«ГЕРМАНСКИЙ ВЕРМАХТ В РУССКИХ КАНДАЛАХ»

ГЕРМАНСКИЙ ВЕРМАХТ В РУССКИХ КАНДАЛАХ (fb2) - ГЕРМАНСКИЙ ВЕРМАХТ В РУССКИХ КАНДАЛАХ 679K (книга удалена из библиотеки) скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Александр Максимович Литвинов

Павшим и живым, жизни свои и здоровье положившим за великий Советский Союз, посвящаю

Россия – это секрет, покрытый

тайной, помещенной внутри загадки.

Уинстон Черчилль

Немцы пленные в городе

– Ух ты! Вот это да-а!

– Эсесовцы, наверно!

– Эсесовцы черными были!

– Черными и страшными!

– И с черепками ходили!

– С черепами, салага!

– Солдаты СС были в сером, а в черном – офицеры СС!

– И красивыми были, когда маршировали просто так!

– Ага, когда были в касках и с автоматами!

– И страшными были, когда партизана вешали на Доске почета!

– Ух, да! В майке драной стоял партизан, а руки завязаны сзади!

– Да! Он стоял как герой Советского Союза!

– А морозяка был какой!..

– А немцы в бабьих платках и в тряпках закутаны были.

– А партизан босый стоял на бочке железной!

– Да! И бочка к ногам прилипла, когда машина отъехала!

– «Прилипла». Примерзла! Салага!

– А тот партизан был Витя Кононов с Харитоновской улицы!

– Витю Кононова немцы на земле распяли!

– А ты-то откуда знаешь?

– А нам Антонина Васильевна еще в первом классе рассказывала!

– А нам бабушка рассказывала!

– Бабушка…

– А может, эти немцы ненастоящие!

– Или какие-нибудь французы из двенадцатого года!

– Ага! Шведы из-под Полтавы!

– А может, это, как радио сказало, – военные преступники?

– Нашел преступников! Гляди, доходяги какие!

– А кто ж они теперь?

– Да никто! Просто пленные фрицы...

Из-под горки накатом медленным поднимается в улицу сыпанина шагов, и колонна понурых людей в грязно-серой одежде форменной путь свой топчет самодельными обутками.

Это их деревянные подошвы выбивают на булыжниках дороги такой мрачный и чуждый слуху, непостижимой грусти клекот. И унылый этот клекот над колонной висит их общим жребием.

Сквозь решетку калитки чугунной глядит на немцев мальчик лет восьми.

– Бабуля, – шепчет он старушке сухонькой, – это фашисты те самые?

– Да какие это фашисты, – вздыхает бабушка Настя. – Несчастные люди.

– А фашисты где?

– Ну, дак война ж закончилась, и нету их.

– Совсем-совсем нету? А куда ж они делись, бабуля? Столько фашистов было! Целая Германия фашистов была, а теперь сразу нету!.. А еще там были немецко-фашистские захватчики. А эти куда подевались?..

Бабушка Настя молчит.

А мальчик, притихнув, взглядом из прошлого смотрит на немцев теперешних. Их понурое смирение ему обманом кажется, очередной коварной хитростью этих пришлых, не наших людей, имя которым было – фашисты!

Сквозь нестройный, рассыпанный шаг слышит мальчик из прошлого грохот проходивших тут полчищ. Их ревущие пасти моторов, гусеницы и колеса сотрясали тогда эту вот мостовую, стекла, и стены, и души людей!

И пришедшее с пленными прошлое не дает ему верить, что те самые немцы, что фашистами были, пропали с войной.

Вот же они! Поравнялись с калиткой! Те самые!

И страх из прошлого нагрянул! От калитки отпрянул мальчик, готовый наутек пуститься, да наш охранник показался с карабином. И заметил мальчик, что у немцев этих вид уже не тот. Что они сегодня без овчарок, без оружия, без орлов и фашистских знаков. И не сами идут, а их принудительно гонят, как скот.

– А кто ж они теперь, бабуль?

– А горе одно, – вздыхает бабушка Настя и себе же мысленно противится: «Это сейчас они «горе одно», а когда при оружии были да в силе своей – горе нам было всем! И могли они все, и умели! И стрелять, и вешать умели, и насильничать... Им все было можно, а нам – все нельзя!

И жить было тож нельзя...»

Завздыхала бабушка Настя, загорюнилась от пасмурной печали мыслей налетевших. Могильным холодом войны из прошлого пахнуло. Что пережито и потеряно – оживать стало в подробностях. И сама же испугалась, что вот разбудит в себе хроническую боль пережитой оккупации, и видения из прошлого явятся, одно страшней другого. И лишится она покоя на долгие ночи и дни. И никакой валерьянкой не залить тогда, не убаюкать рыдающее сердце.

– Царица Небесная! – вслед колонне крестится бабушка. – Матерь Божья! Заступница Усердная, прости ты их и помилуй, супостатов несчастных. Ни нам, ни врагам нашим не посылай, Матушка, такого. Пресвятая Богородица, избави людей твоих от бед и прегрешений...

Стучат деревяшки по булыжникам, бредет понурая колонна, а вдоль ее пути скелеты убитых домов стоят, мертвым безмолвием заселенные...

У взорванного и проросшего травой завода остановились немцы, разобрали привезенный инструмент и вошли в зону руин, огражденную фигурами конвойных.

И вместе с далеким гудком лесопилки и зычным звоном вагонного буфера у путейских мастерских понеслось по округе жестяное царапанье лопат да тупые удары ломов и кирок.

– Валерик, иди снедать! – зовут мальчика завтракать.

Валерик не слышит. Сквозь бурьян он крадется к немцам, чтоб разглядеть их теперешних, когда у них кирки и лопаты, а у наших – оружие.

И в памяти разбуженной проснулось прошлое так явственно и зримо. То было здесь. Недавно, вроде, и давно...

Под городом уже гремели наши пушки, и немцы в спешке отступления все, что могли, уничтожали.

Валерик с матерью на огороде прятался и бегающих с факелами немцев из зарослей малины наблюдал: и робкие хвосты дымов над крышами, и проблески огня сквозь буйство зелени садовой, и крики слышал, выстрелы и слезы, где немцам поджигать мешали.

Потом все занялось! Костром округа запылала, и тучи дымные затмили солнце, и черный мрак упал на землю неузнаваемо-чужую. И плач людской смешался с яростью огня, стрельбой и свирепой жестокостью немцев.

Не во сне и не в страшном кино, а на его глазах метались люди в панике пожаров и внезапных, безвинных расстрелов. Их надрывные крики впивались в душу с гудением огня, стрельбой и воем обезумевшей скотины по дворам, потому так безжалостно-больно вонзились в память те мгновения.

И взгляд его, страхом охваченный, был немигающее острым, и ужас творимого немцами не давал ему плакать.

Вот рухнула крыша соседнего дома, и пламя утробно заржало, ввысь устремляясь столбом раскаленного дыма.

Вспыхнул порохом тополь над домом, и в радостном реве огня знакомый скворечник растаял.

Вдруг нежданно и жарко его дом охватило огнем! И обмер Валерик с испугом и криком в глазах, наблюдая, как дом пожирается пламенем, как ползут языки золотые по ставням и стенам. И вот уже облако дыма гудит и клубится над бурей огня. И нет больше дома!..

Из хаоса звуков прорвался к Валерику голос собаки.

– Мамка, мамка! Буяшка зовет! – стал упрашивать маму вернуться во двор и собаку с цепи отпустить.

Мать была неподвижна и нема. Безучастно глядела, как тает в огне ее собственный дом, будто это преступное действо было сном мимолетным. И лишь частые блики огня оживляли слезинки на лице омертвелом.

И Валерику вдруг показалось, что мамка его никогда не очнется и прежней не станет! И горько заплакал, пугаясь грядущего.

Крик собаки окончился стоном, от которого вздрогнула мамка и в себя возвратилась:

– Уходить надо, сыночка! Быстро! Немцы спалят и нас с тобой!..

– А Буяшка?

– Буяшка сгорел...

И с пожитками, что второпях нахватала, и сыном, она прочь заспешила, «Отче наш» про себя повторяя.

Дымом затянутый сад был сумрачно-чужим и страшным. Даже куры бездомные на ветках его казались наваждением недобрым. И домашние кошки, озверенные страхом, враждебно глядели на хозяев бегущих. Опрокинутый улей вылился пчелами. Поросенок с осмоленным боком смачно чавкал на грядке морковной…