«Хуан Альберто»

Анна Богарнэ

Хуан Альберто

«Добрый день. Меня зовут Хуан. Второе имя Альберто. Да. Да. Вы всё правильно понимаете. Не то чтобы мне не нравилось, как оно звучит. Тем более в моём мире это совсем не важно. Я пишу эти строки в надежде, что смогу выстоять в завтрашнем поединке, и никому не придётся их читать. Ручка скользит по бумаге легко. Если бы меня только видела мама! Она всегда считала – умение мне не пригодится. Я пишу свою историю. Не для себя, и не потому, что мне нужно занять чем-то голову до рассвета. Смерть наступает на пятки, неумолимо приближаясь. Я чувствую её смердящее дыхание. Но если покину жестокий мир, история будет жить! Может, она разлетится по свету, и меня пожалеют. Или останется в руках у мальчишки, и он сохранит её в сундуке, и будет показывать внукам. В любом случае, память останется. Как о друге, бойце, и товарище.

Коробка, в которой обитаю, пропахла дерьмом. Объедки начали путь разложения. Плесень. Что может быть отвратительнее? Брезгливо хожу, стараясь отвлечься. Заточение подобно маленькой смерти. Первое время одолевает паника, а потом ты смиряешься. Ах, да. История. Начнём. Я родился чудесным, летним днём на ферме у Роландов. Заправлял имением Дональд – злой старикан, каких ещё поискать. Он был седым, тощим, носатым, а волосы длинными, грязными и редкими. Дон растерял большую часть зубов ещё до тридцати, сетуя на плохую наследственность. Но, несмотря на внешний вид и характер Гитлера, имел в жизни любовь достойную существования – обожал зверей.

С особым трепетом он обращался с каждой тварью, которую заводил. А их у него на ферме было немало. Собаки встречали хозяина, виляя хвостом, кот спал в кровати, коровы мычали ему вслед. В курятник он наведывался особенно часто. Среди обычных среднестатистических кур жила там несушка лохматой породы – её в подарок Дону преподнесла дочь. Возможно, именно поэтому старик питал к курице особые чувства, одаривая нежностью и заботой. Он, будто отдавал ей то, чего не смог дать собственному ребёнку, ввиду некоторых жизненных обстоятельств.

Стоял солнечный погожий денёк. В то утро счастью старика не было предела. Заглянув в деревянный домик с насестом, он запрыгал, как мальчишка, пока ревматизм не прострелил спину.

– Пушинка! Мои поздравления! – заголосил весело, поглаживая её по взъерошенному хохолку. Она встревоженно закудахтала, и старик тут же убрал руку. – Ладно, ладно. Красавица. Отдыхай.

Курочка приподняла крыло, и потрепала клювом по головкам двоих очаровательных птенцов. Они грелись от маминого тела и тихонько пищали. Да. Собственно, одним из них и был я – Хуан Альберто. А что здесь смешного? По-моему, ничего».

Петушок отложил ручку и размял крыло. Сквозь щель в коробку проникал тусклый свет, и Хуан предположил, что ночь уже спустилась на землю. Он фыркнул, устроился в другом углу, взял ручку, и продолжил выводить буквы в потёмках.

«На чём я остановился? Да. День моего рождения. Я был совсем мал, меньше сестры. Она унаследовала генетику матери, и была пушистой со всех сторон. А я походил на обычного петушка, только с пушком возле хохолка и штанишек. Ладно, немного преуменьшил! Штаны у меня, и впрямь, меховые!

Первые дни помню смутно. Всегда искренне удивлялся, как это кто-то смог запомнить свет и червяка из клюва матери. Я стоял посреди курятника, где каждый, мельтеша, пересекал предо мною пространство. В основном здесь были куры. Одни клевали зёрна, другие сидели на насесте, тужась в попытке произвести очередное яйцо. Я тогда не знал, как всё утроено. Сестра, которую Дон прозвал Пуховая, бегала с остальными цыплятами, разбавляя белым оперением жёлтую кучку. Ну, а я – серый юнец с ножками, прикрытыми штанишками, удостоился лишь птичьего гомона.

–Это штаны?

– Гляди, какой странный!

Сестра опускала глаза и посмеивалась вместе с ними, а я не держал обиды. Да, и сейчас не держу. Одна только мама была нежна и добра со мной, потому что любила.

Когда я подрос, Дон стал выпускать меня во двор. Помню, как носился по ферме, удирая от жуткого пса. Он был огромный, слюнявый, зубастый, но дюже не поворотливый, а потому так и не смог меня догнать. В скором времени сестра начала интересоваться петухами. Изящная курочка находилась в центре внимания, ухажёры бегали за ней толпами. Я часто подкалывал её, когда мы оставались одни:

– Не долог день, и ты начнёшь нести яйца! – Она возмущенно клевала меня в глаз, а после прижималась крылом.

– Почему бы тебе не начать общаться с остальными? Они не плохие, знаешь, – грустно отзывалась она.

– Я не хочу тратить на них драгоценное время, —отвечал я тогда, и не думал, что окажусь настолько прав».

В комнате раздались посторонние звуки. Топот ног возвестил о владельце, разбитое стекло о том, что он пьян. Хуан поёрзал на месте и продолжил писать.

«Осенью к Дону приехали гости. Такая себе кучка стариков – напомаженных и достаточно модных. Когда-то он играл в гольф на профессиональном уровне, и был вовсе не плох. Отсюда и сутулость, привык тянуться к клюшке. А гости оказались друзьями из гольф клуба. В первый день он вывел из курятника троих. Потом ещё двоих. Ощутив первобытное опасение, жалившее изнутри, я прокрался в дом, и увидел собратьев на столе. Драма. Занавес. Паника. Впрочем, я быстро успокоился и построил логическую цепочку. Осознав, почему хозяин забирает только девочек, до поры до времени я за себя не боялся. А мать с сестрой являлись особенными, и их вероятность попасть на стол равнялась нулю. На сердце отлегло. И всё же с того дня я решил держаться ближе к хозяину.

Хитроумный план дал трещину, когда кот выдрал мне из хвоста несколько перьев. Мяус был рыжей бестией, и считал по праву своим местом спальню Дона. Долгие месяцы я вынашивал план по захвату территории, и пришёл к выводу, что только смерть рыжего поспособствует в этом. Я никогда и никому не хотел причинять вреда, но этого требовал инстинкт выживания. К тому времени я окончательно вырос, и попадать на стол не хотел. Тем более что близился день благодарения. Другие петухи топтали курочек и были, скажем, при деле. Мне же заполучить дамочку не удавалось, и хозяин стал как-то странно поглядывать».

Хуан послюнявил круглым языком отказывающуюся писать ручку, и продолжил.

«Коварный план созрел, и я ждал момента. Погода стояла ужасная, из курятника носа не высунешь. В замкнутом пространстве задиры одолевали:

– Эй! Мохноногий!

– Кто ему такому топтать себя даст?

– Отсталый!

Скрипя клювом, я закрывал уши крыльями, и, наконец, решился действовать, ведь долгое время рыл возле коровьей изгороди яму, подкапывая понемногу, и лелея страшное убийство. Понимая, что кот не выйдет на улицу в такую погоду, задумал его выманить. Подцепив защёлку припрятанной накануне палкой, я выбежал в дождь. Капли стекали с перьев, ноги увязали в грязи. Добраться до крыльца оказалось не просто, некоторые лужи доходили до пояса. Фирменные штаны насквозь промокли, и свисали, как грязные тряпки. Запрыгнув на первую ступеньку, я оглянулся, и простроил маршрут до ямы так, чтобы избежать опасных луж, и начал выманивать Мяуса.

Прокукарекав, я услышал скрип кошачьей дверцы. Дон ленился смазать в ней петли. Кот принюхался, приподняв верхнюю губу, обнажившую острый, белый клык – орудие убийства, данное ему при рождении. Оттолкнувшись задними лапами, он размашисто прыгнул, а я порхнул со ступенек и припустил по маршруту. Ливень усилился, но хищник не сбивался с цели. Я же мчался без оглядки, огибая лужи. Несколько раз острые когти пролетали совсем близко, но я мастерски ускользал от атаки.

До ямы оставалось всего ничего. Главное – резко уйти в сторону, и противник будет повержен. И тут до меня донёсся характерный для падения в лужу плюх. Обернувшись, я увидел, что кот тонет. Он выныривал на мгновение, запасая воздух, и вновь погружался в коричневую жижу. Я колебался, боролся с собой, но в итоге подхватил его за ошейник, и вытянул на землю.

Наутро Мяус лично поблагодарил меня за спасение. А я, не будь дураком, взамен попросил об услуге.

– Чего же ты хочешь? – промурлыкал кот, увлечённо облизывая лапу.

– Жить в доме.

Хищник рассмеялся, катаясь по земле. А когда приступ истерики закончился, присмотрелся, низко склонив голову, и обещал помочь. У него не было конкретного плана. Впоследствии, я убедился – всё гениальное просто. Мяус каждый день затаскивал меня за крыло в дом, и ложился спать на ковре, возле кровати Дона, в обнимку. Старик удивленно вскидывал брови:

– И что ты таскаешь этого петуха? – ворчал он, спотыкаясь об нас.

Со временем Дон привык ко мне, и прозвал Пух. Наличие клички и личное блюдце на кухне свидетельствовали о том, что я стал питомцем. Он дивился тому, как умён петух, справлявший нужду на улице, и гордо рассказывал об этом соседям. Хозяин был не плох, и я быстро к нему привязался, а он ко мне».

Снаружи зашуршали шаги, Хуан насторожился. Коробка отворилась, и лунный свет проник внутрь, создавая неудобство. Парнишка обеспокоено взял его на руки и заглянул в глаза.

– Идём отсюда, – прошептал он, опасаясь разбудить отца.

В маленькой головке, украшенной хохолком, мелькнула надежда. Они добрались до двери, запах свободы заполнил ноздри, но она с силой захлопнулась у них перед носом. Отец еле стоял на ногах, стараясь сфокусироваться. Прицелившись, он с размаху врезал сыну в челюсть. Парнишка упал, петух вспорхнул и забился под стол. Мужчина, шатаясь, наклонился, и схватил птицу за горло. Пернатый смотрел на него выпученными глазками, ожидая смерти, но тот засунул его обратно в коробку, и подпёр чем-то сверху, для надёжности. Отойдя от потрясения, Хуан взял ручку и продолжил рассказ.