«Меч Вайу»

И дрогнули сарматы, и бросились врассыпную, не слушая призывов военачальников, помышляя только о спасении. Но разве можно было уйти от резвых коней подмоги, еще свежих, не утомленных битвой?

Вскоре все было кончено. Уцелели немногие; спасся только очень поредевший отряд аланов под предводительством рассудительного Карзоазоса; не дрогнули, не потеряли головы аланы, а собрав все силы, пробились к лесам и затерялись в чащобах. Их никто и не преследо-вал – не до этого было: сколоты справляли кровавые пожинки с оставшимися в живых…

Ликование охватило Атейополис. Дымили костры; радостные, возбужденные сколоты не отходили от бурдюков с оксюгалой – и еды, и питья было вдоволь, о чем сразу же по возвращении позаботился Марсагет.

Пировали простолюдины, пировала знать. Поздравляли друг друга с победой, строили планы на будущее.

Абарис ходил в именинниках: сын вождя победил самого Дамаса! Марсагет не мог нарадоваться, глядя на сына – растет достойная смена. И только одно обстоятельство омрачало радость вождя сколотов – теперь его вольностям пришел конец. Военачальник царя Скилура, рослый надменный Зальмоксис, дал понять это, как только они уединились в комнатах дома вождя. Скрепя сердце слушал Марсагет условия, присовокупленные царем Скилуром к договору о присоединении Атейополиса и подвластных Марсагету земель к его царству. Но отступать было поздно, и Марсагет, поблагодарив Зальмоксиса за оказанную помощь, пригласил его на пир.

Освещенный многочисленными кострами Старый Город казался новой звездой, зажженной в честь победы сколотов. К вечеру дождь прекратился, подул ветер, унося сырость, и жители Атейополиса радовались этому, как доброму предзнаменованию – даже природа была благосклонна к ним, не мешая торжеству.

На следующий день была назначена церемония жертвоприношения Мечу Вайу, мечу бога войны. Огромную кучу хвороста за валами Старого Города венчал меч, воткнутый острием вверх. Все жители Атейо-полиса: и стар, и млад, воины сколотов и траспиев, вожди и военачальники окружили кучу хвороста плотной стеной. В нарядных одеждах стояли телохранители вождей, и среди них Лик в дорогом панцире, подаренном Марсагетом. Свои лучшие наряды надели жены и домочадцы сколотской знати; сверкая драгоценными камнями и золотыми украшениями, они толпились позади вождей и военачальников.

Возле кучи хвороста мрачно чернели плащи жрецов, готовых принять участие в церемонии жертвоприношения. Здесь же, кто сидел, кто лежал, находились и те, кого выбрал Меч Вайу – несколько десятков оставшихся в живых и захваченных в плен сарматских воинов. Им был знаком этот обряд, и ужас, смешанный с отчаянием, проглядывал в чертах их лиц.

Но вот жрецы зашевелились; повинуясь жесту главы жрецов, они подали ему чашу с вином и священный бронзовый нож. Двое из них бережно подхватили на руки широкогорлый глиняный сосуд и поставили его на расчищенную от травы и выровненную площадку.

Главный жрец медленно подошел к сосуду и забормотал молитву. Как только он закончил, дюжие жрецы подтащили к нему первую жертву – молодого красивого аорса с помертвевшим лицом. Главный жрец окропил голову аорса вином из чаши, поднял нож. Короткий, точный удар, тихий, еле слышный всхлип, вырвавшийся из груди пленника, – и его кровь заструилась в сосуд.

Второй, третий, четвертый… десятый… – один за другим умирали пленные сарматы под ударами ножа. Груда мертвых тел покоилась у ног главного жреца, а он все так же размеренно и невозмутимо закалывал очередного несчастного. Когда пришел черед последнего, сосуд был наполнен почти до краев.

Два жреца снова подняли сосуд и вслед за главным жрецом забрались по лестнице на кучу хвороста, к мечу. Раздался протяжный призывный крик – главный жрец, подняв руки к небу, взывал к Вайу:

– Приди, о могущественный, приди, о непобедимый! К тебе взывают сколоты, о Вайу! Прими наши жертвы благосклонно! Защити нас, о Вайу, от врагов! Пусть твой разящий меч всегда будет с нами, о Вайу!

Его слова подхватили и жрецы, стоявшие возле кучи хвороста. Громкие, истовые их призывы вскоре переросли в пение – дикая, торжествующая мелодия поплыла над степью.

Главный жрец тем временем опрокинул сосуд над мечом, и кровь вмиг окрасила сверкающее лезвие в красный цвет.

– Вайу-у! Вайу-у! – разразились криками присутствующие.

Вдруг чей-то вопль прорезался среди воинского клича сколотов:

– Туда, смотрите туда! Вайу!

Над акрополем кружил орел. Медленно и мощно взмахивая крыльями, он словно присматривался к толпе сколотов, опускаясь все ниже и ниже.

Все замерли в полном безмолвии; тишина стояла такая, что, казалось, был слышен упругий шелест перьев царственной птицы.

Неожиданно откуда-то сбоку на орла налетела стая воронья – дико галдя, вороны окружили повелителя птичьего царства, заставили его взмыть круто вверх. Словно черные камни из пращей, сложив крылья, они атаковали орла со всех сторон – били, клевали, рвали когтями. Вороньи и орлиные перья замелькали в воздухе, словно закопченные снежные хлопья первого снегопада.

Все выше и выше поднимался орел, отбиваясь от обозленных врагов, все дальше и дальше удалялся от Атейополиса, пока не исчез где-то за Борисфеном, скрывшись среди туч.

Смутились притихшие сколоты, пытаясь понять, что бы это значило. И Марсагет нахмурился – похоже, недобрый знак посылало небо сколотам. Нужно звать энареев^[108], пусть истолкуют…

Завершающую часть церемонии скомкали – даже невозмутимые жрецы были встревожены и напуганы происшествием, и поэтому торопились. Оставив на поживу воронью искромсанные тела жертв, которым отрубили руки и разбросали вокруг кучи хвороста, все поспешили внутрь Старого Города, где рабы завершали последние приготовления к новому пиршеству.

В этот же день ушли в свои горы воины траспиев – нетерпеливый Спарток не соглашался ни под каким предлогом погостить день-другой в доме побратима, потому что горел желанием снова скрестить оружие с иллирийцами. Абарис его понимал, но расставался со Спартоком с грустинкой.

Сын вождя сколотов проводил траспиев до переправы через Борисфен и долго стоял на берегу, пока воины Спартока не переплыли реку и не затерялись в редколесье на другой стороне.

Утром следующего дня после сытного завтрака засобирался в Неаполис и военачальник царя Скилура Зальмоксис. Тревожные вести приносили лазутчики царю сколотов: отряды Гатала появились возле Ольвии, стали нападать на караваны сколотов с зерном, пираты-сатархи подняли головы, приободрились неизвестно по какой причине после недавнего поражения от наварха Посидея, снова подтянули биремы к гаваням сколотов, разбойничают пуще прежнего, да и эллины что-то затевают против царя Скилура, шушукаются за его спиной, пытаются склонить на свою сторону меотов, набирают пополнения в отряды гоплитов. Потому Зальмоксис и не медлил, строго выполняя указания Скилура – помочь Марсагету и сразу же обратно.

Ушли отряды Зальмоксиса, а с ними и три сотни юношей племени Марсагета, отборные воины. Жаль было отпускать их в Таврику, на службу в войско царя Скилура, но таков был приказ нового владыки, и Марсагет не посмел ослушаться, хотя у самого от дружины остались крохи, и нужно было срочно пополнить ее ряды новобранцами – кто знает, не появится ли новый Дамас под.

Атейополисом? К этому нужно готовиться заранее – акинаки и в мирное время должны быть остры…

* * *

Хмурый и задумчивый сидел Марсагет возле своего домика-спальни. Из головы не выходило странное происшествие во время жертвоприношения Мечу Вайу. Терзаемый дурными предчувствиями, он ждал предсказателей.

Три энарея склонились в поясном поклоне перед вождем – Марсагет, задумавшись, не заметил их появления. Одетые в женские платья, чисто выбритые и нарумяненные, женоподобные энареи вызывали в душе Марсагета отвращение. Он очень редко пользовался их услугами, только в особо важных случаях – энареи считались приближенными Священной Табити, и их предсказания почти всегда сбывались. Впрочем, Марсагет знал и другое: кто может уличить их в неправде, если виновный в ложной клятве богине очага вождя племени – а именно такими предсказаниями пробавлялись энареи – отправлялся в заоблачные выси, и еще не было случая, чтобы оттуда кто- нибудь возвращался. Марсагет, в юные годы не особо утруждавший себя заботами о делах божественных, к старости становился все более суеверным и мнительным, и не раз с ужасом вспоминал свои кощунственные мысли и деяния, возвысившие его до положения главы племени – сколько ложных клятв было им произнесено, сколько нужных ему предсказаний наговорили подкупленные гадальщики, и все это ради обладания священным жезлом власти.

Теперь Марсагет ждал предсказания с душевным трепетом. Повинуясь знаку вождя, энареи приступили к гаданию. Бормоча молитвы и заклинания, они вынули из сумки липовое мочало, бережно разгладили, а затем разрезали на три части по длине. Намотав отрезанные куски вокруг пальцев, энареи, образовав тесный круг, принялись топтаться в медленном танце, изредка нелепо подпрыгивая и притопывая…