страна, которую считают отсталой, соответствует всем жестким критериям, предъявляемым к членству в зоне евро.

В том же году Антониу Гутерреш возглавил Социалистический интернационал. В 2000 году страна во второй раз получила председательство в Совете министров Евросоюза.

В самом конце второго тысячелетия завершилась многовековая колониальная история Португалии. Последние осколки империи обрели свою новую судьбу.

30 августа 1999 года под эгидой ООН на Восточном Тиморе был проведен референдум, в ходе которого четыре пятых жителей высказались за независимость. Индонезия, оккупировавшая бывшую португальскую колонию, была вынуждена начать процесс предоставления восточной части острова самостоятельности, завершившийся в 2002 году.

20 декабря 1999 года Португалия передала Китаю Макао, который отныне стал называться Аомынь. В отличие от Тимора, расставание с древней колонией прошло спокойно и организованно. 127-й губернатор спустил португальский флаг, а 442 ребенка, чье число соответствовало количеству лет, проведенных городом-островом под властью Лиссабона, исполнили песню «Благодарим за мир».

В 1998 году состоялось событие, уникальное для всего португалоязычного мира. В нем появился собственный лауреат Нобелевской премии по литературе. Первым почетную награду получил португальский писатель-коммунист Жозе Сарамагу.

В Португалии известие вызвало фурор, хотя отношение к литератору было неоднозначным. С начала 1990-х Сарамагу жил на испанском острове Лансароте, куда переехал после того, как Каваку Силва отказался поддержать его кандидатуру, выдвинутую на международную литературную премию за роман «Евангелие от Иисуса», сочтя книгу оскорбительной для католиков.

В 1998 году Лиссабон принял Всемирную выставку, которую посетили около 11 миллионов человек. Она прошла под лозунгом «Океаны: наследие для будущего».

В проектировании павильонов, разместившихся на берегу Тежу, принял участие лауреат Притцкеровской премии Сиза Виэйра. Их воздвигли на месте снесенных старых складов и неряшливых хибар.

В результате в столице появился новый современный район, возведенный в едином стиле. С южным берегом Тежу его связал 12-километровый мост, самый длинный в Европе. Его назвали в честь Вашку да Гамы, со времени путешествия которого в Индию минуло как раз 500 лет. Португалия праздновала юбилей Великих географических открытий, вновь открывала себя миру и радостно готовилась вступить в третье тысячелетие.

Застой после ускорения, сообщество португалоязычных стран вместо империи

Большие надежды не сбылись. С началом нового века страна окунулась в очередной застой, переросший в затяжной кризис.

Вступление в Европейский валютный союз, разрекламированное как одно из крупнейших достижений, на деле оказалось нелегким бременем. На первых порах отказ от эшкуду и введение евро имели лишь одно негативное последствие — скачок цен. При пересчете они округлялись в большую сторону, что порой приводило к удивительным результатам.

Чашечка кофе, товар повседневного спроса, стала, например, стоить вдвое дороже. Раньше за нее требовали 50 эшкуду, а теперь — пол-евро; хотя обменный курс евро составлял не 100, а 200 эшкуду.

Конечно, мало приятного, зато у нас появилась твердая валюта, утешали себя португальцы. Но главная напасть ждала впереди. Евро оказался слишком твердым для слабой португальской экономики. Она обломала об него зубы.

В первые годы нового столетия экономический рост стал стремиться к нулю, а порой уходить в отрицательную зону. Если в 1986–1992 годах, в «золотой» послереволюционный период, средние темпы ВВП составили 5,42 процента, то с 2000-го по 2017-й они сдулись до микроскопических 0,26 процента.

После вступления в ЕС португальцы уже сталкивались с застоем в начале 1990-х годов, но тогда он длился недолго. В нулевые и десятые страна из застоя не вылезала.

Поначалу низкие темпы роста не заставили сократить потребление. Продолжала расти заработная плата, увеличивался импорт. Дефицит баланса текущих расчетов становился все более тревожным и в 2001–2007 годах в среднем составлял 8,6 процента ВВП. Разрыв покрывался за счет заимствований[421].

Рост производительности труда не успевал за ростом заработной платы, что повышало стоимость португальских товаров и снижало их конкурентоспособность. Между тем за рынки приходилось бороться с новыми амбициозными соперниками. Доступ к европейским потребителям получил Китай, который вступил во Всемирную торговую организацию. Предпринятое в 2004 году крупнейшее расширение ЕС ввело в его состав сразу 10 государств. Чехия, Польша, Венгрия, Словакия, Словения составили прямую конкуренцию по многим позициям традиционного португальского экспорта.

В 2007 году разразился мировой финансовый кризис, перешедший в экономический. Нараставший ком проблем не смогли остановить ни правительства Социал-демократической партии, побеждавшей на парламентских выборах 2002-го и 2011 годов, ни социалисты, бравшие верх в 2005-м и 2009 годах.

Не сумел предотвратить острую фазу кризиса и Каваку Силва, избранный президентом в 2006 году. Первые пять лет второго пришествия в политику ему пришлось вести непростое сосуществование с социалистическим правительством премьер-министра Жозе Сократеша. Помимо политических разногласий, двух политиков разделял возрастной барьер, но пожилой президент, который был явно не в восторге от начинаний молодого премьера, старался сдерживаться.

Если бы Португалия по-прежнему обладала собственной валютой, нависшая над страной долговая проблема решилась бы за счет обесценивания эшкуду, как это не раз бывало в прошлом. Но теперь эмиссионный центр находился за пределами страны, и порчей общих денег никто заниматься не позволил.

В 2011 году государственный долг превысил объем годового ВВП. Международные рейтинговые агентства снизили рейтинг государственных облигаций до «мусорного» уровня. В таких условиях расплатиться по долгам и справиться с кризисом своими силами не представлялось возможным[422].

Правительство социалистов обратилось за внешней помощью. К просьбе присоединились правые партии СДП и СДЦ, которым и пришлось разруливать кризис. В июне 2011 года они победили на досрочных парламентских выборах и сформировали коалиционное правительство во главе с лидером социал-демократов Педру Пассуш Коэлью.

ЕС, Международный валютный фонд и Европейский центральный банк предоставили кредит на 78 миллиардов евро, потребовав ввести меры жесткой экономии для сокращения бюджетного дефицита и оздоровления финансов. Программа стабилизации и роста, выдвинутая «тройкой», обязывала урезать государственные расходы, приватизировать крупнейшие государственные компании, либерализовать рынок труда.

Падение правительства социалистов Жозе Сократеша прервало карьеру политика, которого считали одним из самых ярких и удачливых в новейшей истории. Протеже Антониу Гутерреша объявил себя последователем британского премьера Энтони Блэра и провозгласил курс на модернизацию страны.

Премьер активно продвигал идеи о «чистой» энергетике на возобновляемых источниках, организации общенациональной сети «заправок» для электромобилей, внедрения тотального электронного правительства…

Креативными техническими решениями и модными гаджетами он не ограничивался. В консервативной католической стране энергичный руководитель продавил отмену уголовного преследования за аборты, регистрацию однополых браков, официальное признание изменения пола, возможность разводов без согласия второго супруга.

Социальные нововведения вызывали яростную критику и массовые демонстрации. Бурные протесты породила реформа образования, разделившая учителей на два класса и упразднившая сотни сельских школ.

Не менее активную деятельность развил Сократеш и на международной арене. В октябре 2007 года, в ходе третьего председательства Португалии в ЕС, был подписан Лиссабонский договор, заменивший Евросоюзу несостоявшуюся конституцию. В этом же месяце в Мафре прошел саммит Россия — ЕС с участием Владимира Путина. В ноябре 2010 года в португальской столице был созван этапный саммит НАТО, на котором альянс принял новую стратегическую концепцию и единственный раз в истории в рамках своего главного форума провел встречу на высшем уровне с Россией, которую представлял Дмитрий Медведев.

Однако после начала в 2008 году экономического кризиса все прогрессивные и широковещательные начинания Сократеша в глазах португальских избирателей заметно поблекли. Достигнутое при Сократеше лидерство в таких областях, как выработка электричества из энергии ветра и солнца, не спасли Португалию от тяжелой рецессии.

К обычным профсоюзным манифестациям добавились массовые демонстрации молодежи. Назвав себя «удрученным поколением, выброшенным на свалку», она протестовала против самой высокой в истории страны безработицы и неполной временной занятости. Молодые люди, не сумевшие найти применения своим знаниям и силам, считали, что им приходится расплачиваться по долгам отцов, которые успели насладиться периодом относительного благополучия в первые годы после вступления в ЕС.

После отставки злоключения Сократеша не закончились. В 2014 году он был арестован по обвинениям в коррупции, легализации незаконных доходов и уклонении от уплаты налогов.

После ухода с политической сцены Сократеша страна перешла под внешнее управление. Впрочем, Португалии это было не впервой. Правое правительство Пассуш Коэлью старалось скрупулезно выполнять требования «тройки», сокращая расходы и госслужащих, приватизируя государственные компании. В мае 2014 года премьер-министр объявил о выполнении Программы стабилизации и роста и «чистом» выходе из нее[423].

Правый поворот продлился до октября 2015 года, когда прошли очередные выборы. Правая коалиция из СДП и СДЦ набрала 38,5 процента голосов, но кабинет сформировала соцпартия. Она получила 32 процента, но, не обладая даже относительным большинством, смогла создать правительство, только заручившись поддержкой двух других левых сил. На ее стороне выступили коммунисты и «Блок левых» — организация, объединившая бывших троцкистов и маоистов. Премьер-министром стал новый генсек социалистов Антониу Кошта.

В октябре 2019 года соцпартия улучшила результат, получив 36 процентов голосов и опередив социал-демократов, удовольствовавшихся 27 процентами. Антониу Кошта остался в кресле премьера.

Глава правительства, не обладая абсолютным большинством, по-прежнему взаимодействует в парламенте с левыми партиями. В президентском дворце он вынужден вести переговоры с представителем правых сил — бывшим лидером СДП Марселу Ребелу де Соузой, который был избран в январе 2016 года и переизбран в январе 2021 года.

Обращает внимание постоянное снижение активности избирателей. Несмотря на переживаемый Португалией серьезный и затяжной социально-экономический кризис и появление новых партий, население теряет интерес к политике. Еще в 2005 году за кандидатов в парламент голосовали 65 процентов, а в 2019-ом — менее 49 процентов. Впервые количество тех, кто проигнорировал выборы, превысило число пришедших к урнам для голосования.

Президентские выборы 2021 года и вовсе установили опасный антирекорд. Активность избирателей не дотянула даже до мизерных 39,5 процента. Конечно, сказалась пандемия новой коронавирусной инфекции, но и с поправкой на нее — равнодушие к гражданскому долгу налицо. Оно свидетельствует о том, что страна, возможно, подходит к новой полосе нестабильности. Партийная система, обретенная в результате «Революции гвоздик» и последовавшей драматичной борьбы левых и правых сил, исчерпывает себя.

В условиях усталости и разочарования избирателей в традиционных партиях на авансцену выдвигаются новые политические игроки. На президентских выборах 2021 года третье место, отстав от второго кандидата всего на один процент, занял лидер правой популистской партии «Шега» («Хватит!»), которая позиционирует себя как антисистемная. Для представителя организации, созданной летом 2019 года, результат более чем впечатляющий. И хотя, учитывая рекордно низкую явку, этот невероятный взлет может оказаться лишь мимолетным капризом политической фортуны, событие стало еще одним тревожным звонком для политической элиты.

С момента свержения режима Салазара-Каэтану прошло почти полвека. За это время страна сумела приспособиться к новым условиям. Она интегрировалась в ЕС, но не смогла сократить отставание от ведущих европейских стран в экономическом развитии и уровне жизни. Расставшись с колониями и отдав бразды управления экономикой Брюсселю, а политикой — Вашингтону, Лиссабон пытается найти новое место в мире, создав Сообщество португалоязычных стран и представляя себя на международной арене удобным посредником в отношениях с ЕС.

Португальские политики, поднаторевшие в урегулировании кризисов на родине, занимают видные места в международных организациях. Жорже Сампаю стал Высоким представителем Генерального секретаря ООН по Альянсу цивилизаций. Антониу Гутерреш в январе 2017 года возглавил Организацию Объединенных Наций.

Максимальный десятилетний срок провел на посту председателя Европейской комиссии Жозе Мануэл Дурау Баррозу. Кандидатом на высший пост ЕС он стал вскоре после того, как в марте 2003 года в качестве премьер-министра организовал на азорской военной базе Лажеш встречу с участием президента США Джорджа Буша, премьер-министра Великобритании Тони Блэра и премьера Испании Хосе Марии Аснара. Ее итогом стало решение о вторжении союзников по НАТО в Ирак.

Став частью коллективного Запада, португальская элита получила возможность выйти на международный уровень, трудоустроиться в самые престижные международные организации. Для нее членство в НАТО и ЕС священно и не подлежит обсуждению. Хотя рядовые португальцы до сих пор не уверены, что сильно выиграли от интеграции.

После вступления в ЕС многие восхищались тем, как Португалии удалось сравнительно мирно и быстро совершить переход от авторитарного режима к демократическому и вписаться в новую эпоху. Тогда в стране царили радужные надежды. Сейчас ощущается усталость и растерянность.

В 2011 году, в связи с 25-летием пребывания в составе ЕС, компании «Делойт» и «Метрис» провели репрезентативный опрос, давший красноречивые результаты. Почти 60 процентов респондентов выразили убеждение, что после четверти века пребывания в Евросоюзе они стали жить хуже или намного хуже. Более того, 46 процентов сочли, что их качество жизни уступало и временам правления диктатора Салазара[424].

Подобные настроения не означают, что португальцы готовы не сегодня-завтра устроить «портэкзит» и вслед за своим «историческим союзником» Великобританией покинуть ЕС, не говоря уже о НАТО. Перспектива вновь остаться в «гордом одиночестве», на сей раз реальном, без заморских территорий, страшит их гораздо больше, чем финансовая тирания еврократии и политический диктат вашингтонских хозяев.

В современном мире с его нарастающей нестабильностью маленькая страна обречена на зависимость. Португальцам остается успокаивать себя тем, что они сделали правильный выбор и присоединились к самому мощному блоку, в составе которого могут чувствовать себя в безопасности. В этом их постоянно убеждают средства массовой информации, транслирующие консолидированную позицию элиты. На долю простых португальцев остается радоваться тому, что их участь лучше, чем у многих других народов, да украдкой вздыхать по утраченному величию.

Ностальгия по имперскому прошлому нет-нет, да и прорывается сквозь дым медийного артобстрела. Сильный резонанс вызвала публикация в соцсетях высказывания Марселу Каэтану, сделанного больше 40 лет назад после высылки в Бразилию. Сегодня многие восприняли его как пророчество.

«Без заморских провинций мы низведены до состояния нищеты, иначе говоря, отданы на милость богатых стран, поэтому смешно продолжать говорить о независимости, — указывал преемник Салазара. — Нам остаются солнце, туризм, хроническая бедность, массовая эмиграция и валюта эмигрантов до тех пор, пока ее хватит. Сырье мы теперь будет приобретать у держав, которые им обладают, по ценам, которые установят богатые продавцы. Такова цена, которую португальцы должны будут заплатить за иллюзию свободы»[425].

Современник эпохи Великих географических открытий Антониу Виэйра был убежден, что у Португалии грандиозное будущее и она станет повелительницей всемирной Пятой империи. В начале XX века поэт Фернанду Пессоа грезил об грядущей Пятой империи духа. В XXI веке очевидно, что величайшие свершения Португалии остались в прошлом.

Единственная область, где Португалия продолжает на равных сражаться за место на пьедестале — это футбол. Будет справедливо, если последним слово получит не великий мореплаватель или поэт, не император или генсек ООН, не исторический деятель, а наш современник, самый известный португалец, имя которого у всех на слуху.

Речь об обладателе пяти «Золотых мячей», вручаемых лучшему футболисту года, нападающем сборной Португалии Криштиану Роналду. В отличие от многих соотечественников, форвард, чья годовая зарплата составляет порядка 30 миллионов евро, считает нынешние времена прекрасными.

«Нет смысла заниматься предсказаниями. Не стоит спекулировать. Потому что ничего не высечено в камне, и все меняется… Сегодня существуют такие возможности, которые, кто знает, появятся ли еще хоть раз в будущем».

Литература

НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ

Алмейда Гарретт Ж. Арка святой Анны: хроника града Порто. М.: Художественная литература, 1985.

Алмейда Гарретт Ж. Путешествия по моей земле. М.: Голос-Пресс, 2004.

Аксанов Е. А. Португалия и ее роль в фашистской интервенции в Испании. М.: Соцэкгиз, 1937.

Аппиан Александрийский. Римская история. М.: АСТ, Ладомир, 2002.

Белоусов Р. С. Странствия Камоэнса. В кн.: На суше и на море. М.: Мысль, 1980.

Бизли Ч. Р. Генрих Мореплаватель. М.: Наука, 1979.

Боксер Ч. Португальская империя и ее владения в XV–XVI веках. М., Центрполиграф, 2019.

Боровик Г. А. Май в Лиссабоне. М.: Советский писатель, 1975.

Борьба за освобождение португальских колоний в Африке (1961–1973). М., Наука, 1975.

Варьяш О. И., Черных А. П. Португалия: дороги истории. М.: Наука, 1990.

Варьяш О. И. Пиренейские тетради: право, общество, власть и человек в Средние века. М.: Наука, 2006.

Васко да Гама: путешествия в Индию. М.: Эксмо, 2011.

Вольф Е. М. История португальского языка. М.: URSS, 2019.

Ермаков В. Т., Поляковский В. В. Перекрестки португальской революции. М., 1978.

Игнатьев О. К. Тирадентис. М.: Молодая гвардия, 1966.

Игнатьев О. К. По тропам войны. Дневники с трех фронтов Гвинеи (Бисау). М.: Издательство политической литературы, 1972.

Игнатьев О. К. Три выстрела в районе Миньер. М., Профиздат, 1976.

Игнатьев О. К. Операция «Кобра-75». М.: Политиздат, 1978.

Игнатьев О. К. «Аполло» идет в чужие воды. М.: Советская Россия, 1982.

Игнатьев О. К. Португалия. Фотоочерки о стране. М.: Планета, 1984.

Игнатьев О. К. Операция «Отоньо». М.: Молодая гвардия, 1987.

Исидор Севильский. История готов, вандалов и свевов. М.: Наука, 1970.

Кабицкий М. Е. История португальской этнологии. М.: Издательство Московского университета, 2003.

Камоэнс Л. Лузиады. М.: ЭКСМО-Пресс, 1999.

Капланов Р.М. Португалия после Второй мировой войны. М.: Наука, 1992.

Каптерева Т.П. Искусство Португалии. М.: Изобразительное искусство, 1990.

Каптерева Т.П. Античное искусство Испании и Португалии. М.: Изобразительное искусство, 1997.

Кент Л.Э. Они шли с Васко да Гама. В кн: Великий Бенин. Они шли с Васко да Гама. Подвиг Магеллана. М.: Терра: Уникум, 1999.

Клиф Н. В поисках христиан и пряностей: эпические плавания Васко да Гамы и столкновения цивилизаций. М.: АСТ, 2014.

Коломиец Г.Н. Очерки новейшей истории Португалии. М.: 1965.

Кольчик В.А., Ястржембский С.В. Португальская компартия в борьбе за демократию и социальный прогресс. М.: Мысль, 1984.

Комиссаров Б.Н. Петербург — Рио-де-Жанейро. Становление отношений 1808–1828. Издательство Ленинградского университета, 1987.

Коэльу Ж.Д. Сопротивление в Португалии: записки подпольщика. М.: Издательство иностранной литературы, 1963.

Кривцов Н.В. Португалия. Исторический путеводитель. М.: Вече, 2008.

Крицкий Л.Г. Португалия: время испытаний. М.: Знание, 1979.

Крицкий Л.Г. Португалия. М.: Мысль, 1981.

Крицкий Л.Г. Профсоюзное движение в Португалии. М.: Профиздат, 1986.

Кроули Р. Завоеватели. Как португальцы создали первую мировую империю. М.: Центрполиграф, 2017.

Кузнецов В.А. Португалия: штык и розы. М.: Известия, 1976.

Кунин К.И. Магеллан. М.: Молодая гвардия, 1940.

Кунин К.И. Васко да Гама. М. Молодая гвардия, 1947.

Куньял А. Очерки по аграрному вопросу. М.: Прогресс, 1966.

Куньял А. Путь к победе. Задачи партии в демократической и национальной революции. М.: Политиздат, 1967.

Куньял А. Страницы борьбы: из истории ПКП и антифашистской борьбы в Португалии. М.: Мысль, 1977.

Куньял А. Португалия: революция на марше: речи и выступления 1974–1975 гг. 2 т. М.: Прогресс, 1978.

Куньял А. Партия как она есть. М.: Издательство политической литературы, 1986.

Кэр Д. На кораблях Васко да Гамы. Москва, Л.: Государственное издательство, 1928.

Ланге П.В. Подобно солнцу… Жизнь Ф. Магеллана и первое кругосветное плавание. М.: Прогресс, 1988.

Мар Н.И. Люди как скалы. М.: Политиздат, 1967.

Мендес Пинто Ф. Странствия. М.: Художественная литература, 1972.

Можейко И.В., Седов Л.А., Тюрин В.А. С крестом и мушкетом. М.: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1966.

Мюнх-Беллинггаузен Э-Ф. (Фридрих Гальм). Ф. Камоэнс. Драматическая поэма. В кн.: Жуковский В.А. Собрание сочинений в четырех томах, т. 2. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1959.

Невеш М. Миссия в Москве: опыт первого португальского посольства в Стране Советов. М.: Прогресс, 1987.

Нортон Ж. Последний из рода Тавора. Жизнь маркиза Педру де Алорна: интриги, заговоры и трагедии во времена наполеоновских нашествий от Португалии до России М.: Минувшее, 2012.

Оганисьян Ю.С. 500 лет под пиратским флагом. М.: Международные отношения, 1965.

Петров Г. Ночь в Лиссабоне. М.: Издательство политической литературы, 1990.

Писарец И.П. Португалия в поисках нового пути. М.: Международные отношения, 1986.

Пискорский В.К. История Испании и Португалии от падения Римской империи до начала XX века. Репринт издания 1909 года. М.: Ленанд, 2019.

Пигафетта А. Путешествие Магеллана. М.: Эксмо, 2009.

Португалия: Конституция и законодательные акты. Сост. С.В. Ястржембский, под общ. ред. И.П. Ильинского. М.: Прогресс, 1979.

Португалия: путь от революции… Под ред. В.Л. Верникова. М.: Весь мир, 2014.

Россия — Португалия: XVIII — начало XX века: сборник документов / Министерство иностранных дел РФ, Министерство иностранных дел Португальской Республики. Т. 1: 1722–1815. М.: МТ 2, 2007.

Родригеш душ Сантуш Ж. Кодекс 632. М.: ACT, 2010.

Сарайва Ж.Э. История Португалии. М.: Весь Мир, 2007.

Сарамаго Ж. Странствие слона. М.: Эксмо, 2011.

Сарамаго Ж. История осады Лиссабона. СПб: Азбука, 2016.

Сарамаго Ж. Воспоминания о монастыре. СПб: Азбука, 2018.

Семёнов Ю.С. Португалия. Апрель — июль 1976. В кн.: Собрание сочинений, т. 19. М.: ЭГСИ, 1997.

Силва Ж. Португальские колонии в Африке. М.: Издательство иностранной литературы, 1962.

Соуза Тавареш М. Экватор. М.: Центр книги Рудомино, 2016.

Строганов А.О. Экономика Португалии. М.: МГИМО, 1985.

Суханов В.И. Тройной узел лжи. М.: Советская Россия, 1980.

Суханов В.И. «Революция гвоздик» в Португалии. М.: Мысль, 1983.

Токарев А.А. Португалистика в СССР и России. М.: Весь мир, 2014.

Фаусту Б. Краткая история Бразилии. М.: Весь мир, 2013.

Феррейра А. Инес де Кастро. В кн.: Португальская драма. М.: Искусство, 1984.

Фесуненко И.С. Португалия до апреля. М.: Молодая гвардия, 1982.

Фесуненко И.С. Португалия апрельская и ноябрьская. М.: Молодая гвардия, 1977.

Фесуненко И.С. Голова доктора Салазара. В кн.: По обе стороны экватора. М.: Молодая гвардия, 1988.

Хазанов А.М. Политика Португалии в Африке и Азии. М.: Наука, 1967.

Хазанов А.М. История Анголы в новое и новейшее время. М.: Институт востоковедения РАН, 1999.

Хазанов А.М. История Мозамбика в новое и новейшее время. М.: ЮНИТИ-ДАНА: Закон и право, 2006.

Хазанов А.М. Португальская колониальная империя. 1415–1974. М.: Вече, 2014.

Хазанов А.М. Португалия и ее империя в эпоху Салазара и Каэтану. М.: МБА, 2015.

Хазанов А.М. Португалия и мусульманский мир (XV–XVI вв.). М.: РАУ-Университет, 2003.

Хазанов А.М. Тайна Васко да Гамы. М.; Крафт+, 2010.

Харт Г. Морской путь в Индию: рассказ о плаваниях и подвигах португальских мореходов, а также о жизни и времени дона Васко да Гамы, адмирала вице-короля Индии и графа Видигейры. М.: Географгиз, 1959.

Цвейг С. Подвиг Магеллана. М.: Ломоносовъ, 2012.

Циркин Ю.Б. Испания от античности к Средневековью. СПб.: Филологический факультет СПбГУ; Нестор-История, 2010.

Цоппи B.A. Португальская революция: пути и проблемы. M.: Международные отношения, 1979.

Шейнис В.Л. Португальский колониализм в Африке после Второй мировой войны: экономические проблемы последней колониальной империи. М.: Наука, 1969.

Шумовский Т.А. Последний «лев арабских морей»: жизнь арабского мореплавателя и поэта Ахмада ибн Маджида, наставника Васко да Гамы. СПб: Издательство Санкт-Петербургского университета, 1999.

Щепкина-Куперник Т.Л. Инес ди Кастро. В кн.: Разрозненные страницы. М.: Художественная литература, 1966.

Эркулано А. Сантаренский алькайд. Л.: Художественная литература, 1974.

Яковлева Н.М… Яковлев П.П. Португалия: кризис на европейской периферии. М.: ИЛА РАН, 2011.

Яковлева Н.М. Португалия: история политической модернизации. М.: ИЛА РАН, 2016.

Ястржембский С.В. Португалия: трудные годы национального возрождения. М.: Знание, 1989.

НА ИНОСТРАННЫХ ЯЗЫКАХ

Abreu Freire A. Ação e palavra — vida e obra do padre António Vieira. Porto, Edições Afrontamento, 2010.

Albuquerque A. Cartas para El-Rei D. Manuel I. Lisboa, Sá da Costa Editora, 2010.

Alexandre Herculano à luz do nosso tempo. Lisboa, Academia Portuguesa da História, 1977.

Almada Contreiras C., Vasco Lourenço, Godinho J. A noite que mudou a Revolução de Abril. A Assembleia militar de 11 de Março de 1975 (transcrição da gravação original). Lisboa, Edições Colibri, 2019.

Almeida F. História da Igreja em Portugal. 4 vols. Livraria Civilização Editora, 2000.

Alves Dias J.J. Introdução in Ordenações Manuelinas: liv. I a V: reprodução em fac-símile da edição de Valentim Fernandes. Lisboa, 1512–1513. Lisboa: Centro de Estudos Históricos da Universidade Nova de Lisboa, 2002.

Alves de Fraga L. Do Intervencionismo ao Sidonismo. Os dois segmentos da política de guerra na 1.ª República: 1916–1918. Imprensa da Universidade de Coimbra, 2010.

Alves de Fraga L. Estilhaços da Guerra Colonial. Lisboa, Gradiva, 2020.

Amaral L. The Modern Portuguese Economy in the Twentieth and Twenty-First Centuries. Palgrave Macmillan, 2019.

Antunes J.F. Salazar e Caetano: cartas secretas, 1932–1968. Lisboa, Difusão Cultural, 1994.

Araújo A. Morte à PIDE! Lisboa, Tinta da China, 2019

Araújo R. O diário secreto que Salazar não leu. Lisboa, Oficina do Livro, 2008.

Arrifes M.F. A Primeira Guerra Mundial na África, Angola e Moçambique (1914–1918), Edições Cosmos, 2004.

Avillez M.J. Mário Soares: ditadura e revolução. Record, 1996.

Azevedo J. L. O marquês de Pombal e a sua epoca. BiblioLife, 2009.

Baquero Moreno H. A Batalha de Alfarrobeira. Antecedentes e significado histórico. 2 Vols. Coimbra: Imprensa da Universidade, 1979

Barbosa P.G., Gouveia A.P. Batalha de Trancoso. Fundação Batalha de Aljubarrota/Babel, 2013.

Barros J. Décadas da Ásia (fac-símile). 4 vols. Lisboa, Imprensa Nacional — Casa da Moeda, 1988.

Borges J.V. Conquista de Madrid, 1706. Lisboa. Tribuna. Coleccao Batalhas de Portugal. 2003.

Barreto A. Anatomia de uma revolução — a reforma agrária em Portugal 1974–1976. Lisboa, Dom Quixote, 2017.

Boxer, C.R. Salvador de Sá and the Struggle for Brazil and Angola, 1602–1686. London, Athlone Press, 1952.

Boxer C. R. The Golden Age of Brazil, 1695–1750: Growing Pains of a Colonial Society, University of California Press, 1962.

Boxer C. R. Fidalgos in the Far East. 1550–1770. Oxford University Press, 1968.

Boxer C. R. The Christian Century in Japan 1549–1650. Ishi Press, 2020.

Brandão R. Vida e morte de Gomes Freire de Andrade. Lisboa, Alfa, 1990.

Brito C. Álvaro Cunhal — sete fôlegos de um combatente. Edições Nelson de Matos, 2010.

Brito C. Tempo de subversão — páginas vividas da resistência. Edições Nelson de Matos, 2011.

Brito Mouro M.L. A “Guerra religiosa” na I Republica, Univercidade Catolica Portuguesa, 2010.

Caetano M. Depoimento. Rio de Janeiro: Distribuidora Record, 1975.

Caetano M. Minhas memórias de Salazar. Lisboa, Verbo, 2000.

Campinos J. A Ditadura militar. 1926–1933. Lisboa, Dom Quixote, 1975.

Carvalho J.B. Rumo de Portugal, a Europa ou o Atlântico? Lisboa, Horizonte, 1974.

Carvalho M. Quando Portugal ardeu. Lisboa, Oficina do Livro, 2017.

Castano D. Mário Soares e a Revolução. Dom Quixote, 2012.

Castro P.J. О inimigo N.º 1 de Salazar. Lisboa, Esfera dos Livros, 2010.

Castro Leal E. Nação e nacionalismos: a Cruzada Nacional D. Nuno Alvares Pereira e as origens do Estado Novo (1918–1938). Editora Cosmos, Lisboa, 1999.

Cavaco Silva A. A política económica do governo de Sá Carneiro, Lisboa, Dom Quixote, 1982.

Cavaco Silva A. As reformas da década (1986–1995). Lisboa, Bertrand Editora, 1995.

Cavaco Silva A. Autobiografia política I: o percurso até à maioria absoluta e a primeira fase da coabitação. Lisboa, Temas e Debates, 2002.

Cavaco Silva A. Autobiografia política II: os anos de governo em maioria. Lisboa, Temas e Debates, 2004.

Cavaco Silva A. Quinta-feira e outros dias. Porto, Porto Editora, 2017.

Chaves Fidalgo A., Ramos Brandão P. A Maçonaria e a implantação da República. Lisboa, Casa das Letras, 2010.

Clarence-Smith G. The Third Portuguese Empire (1825–1975). Manchester, 1985.

Chilcote R.H. Portuguese Revolution — State and Class in the Transition to Democracy. Rowman and Littlefield Publishers, 2012.

Conde de Ficalho (Francisco Manuel de Melo Breyner). Viagens de Pêro da Covilhã. Lisboa, Imprensa Nacional — Casa da Moeda, 1988.

Correia G. Lendas da Índia. 4 vols., Lisboa, Academia Real das Ciências, 1858–1866.

Costa S.C. As quatro coroas de D. Pedro I. Rio de Janeiro, Paz e Terra, 1995.

Crónicas de Rui de Pina (D. Sancho I, D. Afonso II, D. Sancho II, D. Afonso III, D. Dinis, D. Afonso IV, D. Duarte, D. Afonso V, D. João II). Introdução e revisão de Manuel Lopes de Almeida. Porto, Lello & Irmão, 1977.

Cruz M.B., Ramos R. Marcelo Caetano: tempos de transição. Porto, Porto Editora, 2012.

Cruzeiro M. M. Costa Gomes. O último marechal. Lisboa, Editorial Notícias, 1998.

Cruzeiro M. M. Melo Antunes — o sonhador pragmático. Lisboa, Editorial Notícias, 2004.

Cruzeiro M. M. Pezarat Correia: do lado certo da História. Lisboa, Âncora Editora, 2018.

Cunha A. Álvaro Cunhal: retrato pessoal e íntimo. Lisboa, Esfera dos Livros, 2010.

Cunha Martins R. Portugal 1974: transição política em perspectiva histórica. Imprensa da Universidade de Coimbra, 2011.

Cunhal A. Obras escolhidas. 6 vols. Lisboa, Avante, 2007–2015.

Dacosta F. Máscaras de Salazar. Lisboa, Casa das Letras, 2006.

Dacosta F. Amália. Lisboa, Casa das Letras, 2017.

Dadson T., Elliott J. The Road to Utrecht in Britain, Spain and the Treaty of Utrecht 1713–2013. Routledge, 2014.

Damião de Góis. Opusculos Historicos. Livraria Civilização, Porto, 1945.

Damião de Góis. Crónica do Felicíssimo Rei D. Manuel. 4 vols. Edição de David Lopes. Coimbra, 1949–1955.

Damião de Góis. Crónica do Príncipe D. João. Edição de Graça Almeida Rodrigues, Lisboa, 1977.

Dias Lourenço A. Alentejo — legenda e esperança. Lisboa, Editorial Caminho, 1997.

Dias Lourenço A. Saudades… não têm conto! Cartas da prisão para o meu filho Tóino. Lisboa, Edições Avante, 2004.

Dias Santos M. A Contra-Revolução na I República. Imprensa da Universidade de Coimbra, 2010.

Diffie B.W., Shafer B.C., Winius G.D.. Foundations of the Portuguese Empire. 1415–1580. University of Minnesota Press, 1977.

Doccier Carlucci/CIA. Lisboa, Editorial Avante, 1978.

D’Oliveira França E. Portugal na Época da Restauração. São Paulo, 1997.

Duarte A. P. D. Linhas de Elvas: prova de força. Lisboa, Tribuna. 2010.

Duarte de Jesus J.M. Dança sobre o vulcão: Portugal e o III Reich — o ministro von Hoyningen-Huene entre Hitler e Salazar, Lisboa, Edições 70, 2017.

Esmeraldo de situ orbis, London, 1937.

Falcon F. J. C. A Época Pombalina. São Paulo. Editora Ática. 1993.

Ferreira J. Histórias rocambolescas da história de Portugal. Lisboa, Esfera dos Livros, 2010.

Ferreira Lopes L., Santos O. Os novos Descobrimentos — do Império à CPLP. Coimbra, Edições Almedina, 2006.

Fletcher I. The Lines of Torres Vedras 1809-11. Osprey Publishing, 2003.

Flunser Pimentel I. Judeus em Portugal durante a II Guerra Mundial: em fuga de Hitler e do Holocausto. Lisboa, Esfera dos Livros, 2006.

Flunser Pimentel I. Cardeal Cerejeira: um príncipe da Igreja, Lisboa, Esfera dos Livros, 2010.

Flunser Pimentel I. Espiões em Portugal durante a II Guerra Mundial. Lisboa, Esfera dos Livros, 2013.

Flunser Pimentel I. História da oposição à ditadura em Portugal (1926–1974). Lisboa, Figueirinhas, 2014.

Flunser Pimentel I. Inimigos de Salazar, Lisboa, Clube do Autor, 2018.

Franco Nogueira A. Salazar. Estudo biografico. 6 vols. Coimbra e Porto. Atlântida Editora e Livraria Civilização, 1977–1985.

Franco Nogueira A. Juízo final. Porto, Livraria Civilização, 1992.

Freire G. O mundo que o Portugues criou. Rio de Janeiro, José Olympio, 1940.

Freire G. Aventura e rotina. Rio de Janeiro, José Olympio, 1953.

Freire A., Costa Pinto A. O poder presidencial em Portugal. Lisboa, Dom Quixote, 2010

Freire Costa L., Lains P., Munch Miranda S. An Economic History of Portugal 1143–2010. Cambridge University Press. 2016.

Freitas do Amaral D. O Antigo Regime e a Revolução: memórias políticas I (1941–1975). Lisboa, Bertrand Editora, 1995.

Freitas do Amaral D. A transição para a democracia: memórias políticas II (1976–1982). Lisboa, Bertrand Editora, 2008.

Freitas do Amaral D. Mais 35 anos de democracia — um percurso singular: memórias políticas III (1982–2017). Lisboa, Bertrand Editora, 2019.

Freitas do Amaral D. 15 meses no Ministério dos Negócios Estrangeiros. Coimbra, Edições Almedina, 2006.

Freitas do Amaral D. Do absolutismo ao liberalismo: as reformas de Mouzinho da Silveira. Coimbra, Edições Tenacitas, 2008.

Furtado C. Formação econômica do Brasil. São Paolo. 1959.

Garcia Fitz F. Las Navas de Tolosa, Editorial Ariel, 2008.

Glover M. The Peninsular War 1807–1814: A Concise Military History. UK: David and Charles, 1974.

Gomes B., Moreira de Sa T. Carlucci versus Kissinger: The US and the Portuguese Revolution. Lexington Books, 2011.

Guimarães da Cunha С. A «Janeirinha» e o Partido Reformista. Da Revolução de Janeiro de 1868 ao Pacto da Granja. Edições Colibri. Lisboa, 2003.

Herculano A. História de Portugal. 4 vols. Lisboa, 1846–1853.

Herculano A. Lendas e Narrativas, 2 vols. Lisboa, Casa da Viuva Bertrand e Filhos, 1851.

Herculano A. História da origem e estabelecimento da Inquisição em Portugal, Lisboa, Bertrand (reedição de 1975 da edição original de 1854–1859).

Herculano A. (ed.) Portugaliae Monumenta Historica, Scriptores. Lisboa, Academia das Ciências, 1856. Kraus reprint: Nedelin, 1967.

Herculano A. (ed.) Portugaliae Monumenta Historica, Leges et Consuetudines. Lisboa, Academia das Ciências, 1856. Kraus reprint: Nedelin, 1967.

Herculano A. (ed.) Portugaliae Monumenta Historica, Diplomata et Chartae. Lisboa, Academia das Ciências, 1867. Kraus reprint: Nedelin, 1967.

Herculano A. (ed.) Portugaliae Monumenta Historica, Inquisitiones. Lisboa, Academia das Ciências, 1888. Kraus reprint: Nedelin, 1967.

Hoare S.G.J. Ambassador on Special Mission. London, Collins, 1946.

Lach D.F., Van Kley E.J. Asia in the making of Europe, University of Chicago Press, 1994.

Lay S. The Reconquest Kings of Portugal. Political and Cultural Reorientation on the Medieval Frontier. London, Palgrave Macmillan, 2009.

Lemos M. Ribeiro Sanches — a sua vida e a sua obra. Porto, 1911.

Livermore H.V. A History of Portugal. Cambridge University Press. 1947.

Lochery N. Lisbon: War in the Shadows of the City Light, 1939–1945. New York. Public Affairs, 2011.

Lopes de Castanheda F. História dos descobrimentos e conquista da Índia pelos Portugueses. 2 vols. Porto, Lello & Irmão, 1979.

Lopes F. Crónica de D. Fernando. Porto, Civilização Editora, 1979.

Lopes F. Crónica de D. João I. 2 vols. Porto, Civilização Editora, 1983.

Lopes F. Crónica de D. Pedro I. Porto, Civilização Editora, 1986.

Lopes O. Antero de Quental: vida e legado de uma utopia, Lisboa, Editorial Caminho, 1983.

Lousada М. А., Henriques E.B. Viver nos escombros: Lisboa durante a reconstrução. O terramoto de 1755. Impactos históricos. Livros Horizonte. 2007.

Lousada M.A., Melo Ferreira M.F. D. Miguel. Lisboa, Círculo de Leitores, 2006.

Lucena M. A evolução do sistema corporativo português, 2 vol., Lisboa, Perspectivas e Realidades, 1976.

Luz J., Kaúlza de Arriaga, Bettencourt Rodrigues, Marques S. Africa — a vitória traída, Braga-Lisboa, Editorial Intervenção, 1977.

Macaulay N. Dom Pedro: The Struggle for Liberty in Brazil and Portugal, 1798–1834. Durham. Duke University Press, 1986.

Machado J.P. Influência arábica no vocabulário português. Ed. Alvaro Pinto, 1958–1961.

Maia S. Capitão de Abril. Lisboa, Âncora Editora, 2014.

Malheiro da Silva A. Sidónio e Sidonismo. 2 vols. Imprensa da Universidade de Coimbra, 2006.

Martins Afonso A. Princípios fundamentais de organização política e administrativa da nação. Papelaria Fernandes, Lisboa, 1959.

Mateus A. Economia Portuguesa: Evolução no contexto internacional (1910–2013). Principia, 2013.

Mattoso J. (dir.). História de Portugal, 8 vols. Lisboa, Círculo de Leitores, 1992–1993.

Mattoso J. (dir.). História da vida privada em Portugal. 4 vols. Lisboa, Círculo de Leitores, 2010–2011.

Mattoso J. D. Afonso Henriques. Lisboa, Temas e Debates, 2007.

Mattoso J. Identificação de um país. Lisboa, Temas e Debates, 2015.

Medina J. (dir.). História de Portugal. 15 vols. Lisboa, Ediclube, 1993.

Medina J. O Presidente-Rei Sidónio Pais. Lisboa, Livros Horizonte, 2007.

Melo F.M. Epanáphoras políticas de vária história portuguesa (fac-símile da edição 1660). Lisboa, Imprensa Nacional — Casa da Moeda, 1977.

Melo J. Os Anos da guerra, 1961–1975: os portugueses em África — crónica, ficção e história. Lisboa, D. Quixote, 1988.

Mendonça M. (coord.) O Sebastianismo: política, doutrina e mito (sécs. XVI–XIX). Lisboa, Colibri e Academia Portuguesa de História, 2004.

Miranda J. As constituições portuguesas de 1822 ao texto actual da constituição. Lisboa, Livratia Petrony, 1984.

Monteiro J.G. Aljubarrota 1385 — a batalha real. Tribuna da História, 2007.

Mota F. T. Alves dos Reis — uma história portuguesa. Oficina do Livro, 2007.

Moura P. Otelo — o revolucionário. Alfragide: Dom Quixote, 2012.

Muñoz M. P. Viriato, A luta pela liberdade Ésquilo, 2003.

Norton de Matos, R.J.M. África nossa: O que queremos e o que não queremos nas nossas terras de África. Porto, Edições Marânus, 1953.

Oliveira A. Poder e oposição em Portugal no período Filipino (1580–1640), Lisboa, Difel, 1991.

Oliveira e Costa J.P. D. Manuel I. Lisboa, Temas e Debates, 2011.

Oliveira e Costa J.P., Oliveira P.A., Rodrigues J.D. História da expansão e do Império Português. Lisboa, Esfera dos Livros, 2014.

Oliveira Marques A.H. História de Portugal. 3 vols., Lisboa, Editorial Presença, 1997–98.

Oliveira Marques A.H. Nova história de Portugal (coord. em parceria com Joel Serrão). 12 vols., Lisboa, Editorial Presença, 1987–2004.

Oliveira Marques A.H. Antologia da historiografia portuguesa. 2 vols, Lisboa, Publicações Europa-América, 1974–1975.

Oliveira Marques A.H. Dicionário de maçonaria portuguesa. 2 vols., Lisboa, Editorial Delta, 1986.

Oliveira Marques A.H. A sociedade medieval portuguesa. Lisboa, Livraria Sá da Costa, 1987.

Oliveira Marques A.H. (coord.). Nova história da Expansão Portuguesa. 11 vols., Lisboa, Editorial Estampa, 1986–2006.

Oliveira Marques A.H. (dir.). História dos portugueses no Extremo Oriente. 6 vols., Lisboa, Fundação Oriente, 1988–2003.

Oliveira Marques A.H. História da maçonaria em Portugal. 3 vols., Lisboa, Editorial Presença, 1990–1997.

Oliveira Marques A.H. Guia da Primeira República Portuguesa. Lisboa, Editorial Estampa, 1997.

Oliveira da Silva Bonifácio M.F. História da Guerra Civil da Patuleia 1846–1847. Editorial Estampa. Lisboa, 1993.

Pacheco Pereira J. Álvaro Cunhal: uma biografia política. 4 vols. Lisboa: Temas e Debates, 1999–2015.

Pacheco Pereira J. As armas de papel. Publicações periódicas clandestinas e do exílio ligadas a movimentos radicais de esquerda cultural política (1963–1974). Lisboa, Temas e Debates, 2013.

Paço d’Arcos J. Memórias da minha vida e do meu tempo. Lisboa, Guimarães Editores, 2014.

Pereira B.F. Diplomacia de Salazar (1932–1949). Lisboa, Dom Quixote, 2012.

Pero-Sanz J.M. Santa Isabel: Reina de Portugal. Madrid, Palabra, 2011.

Pessoa F. Mensagem. Porto Editora, 2019.

Pessoa F. O caso mental português. Lisboa, Assírio & Alvim, 2020.

Pinheiro M. Sá Carneiro. Lisboa, Esfera dos Livros, 2010.

Pinheiro Chagas M.J. História de Portugal desde os tempos mais remotos até à actualidade. 8 vols. Lisboa, 1867–1869.

Pinto J.. Slavery in Portuguese India, 1510–1842, Himalaya Pub. House, 1992.

Proença M.C. D. Manuel II. Lisboa, Círculo de Leitores, 2006.

Quadros A. Poesia e filosofia do mito sebastianista. Vol. 1: O sebastianismo em Portugal e no Brasil. Vol. 2: Polémica, história e teoria do mito. Lisboa, Guimarães Editores, 1982–1983.

Ramos L.A.J. Porto e as origens do Liberalismo. Porto, 1980.

Ramos R. D. Carlos. Lisboa, Temas e Debates, 2008.

Ramos R., Gonçalo Monteiro N., Vasconcelos e Sousa B. História de Portugal. Lisboa, A Esfera dos Livros, 2015.

Ramos R., Corrêa da Silva I., Murilo de Carvalho J. A monarquia constitucional dos Braganças em Portugal e no Brasil (1822–1910). Dois países. Um sistema. Lisboa, Dom Quixote, 2018.

Ramos R. A Conspiração oligárquica. Lisboa, Cinco Um Zero, 2019.

Raposo H. Dona Luísa de Gusmão, Lisboa, 1947.

Rebelo da Silva L.A. História de Portugal nos seculos XVII e XVIII. 5 vols. Lisboa, 1860–1871.

Reis Torgal L. Ideologia política e teoria do Estado na Restauração. 2 vols. Coimbra, Biblioteca Geral da Universidade, 1981.

Relações entre Portugal e a Rússia Séculos XVIII a XX. Lisboa, Instituto Diplomatico / Ministerio de Negocios Estrangeiros / Instituto dos Arquivos Nacionais / Torre do Tombo, 1999.

Relações diplomáticas Luso-Russas: colectânea documental conjunta (1722–1815), vol. I. Lisboa, Ministério dos Negócios Estrangeiros / Instituto Diplomático, 2004.

Ribeiro de Meneses F. Salazar: A Political Biography. Enigma Books, 2009.

Rodrigues A., Borga C., Cardoso M. O Movimento dos capitães e o 25 Abril. Lisboa, Moraes Editores, 1974.

Rodrigues J.N., Devezas T. Pioneers of Globalisation. Why the Portuguese Surprised the World. Centro Atlântico, 2007.

Rodrigues L.N. Salazar-Kenedy — a crise de uma aliança. Lisboa, Casa das Letras, 2008.

Rodrigues L.N. Marechal Costa Gomes. Lisboa, A Esfera dos Livros, 2008.

Rodrigues L.N. Spínola. Lisboa, Esfera dos Livros, 2010.

Rómulo de Carvalho. Relações entre Portugal e a Rússia no século XVIII. Lisboa, Sá da Costa, 1979.

Sa Carneiro F. Textos. 7 vols. Lisboa, Aletheia Editores, 2010–2012.

Salazar A.O. Discursos e notas politicas. 6 vols. Coimbra, Coimbra Editora, 1935–1967.

Salazar A.O. Doctrine and Action: Internal and Foreign Policy of the New Portugal 1928–1939. Faber and Faber. London, 1939.

Salazar A.O. Ineditos e dispersos (1908–1929), org. de Manuel Braga da Cruz. Lisboa. 1997

Sanches A.N. R. Diário de campanha na guerra Russo-Turca (1735–1739) e outros textos. Penamacor, Câmara Municipal, 2000.

Saraiva A.J. Herculano e o Liberalismo em Portugal. Bertrand. Lisboa, 1977.

Saraiva A.J., Lopes O. História da literatura portuguesa. Porto Editora, 2017.

Saraiva A. J. The Marrano Factory: The Portuguese Inquisition and Its New Christians 1536–1765. Leiden, Brill, 2001.

Saraiva J.H. (dir.). História de Portugal. 6 vols. Publicações Alfa, 1984–1985.

Saraiva J.H. Ditos portugueses dignos de memória. Lisboa, Publicações Europa-América, 1997.

Saraiva J.H. (coord). História de Portugal e Dicionário de personalidades, 20 vols. Matosinhos, QuidNovi, 2004.

Saraiva de Carvalho O. O dia inicial: 25 de Abril hora a hora, Lisboa: Editora Objectiva, 2011.

Seabra Z. Foi assim. Lisboa, Alêtheia Editores, 2017.

Serrão J. Dicionário de história de Portugal. 6 vols., Porto, Figueirinhas, 2006.

Serrão J. Do Sebastianismo ao Socialismo em Portugal. Lisboa, Livros Horizonte, 1969.

Serrão J. Da “Regeneração” à República. Lisboa, Livros Horizonte, 1990.

Silva J. C. O fundador do «Estado Português da Índia», D. Francisco de Almeida. Lisboa, 1996.

Silva P. Dos Templários à Ordem de Cristo. Via Occidentalis, 2008.

Soares M. Le Portugal baillonné. Calmann-Lévy, 1972.

Soares M. Portugal: quelle révolution? Entretiens avec Dominique Pouchin. Paris, Calmann-Lévy, 1976.

Soares M. Intervenções. 10 vols. Lisboa, Imprensa Nacional Casa da Moeda, 1987–1996.

Soares M. Memória viva. Vila Nova de Famalicão, Quasi Edições, 2003.

Soares M., Cardoso F.H. O mundo em português — um diálogo. São Paulo, Paz e Terra, 2009.

Soares M. Um político assume-se: Ensaio autobiográfico político e ideológico. Lisboa: Circulo de Leitores, Temas e Debates, 2011.

Soares M. Cartas e intervenções políticas no exílio. Temas e Debates / Círculo de Leitores, 2014.

Sousa O.T. de. A vida de D. Pedro I. Rio de Janeiro, 1972.

Sousa Cabral B.M.T. A diplomacia norte-americana e as movimentações independentistas nos Açores em 1975. Instituto Histórico da Ilha Terceira, 2017.

Spinola A. Portugal e o futuro: Análise da conjuntura nacional, Lisboa, Arcadia, 1974.

Spinola A. País sem Rumo. Contributo para a História de uma Revolução. SCIRE, 1978

Testamento político ou Carta Escrita pelo grande D. Luiz da Cunha ao Senhor Rei D. José I antes do seu Governo. Lisboa, na Impressão Régia, 1820.

Textos históricos da Revolução. Organização e introdução de Orlando Neves. Lisboa, Diabril Editora, 1975.

Thompson E.A. Romans and Barbarians: The Decline of the Western Empire. Madison, University of Wisconsin Press, 1982.

Varela R. A história do PCP na Revolução dos cravos. Lisboa, Bertrand Editora, 2011.

Varela R. História do povo na Revolução Portuguesa — 1974–75. Lisboa, Bertrand Editora, 2014.

Varela R., Mateus J., Gaudêncio S. 25 de Abril — roteiro da Revolução. Lisboa, Parsifal PT, 2017.

Vasco Gonçalves. Discursos, conferências de imprensa, entrevistas. Organização e edição de Augusto Paulo da Gama, Porto, 1976.

Velho A. Roteiro da primeira viagem de Vasco da Gama. Lisboa, 1960.

Veríssimo Serrão J. História de Portugal. 18 vols. Lisboa, Editorial Verbo, 1979–2010.

Vernei L.A. Verdadeiro método de estudar, para ser útil à República e à Igreja: proporcionado ao estilo, e necessidade de Portugal. Lisboa, 1950.

Víctor de Sá. A Revolução de Setembro de 1836. Dom Quixote, Lisboa, 1969.

Vieira A. História do futuro. Lisboa, Temas e Debates, 2015.

Vieira A. A chave dos profetas. Lisboa, Temas e Debates, 2015.

Vieira A. Escritos sobre os judeus e a Inquisição. Lisboa, Temas e Debates, 2015.

Vieira A. Escritos sobre os Índios. Lisboa, Temas e Debates, 2016.

Vieira A. Cartas. 3 vols. Lisboa, Imprensa Nacional Casa da Moeda, 2009.

Vieira J. A governanta, D. Maria, companheira de Salazar, Esfera dos Livros, 2010.

Vieira J., Monico R. Nas bocas do mundo — O 25 de Abril e o PREC na imprensa internacional. Lisboa, Tinta da China, 2014.

Willemse D. Antonio Nunes Ribeiro Sanches — élève de Boerhaave — et son importance pour la Russie. Leiden. Brill. 1966.

Zurara G.E. Crónica da tomada de Ceuta. Academia das Ciências de Lisboa, 1915.

Zurara G.E.. Crónica de Guiné. Barcelos, Civilização Editora, 1973.

Zurara G.E. Crónica do conde D. Duarte de Meneses, Universidade Nova de Lisboa, 1978.

Zurara G.E. Crónica do conde D. Pedro de Meneses. Lisboa, Fundação Calouste Gulbenkian, 1997.

Иллюстрации

Дольмен Анта-де-Пендилье

Римский храм в Эворе

Анри, правитель графства Портукаленсе. Гравюра XIX в.

Гуальдинь Паиш. Гравюра XIX в.

Леонор Арагонская. Миниатюра XVI в.

Мавры. Миниатюра кон. XV в.

Титульный лист книги «Амадис Гальский». Г.Р. де Монтальво. 1533 г.

Карта царства пресвитера Иоанна. XVI в.

Монастырь ордена Иеронимитов

Статуи лузитанских воинов

Белемская дароносица Жила Винсенте. XVI в.

Карл Фальх. Портрет Фернанду I Прекрасного. 1656 г.

Альфонсу IV. Гравюра XVII в.

Памятник королю Динишу I. Коимбра.

Нуньо Гонсальвес. Портрет Педру, герцога Коимбрского, дяди Альфонсу V. 1470 г.

Фелициано де Альмейда. Портрет Мариаша де Албукерке. XVI в.

К. Брюллов. Смерть Инес де Кастро. 1834 г.

Нау Флор-ду-Мар. Гравюра XVI в.

Саркофаг Инес де Кастро. Монастырь Алькобаса. XIV в.

Неизвестный художник. Портрет Антау де Алмады, XVIII в.

П.-П. Рубенс. Портрет Альбрехта VII Австрийского. 1618 г.

Парусник Фернана Магеллана «Виктория». Современная реконструкция.

Конрад фон Грюнеберг. Венецианская галера. XVI в.

Диего Веласкес. Портрет Филиппа IV Испанского. 1656 г

Неизвестный художник. Портрет Алфонсу де Албукерке, второго вице-короля Португалии. XVI в.

Ф. Цукарро. Портрет Маргариты Савойской, последней вице-королевы Португалии. 1635 г.

Неизвестный художник. Фернан Магеллан. XVII в.

Антонио Мануэль де Фонсеко. Портрет Васко да Гамы. 1838 г.

Панорама Каликута. Атлас. 1572 г.

Грегорио Лопес. Поклонение волхвов. Фрагмент. Портрет Мануэла I. 1545 г.

Стиль мануэлину. Томар.

Дирк Ступ. Портрет Катарины Браганса, королевы Англии. 1661 г.

Рикардо Балака. Битва при Альмансе. 1862 г.

Неизвестный художник. Дворец Сан-Кристован в Рио-де-Жанейро. XIX в.

Неизвестный художник. Дворец Рибейра. XVIII в.

Мигель Мелендес. Портрет Филиппа V в охотничьем костюме. 1712 г.

Неизвестный художник. Портрет Карлоты Жоакины, инфанты Испанской. 1830-е гг.

Альберт Грегориус. Портрет Жуана VI. 1830-е гг.

Антониу Паррейрас. Освящение флага Пернамбуканской революции. 1817 г.

А. Томас Лоуренс. Портрет Артура Уэлсли, герцога Веллингтона. 1816 г.

А. Фелипото. Портрет генерала Жюно. XIX в.

Неизвестный художник. Солдаты Жюно в Португалии. XIX в.

Томас Лоуренс. Портрет Марии да Глории. 1829 г.

Джон Эндер, Портрет Мигела I, 1828 г.

Мария II в 1835 году

Х. Колумбану. Моузиньно да Сильвейра. XIX в.

А. Хоффман. Битва за мост Феррейра. 1835 г.

Алмейда Гарретт

Фонтеш Перейра де Мелу,1883 г.

Мост имени Луиша I

Розовая карта

Рафаэл Бордалу Пиньейру

Зе Повинью, Народ — после выборов. Бордалу Пиньейру

Акварель Карлуша I

Жоау Франку

Карлуш 1 с супругой и сыном

Восставшие с флагом карбонариев, 1910 г.

Восставшие празднуют победу революции, 1910 г.

Генерал Гомеш да Кошта (справа)

Выставка Португальского мира

«Революция гвоздик»

Новый район ко Всемирной выставке

Новый район ко Всемирной выставке

Примечания

Лузитаны — древнее племя индоевропейского происхождения. Их предки предположительно пришли на Пиренейский полуостров из современной Швейцарии.

Дольмены — древние погребальные и культовые сооружения, сложенные из больших камней. В Португалии называются анта.

Финикийцы — древний народ, населявший территорию современного Ливана, активно занимавшийся торговлей.

Карфагеняне — жители основанного финикийцами государства Карфаген, расположенного на территории современного Туниса.

Rodríguez Ramos J. Introducció a l’estudi de les inscripcions ibèriques. Revista de la Fundació Privada Catalana per l’Arqueologia ibèrica, 1, 2005.

Аппиан Александрийский. Римская история. М.: АСТ, Ладомир. 2002, 63–72.

Дион Кассий. Римская история, кн. XXXVII.

Аланы — ираноязычные кочевые племена скифо-сарматского происхождения, вторгшиеся в Западную Европу из Приазовья и Предкавказья. Свевы и вандалы — германские союзы племен. Гунны — кочевой народ, пришедший из Азии.

Вестготы — древнегерманское племя. Составляло западную ветвь готского племенного союза, распавшегося к середине III века на вестготов и остготов (восточные готы).

Пискорский В.К. История Испании и Португалии от падения Римской империи до начала XX века. М.: Ленанд, 2019, c. 9–27.

Берберы — жители Северной Африки, говорящие на берберо-ливийских языках и принявшие в VII веке ислам. Название происходит от латинского barbari, то есть варвары, чужеземцы.

Мавры — исповедовавшие ислам берберы и африканские племена Северной Африки, а также арабы, завоевавшие Пиренейский полуостров. В дальнейшем мавром стали называть любого темнокожего человека.

Livermore H.V. A History of Portugal. Cambridge University Press. 1947, pp. 28–32.

Machado J.P. Influência arábica no vocabulário português. Ed. Alvaro Pinto, 1958–1961.

Saraiva J.H. História concisa de Portugal. Europa-America. 1984, pp. 38–41.

Варьяш О.И., Черных А.П. Португалия: дороги истории. М.: Наука, 1990, с. 10–12.

Варьяш О.И., Черных А.П. Португалия: дороги истории. М.: Наука, 1990, с. 13

Saraiva J.H. História concisa de Portugal. Europa-America. 1984, pp. 55–58.

Легат — представитель Папы Римского в какой-либо стране, назначаемый лично высшим иерархом Католической церкви с конкретным поручением на срок, необходимый для его выполнения.

Булла — важное послание или распоряжение, изданное Римским Папой, скреплявшееся свинцовой или золотой печатью.

Гостия — маленький круглый пшеничный пресный хлебец, употребляемый в католической церкви при причащении, аналог православной просвиры.

Livermore H.V. A History of Portugal. Cambridge University Press. 1947, pp. 72–81

Garcia Fitz F. Las Navas de Tolosa, Editorial Ariel, 2008.

Silva P. Dos Templários à Ordem de Cristo. Via Occidentalis, 2008.

Варьяш О.И., Черных А.П. Португалия: дороги истории. М.: Наука, 1990, с. 36–37

Форал — грамота, устанавливавшая обязанности и привилегии жителей населенного пункта или района. Право выдавать форалы имел король, а также высшая знать и духовенство, монашеские и духовно-рыцарские ордена.

Цистерианцы — католический монашеский орден, который в XI веке отпочковался от старейшего Ордена Святого Бенедикта.

Советы (Conselhos) — селения, обладавшие определенной административной автономией и имевшие собственные органы управления — магистраты, которые избирались жителями.

Пискорский В.К. История Испании и Португалии от падения Римской империи до начала XX века. М.: Ленанд, 2019, с. 102.

Antunes J. A Invulgar cultura literária de Frei António de Lisboa. In: Estudos em homenagem ao Professor Doutor José Marques, vol. 2. Faculdade de Letras da Universidade de Coimbra, 2006, p. 387.

Пискорский В.К. История Испании и Португалии от падения Римской империи до начала XX века. М.: Ленанд, 2019, с. 97–99.

Saraiva J.H. História concisa de Portugal. Europa-America. 1984, p. 83.

Интердикт — временное лишение права совершать богослужения и отправлять другие религиозные обряды, чтобы принудить к подчинению папской власти.

Конкордат — договор Ватикана с какой-либо страной, определяющий в этой стране отношения между государственной властью и католической церковью.

Pero-Sanz J.M. Santa Isabel: Reina de Portugal. Madtid. Palabra, 2011, pp. 61–62

Великая схизма — раскол в католической церкви, продолжавшийся с 1378 по 1449 год. Острая фаза схизмы, в ходе которой количество пап доходило до трех, длилась до 1417 года.

Вольф Е.М. Формирование романских литературных языков. Португальский язык. М.: Наука, 1983, с. 6–9.

Saraiva A.J., Lopes O. História da literatura portuguesa. Porto Editora, 1985, pp. 48.

A batalha do Salado In: A memória da nação. Lisboa, Sá da Costa, 1991, pp. 505–514.

Saraiva J.H. História concisa de Portugal. Europa-America. 1984, pp. 90–93.

Каптерева Т.П. Искусство Португалии. М.: Изобразительное искусство, 1990, с. 67–72.

Lopes F. Cronica de D. Joao I. Barcelos, 1994, p. 53.

Варьяш О.И., Черных А.П. Португалия: дороги истории. М.: Наука, 1990, с. 68–69.

Barbosa P.G., Gouveia A.P. Batalha de Trancoso. Fundação Batalha de Aljubarrota/Babel, 2013, pp. 44–67.

Monteiro J.G. Aljubarrota 1385 — a batalha real. Tribuna da História, 2007, pp. 82–95.

Livermore H.V. A History of Portugal. Cambridge University Press. 1947, p. 179.

Saraiva A.J., Lopes O. Historia da Literatura Portuguesa. Porto Editora, 1985, p. 113.

Майорат — система наследования, при которой недвижимое имущество безраздельно целиком переходит к старшему сыну.

Baquero Moreno H. A Batalha de Alfarrobeira. Antecedentes e significado histórico. 2 Vols. Coimbra: Imprensa da Universidade, 1979, p. 174.

Alves Dias J.J. Introdução in Ordenações Manuelinas: liv. I a V: reprodução em fac-símile da edição de Valentim Fernandes. Lisboa, 1512–1513. Lisboa: Centro de Estudos Históricos da Universidade Nova de Lisboa, 2002.

Gunn G.C. Overcoming Ptolemys. Lexington Books, 2018, p. 63.

Каравелла — небольшой маневренный парусник, пригодный как для прибрежных, так и для морских плаваний. Португальские каравеллы имели одну или две мачты с латинскими (треугольными) парусами, водоизмещение порядка 50 тонн и экипаж в 20 человек. Со временем появилась каравелла-редонда с менее продолговатым, более прочным округлым корпусом, приспособленным для плавания в условиях сильных ветров и штормов. На фок-мачте у нее были прямые паруса, на остальных двух — латинские. Водоизмещение доходило до 200 тонн. Кроме того, строились еще более крупные четырехмачтовые каравеллы-армады, оснащенные десятками пушек и предназначенные для ведения боевых действий.

Каррака (нау) — большое трехмачтовое судно с прямыми парусами, предназначенное для плавания в открытом океане. Использовалось как в торговых, так и в военных целях. Появилось в XV веке в Португалии, а затем распространилось по всей Европе. Водоизмещение поначалу составляло 100–200 тонн. В дальнейшем оно могло доходить до тысячи тонн и больше, а количество людей на борту превышать полторы тысячи. В XVI веке каррака эволюционировала в галеон, который постепенно ее вытеснил.

Боксер Ч. Португальская империя и ее владения в XV–XVI веках. М.: Центрполиграф, 2019, с. 27

Капитания — административная территориальная единица в колониях, создаваемая для освоения и управления определенным районом.

Фактория — торговый поселок или контора иностранных купцов в колониальных и зависимых странах.

Hayes D. Reflections on Slavery. In: Curran, Charles E. Change in Official Catholic Moral Teaching, 1998, p. 67.

Боксер Ч. Португальская империя и ее владения в XV–XVI веках. М.: Центрполиграф, 2019, с. 31–32.

Flórez C. Abraham ben Samuel Zacut. In: The Biographical Encyclopedia of Astronomers. Springer, 2007, pp. 1255–1256.

Esmeraldo de Situ Orbis, p. 196.

Хазанов А.М. Тайна Васко да Гамы. М.: Крафт+, 2010, с. 39.

Антонова К.А., Бонгард-Левин Г.М., Котовский Г.П. История Индии. М.: 1979, с. 201.

Velho A. Roteiro da primeira viagem de Vasco da Gama. Lisboa, 1960, pp. 63–64.

Velho A. Roteiro da primeira viagem de Vasco da Gama. Lisboa, 1960, p. 85.

Дон — титул, который в Португалии имели право носить только владетельные особы, то есть монархи и их сыновья. Дворяне могли получить этот титул за выдающиеся заслуги исключительно по решению короля. Слово происходит от латинского dominus или еврейского адон, означающих «господин, хозяин».

Silva J. C. O fundador do «Estado Português da Índia», D. Francisco de Almeida. Lisboa, 1996.

Rodrigues J.N., Devezas T. Pioneers of Globalisation. Why the Portuguese Surprised the World. Centro Atlântico, 2007, pp. 260–261.

Мамлюки (мамелюки) — военное сословие в средневековом Египте, состоявшее из юношей-рабов тюркского и кавказского (черкесы, абхазы, армяне, грузины и др.) происхождения. В XIII веке мамлюки захватили власть и правили до начала XVI века. В период расцвета территория Мамлюкского султаната включала Египет, Сирию, Ливан, Иорданию, Израиль, часть Ливии и Аравийского полуострова.

Герберштейн C. Записки о московитских делах. Павел Иовий Новокомский. Книга о московитском посольстве. СПб: 1908.

Lach D.F., Van Kley E.J. Asia in the making of Europe, University of Chicago Press, 1994, pp. 520–521.

Pinto J.. Slavery in Portuguese India, 1510–1842, Himalaya Pub. House, 1992, p. 18.; Boxer C. R. Fidalgos in the Far East. 1550–1770. Oxford U.P., 1968, p. 225.

Кроули Р. Завоеватели. Как португальцы построили первую мировую империю. М.: Центрполиграф, 2017, с. 334.

Diffie B.W., Shafer B.C., Winius G.D.. Foundations of the Portuguese Empire. 1415–1580. University of Minnesota Press, 1977, p. 412.

Esmeraldo de situ orbis, London, 1937, p. 12.

Kurlansky, Mark. The Basque History of the World. New York, Walker & Company, 1999, p. 63.

Elton G.R. The New Cambridge Modern History. Vol. 2 Reformation, 1520–1559, Cambridge University Press, 1990, p. 632.

Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. М.: Эксмо, 2007, с. 593.

Кроули Р. Завоеватели. Как португальцы построили первую мировую империю. М.: Центрполиграф, 2017, с. 14.

História do Brasil. T. 1. Rio de Janeiro, 1965, p. 114.

Oliveira Marques A. H. História de Portugal. T. 1. Lisboa, 1976, p. 92.

Боксер Ч. Португальская империя в XV–XIX веках. М.: Ценрполиграф, 2019, с. 65.

ibid., с. 14.

Damião de Góis. De Rebus Lusitanorum in Opusculos Historicos. Porto, 1945, pp. 85–88.

Вольпе М.Л. Евреи. М.: Исолог, 2017, с. 316.

Инквизиция — судебный институт Римско-католической церкви, занимавшийся выявлением и искоренением ересей, расследованием деяний, которые с католической точки зрения считались преступлениями против веры и нравственности, а также книжной цензурой.

Almeida F. História da Igreja em Portugal, vol. IV, Oporto, 1923, Appendix IX, esp. p. 442.; Lea, Henry Charles. A History of the Inquisition of Spain p. 310; Saraiva A. J. The Marrano Factory: The Portuguese Inquisition and Its New Christians 1536–1765. Leiden, Brill, 2001, p. 102.

Реформация — религиозное и общественно-политическое движение в Западной и Центральной Европе XVI — начала XVII веков, направленное на реформирование Католической церкви, которое привело к появлению новых конфессиональных церковных образований: лютеранства, кальвинизма и др.

Rebelo da Silva. Historia de Portugal nos seculos XVII e XVIII. T.1. Lisboa, 1971, p. 132.

Peters R. Endless War: Middle-Eastern Islam Vs Western Civilization. Stackpole Books, 2011, p. 25.

Хазанов А.М. Португалия и мусульманский мир (XV–XVI вв.). М.: РАУ-Университет, 2003, с. 263–319.

Oliveira Marques A.H. Historia de Portugal. T.1. Lisboa, 1976, p. 422.

Público. 11 de Abril de 2007.

Van Den Besselaar J. O Sebastianismo — História Sumária. Lisboa: Instituto de Cultura e Língua Portuguesa, 1987, p. 37.

Fortunato de Almeida. História de Portugal. Coimbra, Imprensa da Universidade, 1926, T. IV, p. 23–24

Anderson J.M. The History of Portugal, Greenwood, 2000, p. 103.

Sugden, John. Sir Francis Drake. Penguin Books, 2004, p. 186.

Ignácio da Costa Quintella. Annaes da Marinha Portuguesa. T. 1. Lisboa, 1839, p. 113.

Mattoso F.G., Henriques A. História de Portugal, Livraria Didáctica, 1960. P. 138.

Dios S. El Consejo Real de Castilla (1385–1522), Madrid, Centro de Estudios Constitucionales, 1982.

Корсары (каперы, приватиры) — пираты на службе государства, имеющие право атаковать вражеские корабли, не опасаясь преследования со стороны властей своей страны. Часть добычи корсаров шла в казну.

Боксер Ч. Португальская империя и ее владения в XV–XIX веках. М.: Центрполиграф, 2019, с. 134.

Boxer, C.R. Salvador de Sá e a luta pelo Brasil e Angola — 1602–1686. São Paulo. Nacional/Edusp, 1973.

Sousa de Macedo A. Flores de España Excelências de Portugal. Lisboa, 1631.

Vieira A. História do futuro. Lisboa, 2015.

Monarchia Lusytana, 1597–1632. Parte III, Livro X, cap. II.

Oliveira F. História de Portugal. Lisboa, 2000. P. 354.

Enciclopedia Larousse. T. 6. Círculo de Leitores. Temas e Debates. 2007, p. 2021.

Oliveira A. Poder e oposição em Portugal no período Filipino (1580–1640), Lisboa, Difel, 1991, p. 37.

Варьяш О.И., Черных А.П. Португалия: дороги истории. М.: Наука. 1990, с. 110.

Melo F.M. Epanaphoras políticas de varia história portuguesa. Lisboa. 1977, p. 567.

D’Oliveira França E. Portugal na Época da Restauração. São Paulo, 1997, p. 250.

Raposo H. Dona Luísa de Gusmão, Lisboa, 1947, p. 157.

Viegas P. Manifesto de Portugal. Papeis da Restauração. Porto, 1968. Vol. 1.

Reis Torgal L. Ideologia Política e Teoria do Estado na Restauração, 2 vols., Coimbra, Biblioteca Geral da Universidade, 1981.

Serrão J. V., História de Portugal, Editorial Verbo, Lisboa, 1991, vol. V, p. 47.

Carvalho J.B. Rumo de Portugal, a Europa ou o Atlântico? Lisboa, Horizonte, 1974, p. 73.

Duarte A. P. D. Linhas de Elvas: prova de força. Lisboa: Tribuna. 2010, p. 94.

Hardacre P. The English Contingent in Portugal, 1662–1668, Journal of the Society for Army Historical Research, 1960, vol. 38, pp. 112–125.

Collecção dos tratados, convenções, contratos e actos públicos: celebrados entre a Coroa de Portugal e as mais potências desde 1640 até ao presente compilados, coordinados e annotados por Jose Pereita Borges de Castro. Lisboa. Imprenca Nacional. 1856. T. 1, p. 357.

Almeida M. L., Baião A. Causa de nulidade de matrimónio entre a rainha D. Maria Francisca Isabel de Saboya e o rei D. Afonso VI. Coimbra. Imp. da Universidade, 1925, p. 41.

Пискорский В.К. История Испании и Португалии от падения Римской империи до начала XX века. М.: Ленанд, 2019, с. 151.

Меркантилизм — модная в XVII веке экономическая доктрина, провозглашавшая главными целями развитие отечественной промышленности и защиту торговли. Основным средством их достижения был государственный протекционизм, выражавшийся в установлении высоких импортных пошлин, выдаче субсидий национальным производителям, поощрении притока в страну капитала, возведении препятствий на пути его оттока и т. д.

Liv. 5 das Leis da Torre do Tombo, fol. 140 ver. Liv. 5 do Desembargo do Paço fol. 271

Serrão V. História de Portugal, vol. V. Lisboa, Verbo, 1991, p. 229.

Leite da Costa A. História de Portugal, Dom Quixote. 2019, p. 163

Francis A.D. John Methuen and the Anglo-Portuguese Treaties of 1703. The Historical Journal, Cambridge, vol. 3, No. 2, 1960, pp. 103–124.

Clive P. The Consolidated Treaty Series. Dobbs Ferry, New York, 1969, vol. 24, pp. 375–407.

Borges J.V. Conquista de Madrid, 1706. Lisboa. Tribuna. Coleccao Batalhas de Portugal. 2003, pp. 8–13.

Dadson T., Elliott J. The Road to Utrecht in Britain, Spain and the Treaty of Utrecht 1713–2013. Routledge, 2014, p. 164.

Bessone S. The National Coach Museum — Lisbon. Instituto Português de Museus, 1993, p. 73.

Almeida F. História da Igreja em Portugal. Vol. III, parte 2, p. 92–103.

Bessone S. The National Coach Museum — Lisbon. Instituto Português de Museus, 1993, pp. 78–89.

Сертаны — внутренние районы Бразилии, в основном, представляющие собой степи со скудной растительностью.

Furtado C. Formação econômica do Brasil. Sao Paolo. 1959, p. 93

Каптерева Т.П. Искусство Португалии. Художественная литература, М.: 1990, с. 261.

Schubert J. Lisbonne. Lisboa. 1982, p. 185.

Сарамаго Ж. Воспоминания о монастыре. Радуга. М. 1985, с. 212.

Testamento político ou Carta Escrita pelo grande D. Luiz da Cunha ao Senhor Rei D. José I antes do seu Governo. Lisboa, Na Impressão Régia, 1820.

Azevedo J. L. O marquês de Pombal e a sua epoca. BiblioLife, 2009, p. 57.

Gunn A.M. Encyclopedia of Disasters. Westport. Greenwood Publishing Group, 2008, P. 76.

Lousada М. А., Henriques E.B. Viver nos escombros: Lisboa durante a reconstrução. O terramoto de 1755. Impactos Históricos. Livros Horizonte. 2007, p. 183.

Collecção da Legislação Portugueza — Legislação de 1750 a 1762, pp. 713

Нортон Ж. Последний из рода Тавора. М.: Минувшее, 2012, с. 29.

Морошкин М. Я. Иезуиты в России, с царствования Екатерины II-й и до нашего времени (в 2-х ч.). СПб: 1870.

Falcon F. J. C. A Época Pombalina. São Paulo. Editora Ática. 1993, p. 422.

Queiros Porto C. H. História Moderna. Editora Unimontes. 2011, p. 21.

Tratado de amizade, navegação, e comercio entre as muito altas e muito poderosas Senhoras Dona Maria I rainha de Portugal, e Catarina II inperatriz de todas as Russias, assinado em Petersburgo pelos pleniponciarios de huma, e outra corte em 9–20 de Dezembro MDCCLXXXVII. Lisboa. Regia Officina Typografica, 1789, vol. I, p. 69.

Willemse D. Antonio Nunes Ribeiro Sanches — élève de Boerhaave — et son importance pour la Russie. Leiden. Brill. 1966, PP. 32–39.

О парных российских банях. Сочинение господина Саншеса, бывшего при дворе Ее Императорского Величества славного медика; переведено со французского рукописания. Спб.: 1779, с. I.

Энциклопедисты — авторы «Энциклопедии, или Толкового словаря наук, искусств и ремесел», в число которых входили Дени Дидро, д’Аламбер, Вольтер, Жан-Жак Руссо. При неоднородности взглядов, общим для них было противодействие влиянию церкви в науке и культуре, борьба за рациональное мировоззрение, приближающее «царство разума». Сыграли видную роль в идейной подготовке Великой французской революции.

Lemos M. Ribeiro Sanches — a sua vida e a sua obra. Porto. 1911, pp. 291–310.

Saraiva A. J. História ilustrada das grandes literaturas. Lisboa, 1966, p. 115.

Vernei L.A. Verdadeiro método de estudar, para ser útil à República e à Igreja: proporcionado ao estilo, e necessidade de Portugal. Lisboa, 1950. vol. III, pp. 16–18.

Sérgio A. Ensaios. Lisboa, 1957, vol. II, p. 66.

Grainha M.B. A Maçonaria em Portugal sob o governo de Pombal. In: História de Franco-Maçonaria em Portugal: 1733–1912. Lisboa. Ed. Vega, 1976, pp. 63–73.

Público. 13 de Maio de 1999.

Русская старина, № 4. 1906, с. 220.

Franco Nogueira A. Juízo final. Porto, Livraria Civilizaçãoo, 1992, p. 94.

Панафидин П. И. Письма морского офицера. Пг.: 1916, с. 75.

Броневский В. Записки морского офицера в продолжении кампании на Средиземном море под начальством вице-адмирала Дмитрия Николаевича Сенявина от 1806 по 1810 г., ч. IV. СПб., 1837, с. 313.

Нортон Ж. Последний из рода Тавора. М.: Минувшее, 2012, с. 338.

Комиссаров Б.Н. Петербург — Рио-де-Жанейро. Становление отношений 1808–1828. Издательство Ленинградского университета, 1987, с. 53.

Fletcher I. The Lines of Torres Vedras 1809–11. Osprey Publishing, 2003, p. 16.

Glover M. The Peninsular War 1807–1814: A Concise Military History. UK: David and Charles, 1974, p. 10.

Либерализм — философское и общественно-политическое течение, провозглашающее высшей ценностью права и свободу отдельной человеческой личности, выступающее за освобождение ее от ограничений, налагаемых государством, религией, традицией и т. д. Название происходит от латинского слова liberalis, что значит «свободный». Сторонники либерализма в экономике ратуют за неприкосновенность частной собственности, свободу предпринимательства и торговли, а в политике — за ограничение твердыми конституционными рамками влияния на общество государства и связанных с ним институтов.

Figueiredo J.G. Dicionário de Maçonaria. Editora Pensamento. Sao Paolo. 1970, p. 356.

Brandão R. Vida e Morte de Gomes Freire de Andrade. Lisboa, Alfa, 1990.

Maçonaria, Igreja e Liberalismo. Sob coordenação de Lazaro P.A. Actas da Semana de Estudos da Faculdade de Teologia — Porto — 1–4 de Fevereiro 1994. P. 25.

Комиссаров Б.Н. Петербург — Рио-де-Жанейро. Становление отношений 1808–1828. Издательство Ленинградского университета, 1987, с. 148.

Комиссаров Б.Н. Петербург — Рио-де-Жанейро. Становление отношений 1808–1828. Издательство Ленинградского университета, 1987, с. 152.

Gracio R. Ensino primário e analfabetismo. In: Dicionário de História de Portugal. Lisboa, vol. II, 1971, p. 51.

Sousa O.T. de. A vida de D. Pedro I. Rio de Janeiro, 1972, p. 31.

Ramos L.A.J. Porto e as origens do Liberalismo. Porto, 1980, p. 117.

Marques T.M. Uma carta inédita de Dona Carlota Joaquina. In: Navegações, janeiro/junho 2009, pp. 53–56.

O Padre amaro ou Sovéla, politica, historica e literaria. Periodico mensal. Londres, 1823, p. 248.

Enciclopedia Larousse. Temas e Debates. Lisboa, 2007. vol. 1, p. 29.

Lousada M.A., Melo Ferreira M.F. D. Miguel, Lisboa, Círculo de Leitores, 2006, p. 65.

O Publico. 2 de Junho de 2000.

Левин С.С. Орден святого апостола Андрея Первозванного (1699–1917). Орден святой великомученицы Екатерины (1714–1917): Списки кавалеров и кавалерственных дам. М.: 2003.

Miranda J. As Constituicoes portugueses. De 1822 ao texto actual de Constituicao. Livratia Petrony. Lisboa, 1984, pp. 93–131.

Macaulay N. Dom Pedro: The Struggle for Liberty in Brazil and Portugal, 1798–1834. Durham. Duke University Press. 1986, p. 129–130.

Saraiva A.J. Herculano e o Liberalismo em Portugal. Bertrand. Lisboa, 1977, pp. 102–103.

Oliveira Daun J.S. Quadro historico-politico dos acontecimentos mais memoraveis da historia de Portugal: desde a invazão dos Francezes no anno de 1807 athé Á exaltação de Sua Magestade Fidelissima o Senhor D. Miguel I ao throno dos seus augustos predecessores, Lisboa, 1829, p. 49.

Diário de Notícias. 16 de Maio de 2013.

Almanaque do Exército referido ao 1.º período de Julho de 1855, Lisboa, Imprensa Nacional.

Costa S.C. As quatro coroas de D. Pedro I. Rio de Janeiro: Paz e Terra, 1995.

Relatório do Ministro da Guerra 1828–34, Lisboa, Imprensa nacional, 1834, p. 4.

Estudos em homenagem de Luis António de Oliveira Ramos. Faculdade de Letras da Univercidade do Porto, p. 501.

Os irmaos Passos: da politica ao poder local. Fundacao Passos Canavarro e autores. 2018.

Víctor de Sá. A Revolução de Setembro de 1836. Dom Quixote, Lisboa, 1969. p. 124.

Ribeiro M. M. T. A restauração da Carta Constitucional: cabralismo e anticabralismo, in História de Portugal, V volume, Lisboa, Círculo de Leitores, 1993, pp. 107–119.

Costa Cabral. Apontamentos historicos. Typographia de Silva, Lisboa, 1844. pp. 124–160.

Oliveira da Silva Bonifácio M.F. História da Guerra Civil da Patuleia 1846–1847. Editorial Estampa. Lisboa, 1993.

O Espectro. 3 de Julho de 1847.

Amaral L. Rica vida. Don Quixote. Lisboa, 2014, p.163.

Трактат о торговле и мореплавании между Его Величеством Императором Всероссийским и Ее Величеством Королевою Португальскою, заключенный в Лиссабоне 16 февраля 1851. Гельсингфорс, тип. насл. вдовы Симелиус, 1851.

Guimarães da Cunha С. A «Janeirinha» e o Partido Reformista. Da Revolução de Janeiro de 1868 ao Pacto da Granja. Edições Colibri. Lisboa, 2003.

Saraiva A.J. A cultura em Portugal: teoria e história, vol I, Lisboa, Livraria Bertrand, 1996, p. 84.

Portugal como problema, vol. III. Fundacao Luso-Americana, Lisboa, 2006. p.203.

Boletim e Annaes do Conselho Ultramarino. Num. 3, Abril 1854, p.23.

Paquette G. Imperial Portugal in the Age of Atlantic Revolutions. Cambridge University Press, 2013, p. 345.

Токарев А.А. Неосуществленный замысел Португалии: в кн. Португалистика в СССР и России. М.: Весь мир, 2014, с. 147.

Ленин В.И. Полное собрание сочинений, т. 27. М., с. 384.

Quental A. Prosas sócio-políticas. publicadas e apresentadas por Joel Serrão. Lisboa: Imprensa Nacional-Casa da Moeda, 1982.

Oliveira Marques A.H. Portugal — Nova História de Portugal, Vol. XI, Lisboa, Editorial Presença, 1991, p. 372.

Ленин В.И. Полное собрание сочинений, т. 16. М.: Издательство политической литературы, 1973. с. 441.

-otnosenij

Proença M.C. D. Manuel II. Lisboa, Círculo de Leitores, 2006, pp. 99–100.

Chaves Fidalgo A., Ramos Brandão P. A Maçonaria e a implantação da República. Lisboa, Casa das Letras, 2010.

Revista Catolica, 29 outubro 1910, № 86, p.701.; Rodrigo Costa, Brado de justica, 1912, p. 90

Brito Mouro M.L. A “Guerra religiosa” na I Republica, Univercidade Catolica Portuguesa, 2010, p. 55

Diario do Governo, 21 de abril 1911.

Alves de Fraga L. Do Intervencionisvo ao Sidonismo. Imprensa da Universidade de Coimbra, 2010, p. 247.

Зайончковский А.М. Первая мировая война. Спб.: Полигон, 2002, гл. 16.; Vasco de Carvalho. A 2-a Divisão portuguesa na Batalha do Lys. Lusitania Editora. 1924.

Arrifes M.F. A Primeira Guerra Mundial na África portuguesa: Angola e Moçambique (1914–1918), Edições Cosmos, 2004, p. 167.

Pessoa F. À memoria do Presidente-Rei Sidónio Pais. Nova Atica, Lisboa, 2013.

Malheiro da Silva A. Sidónio e Sidonismo. 2 Vols. Imprensa da Universidade de Coimbra, 2006.

Medina J. O Presidente-Rei Sidónio Pais. Lisboa, Livros Horizonte, 2007.

Dias Santos M. A Contra-Revolução na I República. Imprensa da Universidade de Coimbra, 2010, p. 420.

Neves M. Missão em Moscovo. Lisboa, Inquérito. 1986, pp. 15–25.

Valerio N. Desvalorizações monetárias na história de Portugal. Academia das Ciências de Lisboa. 2017.

Mota F. T. Alves dos Reis — uma história portuguesa. Oficina do Livro, 2007.

Castro Leal E. Nação e nacionalismos: a Cruzada Nacional D. Nuno Alvares Pereira e as origens do Estado Novo (1918–1938). Editora Cosmos, Lisboa, 1999, p. 38.

Teixeira de Pascoais. A Saudade e o Saudosismo. Assirio e Alvim, Lisboa, 1988, p.25.

Francisco Costa. Cárcere invisível. Lisboa, Verbo, 1972, p. 162.

Castro Leal E. Nação e nacionalismos: a Cruzada Nacional D. Nuno Alvares Pereira e as origens do Estado Novo (1918–1938). Lisboa, Editora Cosmos, Lisboa, 1999.

Antunes M. Repensar Portugal. Lisboa, Multinova, 1974, p. 19.

Mattoso J. História de Portugal, vol. VII — O Estado Novo. Lisboa, Editorial Estampa, 1998.

António Luís Pinto da Costa A.L. A primeira frente de oposição à Ditadura Portuguesa: A Liga de Defesa da República ou Liga de Paris, Revista da Faculdade de Ciências Sociais e Humanas da Universidade Nova de Lisboa, n.º 5 (1990–1991), pp. 247–276.

Campinos J. A Ditadura Militar. 1926–1933. Lisboa, Dom Quixote, 1975.

Ribeiro de Meneses F. Salazar: A Political Biography. Enigma Books, 2009, p. 4.

Freire Costa L., Lains P., Munch Miranda S. An Economic History of Portugal 1143–2010. Cambridge University Press. 2016. pp. 298–302.

Telo A.J. A obra financeira de Salazar: a “ditadura financeira” como caminho para unidade politica (1928–1932). Analise Social, 1994, p. 779–800.

Корпоративное государство — форма правления, при которой государство рассматривается как большая корпорация, обслуживающая все общество, всю нацию. Предусматривает госрегулирование частных и общественных организаций. Корпоративная система призвана создать механизмы общественной солидарности и преодолеть классовые противоречия в условиях рыночной экономики. Вместо класса вводится понятие «корпорация» (от латинского corpus — тело, то есть нечто единое и неделимое, хотя и состоящее из разных частей). В широком смысле такая корпорация означает не крупную компанию или акционерное общество, а объединение людей по профессиональному признаку. В практическом — совокупность представителей всех сотрудников частных предприятий определенного сектора экономики (как работников, так и собственников) для координации действий в этом секторе и разрешения конфликтов. Теория корпоративизма или солидаризма была выдвинута в конце XIX века иерархами Римско-католической церкви как альтернатива классовой борьбе. Она привела к образованию католических профсоюзов и христианско-демократических партий. В первой половине XX века корпоративистские эксперименты проводились авторитарными режимами в Италии, Испании, Португалии, Бразилии и других странах.

Martins Afonso A. Princípios fundamentais de organização política e administrativa da nação. Papelaria Fernandes, Lisboa, 1959.

Serrao J. V. História de Portugal. Lisboa: Editorial Verbo, 2000, vol. XIV, p. 104.

Капланов Р.М. Португалия после Второй мировой войны. М.: Наука, 1992, с. 50.

Christopher O. Franco’s International Brigades: Foreign Volunteers and Fascist Dictators in the Spanish Civil War, Reportage Press, 2008, p. 79.

Madeira J. 1937 — O Atentado a Salazar, Lisboa, Esfera dos Livros, 2013.

New York Times, August 3, 1964, p. 25.

Oliveira Marques A.H. Dicionário de Maçonaria Portuguesa. Lisboa, Editorial Delta, 1986, vol I, col. 272–273.

Concordata com a Santa Sé e o estatuto missionário. Ministério das Colónias, Lisboa, Sociedade Astória, 1941. -st_19400507_missioni-santa-sede-portogallo_po.html

Memórias da Irmã Lúcia. 13.ª ed. Fátima: Secretariado dos Pastorinhos, 2007.№ Bennett J,S. When the Sun Danced: Myth, Miracles, and Modernity in Early Twentieth Century. University of Virginia Press, 2012.; De Marchi J. The Immaculate Heart. New York, Farrar, Straus and Young, 1952.; Ameal J., Reis-Santos L. Fatima — Altar do Mundo. Porto. Ocidental Editora, 3 vol., 1953–1955.

Salazar A.O. Discursos e notas politicas. Coimbra Editora. Vol. V, p. 419.

Salazar A.O. Discursos e notas politicas. Coimbra Editora. Vol. IIII, p. 361.

Salazar A.O. Discursos e notas politicas. Vol. V, p. 495.

Фесуненко И. Португалия до апреля. М.: Молодая гвардия, 1982, с. 29.

Lucena M. A evolução do sistema corporativo português, 2 vol., Lisboa, Perspectivas e Realidades, 1976.; Graham L., Makler H. Contemporary Portugal: The Revolution and Its Antecedents, Austin, University of Texas, 1979.

Salazar A.O. Doctrine and Action: Internal and Foreign Policy of the New Portugal 1928–1939. Faber and Faber. London, 1939, p. 231.

Salazar A.O. Discursos e notas politicas. Vol. II. Coimbra Editora, pp. 130–135.

Salazar A.O. Inéditos e dispersos (1908–1929), org. de Manuel Braga da Cruz. Lisboa. 1997, p. 229.

Barros J.L. Exposição do Mundo Português, in Brito J.M. e Rosas F. Dicionário de História do Estado Novo, Lisboa, Círculo de Leitores, 1996, vol. I, pp. 325–327.

Teixeira da Mota C. O caso de Timor na II Guerra Mundial. Instituto Diplomático, 1997, pp. 27–42.

Hoare S.G.J. Ambassador on Special Mission. London, Collins, 1946. p. 124.

Leite J. Neutrality by Agreement: Portugal and the British Alliance in World War II, in: American University International Law Review, 1998, p. 185.

Rendel G. The Sword and the Olive — Recollections of Diplomacy and Foreign Service: 1913–1954. London, J. Murrey, 1957.

Diário de Notícias, 14 de fevereiro, 1942.; Pereira B.F. Diplomacia de Salazar (1932–1949). Lisboa. Dom Quixote, 2012.

Lochery N. Lisbon: War in the Shadows of the City Light, 1939–1945. New York. Public Affairs, 2011, p. 88.

Le Figaro. 13 juin 1958.

Moreno Juliá X. La División Azul — sangre española en Rusia. Barcelona. Crítica, 2005.; Martínez Reverte J. La División Azul: Rusia 1941–1944. RBA, 2011.

Portugal, a guerra e os novos rumos da Europa. Instituto da Biblioteca Nacional e do Livro. Lisboa, 1995, p. 48.

Белявский А.Н. Американский империализм на Пиренейском полуострове. М., 1961, с. 227.

Araújo R. O Diário secreto que Salazar não leu. Lisboa, Oficina do Livro, 2008.

Flunser Pimentel I. Judeus em Portugal durante a II Guerra Mundial: em fuga de Hitler e do Holocausto. Lisboa, Esfera dos Livros, 2006.; Migram A. Portugal, Salazar e os Judeus, Lisboa, Gradiva, 2010.; Diario de Noticias, 29 Dezembro 2015.

Капланов Р.М. Португалия после Второй мировой войны. М.: Наука, 1992, с. 53.

Куньял А. Партия как она есть. М.: Издательство политической литературы, 1986, с. 182.

Meneses F. Salazar: A Political Biography. Enigma Books, 2009, pp. 277–278.; United States Treaties and Other International Agreements. Vol. 2, Part 2. United States Government Printing Office, 1951, p. 2127.

Salazar A.O. Discursos e notas politicas. Coimbra Editora. Vol. IV, pp. 169–191.

Soares M. Le Portugal baillonné. Calmann-Lévy, 1972, pp. 47–52.

Salazar A.O. Discursos e notas politicas. Coimbra Editora. Vol. IV, pp. 93–98.

Diario de Lisboa. 15 de Dezembro de 1955.

Mateus A. Economia Portuguesa: Evolução no contexto internacional (1910–2013). Principia, 2013, p. 663.

Rocha E. Crescimento economico em Portugal nos anos de 1960–73: alteração estrutural e ajustamento da oferta à procura de trabalho. Análise Social. Vol XX, 1984, p. 621–622.

-boletim/be_jun2019_p.pdf

Candelais A., Somoes E. Alfabetização e escola em Portugal no século XX: Censos nacionais e estudos de caso Análise Psicológica, 1999, № 1, p. 170–173.

Шейнис В.Л. Португальский колониализм в Африке после второй мировой войны: экономические проблемы последней колониальной империи. М.: 1969, с. 56–62.

Diario de Noticias. 4 de Agosto de 2016.

Pais. 8 de Outubro de 1999.

Куньял А. Партия как она есть. М.: Издательство политической литературы, 1986, с. 34.

Коломиец Г.Н. Очерки новейшей истории Португалии. М.: 1965, с. 98.

Фесуненко И. Португалия до апреля. М.: Молодая гвардия, 1982, с. 116–120.

Pacheco Pereira J.P. Álvaro Cunhal: uma biografia política. Vol. IV: O Secretario-Geral. Lisboa: Temas e Debates, 2015, pp. 45–72.

Фесуненко И. Португалия до апреля. М.: Молодая гвардия, 1982, с. 97–11.; Militante, Nº 280 Janeiro /Fevereiro 2006.

Nandin de Carvalho L. Teoria e prática da Maçonaria. Lisboa, Dom Quixote, 1995, p. 79.

Revista do Ar, 2 de Junho de 1941.

Caetano M. Minhas memorias de Salazar. Lisboa, 1977, p. 577.

Expresso. 13 de Fevereiro de 2015.

Arquivo da PIDE/DGS no ANTT, pr. 368/59. «Tentativa de golpe de Estado».

Капланов Р.М. Португалия после Второй мировой войны. М.: Наука, 1992, с. 117–118.

Sol. 9 de Outubro de 2010.

Rodrigues A., Borga C., Cardoso M. O Movimento dos capitães e o 25 Abril. Lisboa, Moraes Editores, 1974, p. 175–176.

Castro P.J. О inimigo N.º 1 de Salazar. Lisboa, Esfera dos Livros, 2010.; Soutomaior J. Eu roubei o Santa Maria. Lisboa, Texto Editores, 2010.

Melo J. Os Anos da guerra, 1961–1975: os portugueses em África — crónica, ficção e história. Lisboa, D. Quixote, 1988, p. 109–114.; Хазанов А. Португальская колониальная империя. 1415–1974. М.: Вече, 2014.

Praval K.C. Indian Army after Independence. New Delhi, Lancer, 2009. p. 214.

Diário do Governo n.º 117/1951

Rosa G.P. Parem as Máquinas! Lisboa, Edições Parsifal, 2015.

Norton de Matos, Ribeiro J.M. África nossa: O que queremos e o que não queremos nas nossas terras de África. Porto, Edições Marânus, 1953, p. 75.

Ribeiro. A. O Problema da Filosofia Portuguesa. Lisboa, Editorial Inquérito, 1943.; História do pensamento filosófico português, Vol. V, tomo 1. Lisboa: Editorial Caminho, 2000, p. 179–209.

Лузотропикализм — концепция об особом португальском типе колониализма. Утверждает, что в отличие от других европейских народов, зараженных расизмом и нацеленных на эксплуатацию, португальцы, лишенные расовых предрассудков, приобщают завоеванные народы к цивилизации, сохраняя важнейшие особенности их культуры и строя гармоничную «расовую демократию». Доказывает существование отличной от европейской «лузитанской цивилизации», для которой со Средних веков характерно смешение европейских элементов с арабскими, еврейскими, африканскими, склонность к взаимодействию и слиянию с другими народами и культурами.

Freire G. Casa grande e senzala. Rio de Janeiro, José Olympio, 1933.; Freire G. O mundo que o Portugues criou. Rio de Janeiro, José Olympio, 1940.; Freire G. Aventura e rotina. Rio de Janeiro, José Olympio, 1953.

Beirao C. Para uma politica imperial. Tempo presente, Abril de 1960, № 12, p. 77–80.

Portuguese Massacre Reported by Priests, Times, 10 July 1973.; Melo J. Os anos da guerra. 1961–1975. Lisboa, Dom Quixote, 1998, p. 240–243.

Игнатьев О.К. Три выстрела в районе Миньер. М.: Профиздат, 1976.

Африка в судьбе России. Россия в судьбе Африки. М.: Политическая энциклопедия, 2019. С. 345.

Борьба за освобождение португальских колоний в Африке (1961–1973). М.: Наука, 1975. С. 31.

Шубин В.Г. Горячая «холодная» война. М.: 2013, с. 25.

-krym-partizany-dlya-afriki-chast-1.html

Кукушкин Ю.М. Борьба португальских коммунистов за объединение демократических сил для свержения фашизма. Новая и новейшая история, 1975, № 1.

Correio da Manha. 21 de Outubro 2007.

Narciso R. A.R.A., Acção Revolucionária Armada: a história secreta do braço armado do PCP. Lisboa, Dom Quixote, 2000, p. 21–38.; Expresso. 1 de Abril 2016.; Куньял А. Страницы борьбы: Из истории ПКП и антифашистской борьбы в Португалии. М.: Мысль, 1977. С. 63–64.

Ferraz R. Grande Guerra e Guerra Colonial: Quanto custaram aos cofres Portugueses? Gabinete de Estratégia e Estudos do Ministério da Economia, GEE paper 122, Junho de 2019. P. 3–4.

Franco Nogueira A. Salazar. Estudo biografico. Coimbra e Porto. Atlantida Editora e Livraria Civilizacao Editora, 1977–1985. Vol. I, p. 557.

Meneses F.R. Salazar: A Political Biography, London, Enigma Books, 2009, pp. 598–611.

Vieira J. A governanta, D. Maria, companheira de Salazar, Esfera dos Livros, 2010.

Manchete, 18 de Maio de 1974.

DW, entrevista 24 de Abril de 2014.

Ferreira J.P. As Eleições de Outubro de 1969. Documentação básica. Publicações Europa-América, 1970.

Pinheiro M. Sá Carneiro. Lisboa, Esfera dos Livros, 2010, p. 237.; Sa Carneiro F. Uma Tentativa de Participação Política, Lisboa, Moraes Editores, 1971.

III Congresso da Oposição Democrática de Aveiro. Lisboa, 1974.

Soares M. Um político assume-se: Ensaio autobiográfico político e ideológico. Lisboa: Circulo de Leitores, Temas e Debates, 2011, p. 63.

Caetano M. Depoimento. Rio de Janeiro: Distribuidora Record, 1975, p. 43.

Spinola A. Portugal e o futuro: Análise da conjuntura nacional, Lisboa, Arcadia, 1974, p. 55.

Textos históricos da Revolução. Organização e introdução de Orlando Neves. Lisboa, Diabril Editora, 1975.; Maia S. Capitão de Abril. Lisboa, Âncora Editora, 2014.; Letria J.J. Salgueiro Maia: o homem do tanque da Liberdade. Lisboa: Terramar, 2004.

Avante! 27 de Abril de 2000.

Cunha Martins R. Portugal 1974: transição política em perspectiva histórica. Imprensa da Universidade de Coimbra, 2011, pp. 180–203.

Expresso, 24 de Abril de 2010.

1 °Congresso dos Combatentes do Ultramar. Coordenação e produção do P.P.I., Março de 1974.

Spinola A. País sem Rumo. Contributo para a História de uma Revolução. SCIRE, 1978, p. 93.

Rodrigues A., Borga C., Cardoso M. O Movimento dos Capitães e o 25 de Abril: 229 dias para derrubar o fascismo. Lisboa, Moraes Editores, 1974, p. 68–70.

Louçã N. Uma Fragata no 25 de Abril, Lisboa, Parsifal, 2019.

Araújo A. Morte à PIDE! Lisboa, Tinta da China, 2019, p. 39–59.

Rosas F., Brandão J. Dicionário de história do Estado Novo. V. 1. Lisboa: Círculo de Leitores, 1996, pp. 510–12.

Spinola A. País sem Rumo. Contributo para a História de uma Revolução. SCIRE, 1978, p. 85.

Nogueira Pinto J. Portugal — os anos do fim. Lisboa, Dom Quixote, 2014, p. 6.

Textos históricos da Revolução. Organização e introdução de Orlando Neves. Lisboa, Diabril Editora, 1975, p. 41–46..

Ермаков В., Поляковский В. Перекрестки португальской революции. М.: Прогресс, 1978, с. 34.

Суханов В. «Революция гвоздик» в Португалии. М.: Мысль, 1983, с. 9–10.; Rodrigues L.N. Spínola. Lisboa, Esfera dos Livros, 2010.

Saraiva de Carvalho O. Alvorada em Abril. Lisboa: Livraria Bertrand, 1977.; Saraiva de Carvalho O. O dia inicial: 25 de Abril hora a hora, Lisboa: Editora Objectiva, 2011.; Moura P. Otelo — o revolucionário. Alfragide: Dom Quixote, 2012.

Правда, 17 декабря 1983.

Vieira J., Monico R. Nas Bocas do Mundo — O 25 de Abril e o PREC na Imprensa Internacional, Lisboa: Tinta da China, 2014.

Sa Carneiro F. Textos. Vol. III, p. 151. Aletheia, 2010, p. 151.

Avante! 17 de Maio de 1974.

Куньял А. Шаги революции. Журнал «Коммунист», 1974, № 17, с. 101.

Outgoing telegram, 091005, May 3, 1974, -description.jsp

Medeiros Ferreira J. Ensaio Histórico sobre a Revolução do 25 de Abril: o período pré-constitucional. Impr. Nacional — Casa da Moeda, 1983, p. 49.

Correio da Manha, 23 de Janeiro de 2017.

Caetano M. Depoimento. Rio de Janeiro: Distribuidora Record, 1975, p. 51.

Sabado. 10 de Janeiro de 2017.

Ministério da Administração Interna — Gabinete do Ministro. Decreto-Lei n.º 594/74. Diário do Governo n.º 259/1974, Série I de 1974–11–07, p. 1342–1344.

Avillez M.J. Mário Soares: didatura e revolução. Record, 1996.; Expresso. 14 de Janeiro de 2016.

/o-governo/arquivo-historico/governos-provisorios/gp01/programa-do-governo/programa-do-i-governo-provisorio.aspx

История внешней политики СССР. Том 2. М.: Наука, 1981, с. 700.

Neves M. Missao em Moscovo. Lisboa, Inquerito. 1986, pp. 25–37, 57–60.

Vasco Gonçalves. Discursos, Conferências de Imprensa, Entrevistas. Organização e edição de Augusto Paulo da Gama, Porto, 1976, p. 21.

Африка в судьбе России. Россия в судьбе Африки. М.: Политическая энциклопедия, 2019. С. 349–350..

Expresso, 25 de Abril de 2017

Luz J., Kaúlza de Arriaga, Bettencourt Rodrigues, Marques S. Africa — a vitória traída, Braga-Lisboa, Editorial Intervenção, 1977.

ТАСС. 6 февраля 2011.

Caetano M. Depoimento. Rio de Janeiro: Distribuidora Record, 1975, p. 241–242.

Суханов В. «Революция гвоздик» в Португалии. М.: Мысль, 1983, с. 37.

Textos históricos da Revolução. Organização e introdução de Orlando Neves. Lisboa, Diabril Editora, 1975, p. 130.

Guimarães A.L., Ayala B.D., Machado M.P., António M.F. Os Governos da República: 1910–2010. Lisboa, p. 385–388.

Sousa Cabral B.M.T. A diplomacia norte-americana e as movimentações independentistas nos Açores em 1975. Instituto Histórico da Ilha Terceira, 2017, p. 143

Gomes B., Moreira de Sa T. Carlucci versus Kissinger: The US and the Portuguese Revolution. Lexington Books, 2011, p. 17.

Kissinger H. Years of Renewal. New York, Simon & Schuster, 1999, p. 628.

Gomes B., Moreira de Sa T. Carlucci versus Kissinger: The US and the Portuguese Revolution. Lexington Books, 2011, p. 19.

Public Papers of the Presidents of the United States. Gerald R. Ford. August 9 to December 31 1974, pp. 383–384.

Programa de política económica e social do Governo Provisório da República Portuguesa. Lisboa, Imprensa Nacional — Casa da Moeda, 1975.

Фесуненко И.С. Португалия апрельская и ноябрьская. М.: Молодая гвардия, 1977, с. 5–10.; Maria Inácia Rezola, 25 de Abril — mitos de uma revolução. Lisboa, Esfera dos Livros, 2007, pp. 126–130.

Rodrigues L.N. Spínola. Lisboa, Esfera dos Livros, 2010, p. 625–633.

Almada Contreiras C., Vasco Lourenço, Godinho J. A noite que mudou a Revolução de Abril. A Assembleia militar de 11 de Março de 1975 (transcrição da gravação original). Lisboa, Edições Colibri, 2019.

Grupo de trabalho interministerial para análise e avaliação da situação e das perspectivas de evolução do sector empresarial do estado. Livro branco do sector empresarial do Estado. Lisboa, Ministério das Finanças, 1998, p. 4.

Суханов В. «Революция гвоздик» в Португалии. М.: Мысль, 1983, с. 83–84.

Фесуненко И.С. Португалия апрельская и ноябрьская. М.: Молодая гвардия, 1977, с. 134–139.; Carvalho M. Quando Portugal ardeu, Lisboa, Oficina do Livro, 2017.

Soares M. Portugal: quelle révolution? Entretiens avec Dominique Pouchin. Paris, Calmann-Lévy, 1976, p.111.

Суханов В. «Революция гвоздик» в Португалии. М.: Мысль, 1983, с. 118–122.; Фесуненко И.С. Португалия апрельская и ноябрьская. М.: Молодая гвардия, 1977, с. 31–33.; Jornal de Noticias, 19 de Maio de 2005.

Gomes B., Moreira de Sa T. Carlucci versus Kissinger: The US and the Portuguese Revolution. Lexington Books, 2011, pp. 105–110.

Mattoso J. História de Portugal. Vol. VIII. Portugal em Transe. Lisboa: Círculo de Leitores, 1994, pp. 185–189.; Hamilton K., Salmon P. Documents on British Policy Overseas. Series III, Vol. V. The Southern Flank in Crisis, 1973–1976, p. 450.

Neves M. Missao em Moscovo. Lisboa, Inquerito. 1986, p. 105.; Cruzeiro M. M. Costa Gomes. O Último Marechal. Lisboa, Editorial Notícias, 1998, p. 306.

Expresso, 20 de Setembro de 2008.

Sabado. 9 de Agosto de 2017.

Avillez M.J. Soares: Ditadura e Revolucao. Lisboa, Circulo de Leitores, p. 351.

Soares M. Portugal: quelle révolution? Entretiens avec Dominique Pouchin. Paris, Calmann-Lévy, 1976, p.194.

Суханов В. «Революция гвоздик» в Португалии. М.: Мысль, 1983, c. 161–167.; Фесуненко И.С. Португалия апрельская и ноябрьская. М.: Молодая гвардия, 1977, c. 168–177.; Harvey R. Portugal. Birth or a Democracy. Macmillan Press. 1978, pp. 96–101.; Expresso, 25 de Novembro de 2015.

Visão, 24 de Novembro de 2015.

Portas M. Melo Antunes. O solitário de Novembro. In Vida Mundial, Dezembro de 1998, pp. 36–50.

Avante! 16 de Dezembro de 1975.

Португалия. Конституция и законодательные акты. М.: Прогресс, 1979.

Sá Carneiro F. Textos. Vol. III. Lisboa, Alêtheia Editores, 2010, p.113.

Freire A., Costa Pinto A. O poder presidencial em Portugal. Lisboa, Dom Quixote, 2010, p. 46.

Foreign Policy, 21, Winter 1975–76, p.3.

Gomes B., Moreira de Sa T. Carlucci versus Kissinger: The US and the Portuguese Revolution. Lexington Books, 2011, p. 221.; -of-the-u-s-ambassador-to-portugal-is-casa-carlucci-pt/

Chilcote R.H. Portuguese Revolution — State and Class in the Transition to Democracy. Rowman and Littlefield Publishers, 2012, p. 232.

Diário de Notícias, 13 de Agosto de 1976.

Eanes R. № 2º aniversário do 25 de Novembro. Discurso proferido em Tancos. Secretaria de Estado da Comunicação Social, 1978, p. 10.

Петров Г. Ночь в Лиссабоне. М.: Издательство политической литературы, 1990, с. 87.

Gomes B., Moreira de Sa T. Carlucci versus Kissinger: The US and the Portuguese Revolution. Lexington Books, 2011, p. 250.

Петров Г. Ночь в Лиссабоне. М.: Издательство политической литературы, 1990, с. 102.; Diário de Notícias, 20 de Maio de 1976.

Sá Carneiro F. Textos. Vol. VI. Lisboa, Alêtheia Editores, 2012, pp.113, 222.

Pinheiro M. Sá Carneiro. Lisboa, Esfera dos Livros, 2010, p. 650.

Яковлева Н.М. Португалия: история политической модернизации. М.: ИЛА РАН, 2016. С. 104–106.; Португалия: путь от революции… Под ред. В.Л. Верникова. М.: Весь мир, 2014. с 73–74.; -consolidada/-/lc/337/202006131835/diplomasModificantes

Franco Nogueira A. Juízo final. Porto, Livraria Civilização, 1992, p. 39.

OCDE 1979, p. 43–51.

Diário de Notícias, 30 de Maio de 2013.

Pordata. %C3%A7%C3%A3o+(Taxa+de+Varia%C3%A7%C3%A3o+do+%C3%8Dndice+de+Pre%C3%A7os+no+Consumidor)+total+e+por+consumo+individual+por+objectivo-2315

Expresso, 22 de Novembro de 2012.

Diário de Notícias, 16 de Fevereiro de 2017.

Lusa. 12 de Novembro de 2005.

Diário de Notícias, 15 de Janeiro de 2015.

Эхо планеты, № 35, 1991.

Собрание законодательства РФ. Вып. 8, 24 февраля 2003.

Внешняя торговля СССР в 1984 году. М.: 1985, с. 160.

Петров Г. Ночь в Лиссабоне. М.: Издательство политической литературы, 1990, с. 268.

-trade.com/reports-and-reviews/2019-11/vneshnyaya-torgovlya-rossii-s-portugaliey-za-9-mesyatsev-2019-g/

Amaral L. The Modern Portuguese Economy in the Twentieth and Twenty-First Centuries. Palgrave Macmillan. 2019, p. 290.

Португалия: путь от революции… Под ред. В.Л. Верникова. М.: Весь мир, 2014. с 119.

Яковлева Н.М. Португалия: история политической модернизации. М.: ИЛА РАН, 2016. С. 196.

Público. 4 de Maio de 2014.

ТАСС, 18 января 2011.

Serrão J.V. Marcello Caetano: Confidências no exílio. Lisboa, Editorial Verbo, 1985, p. 208.