«Творческое начало и Снаружи»

Регина Хайруллова, Денис Гагарин

Творческое начало и Снаружи

Творческое начало

Василий Николаевич сидел в душном кабинете за опротивевшим столом, когда в дверь постучали. Вошёл высокий мужчина в несуразном серо-коричневом костюме. По худому и напряжённому лицу незнакомца сразу видно – отчаянный трудоголик.

– Что беспокоит? – холодно спросил Василий Николаевич, поправляя черновые бумаги.

– Здравствуйте, – робко ответил вошедший и присел на стул. – Дело в том… видите ли… Меня уволили. Я недавно перешёл в цех по дроблению философского камня, но… случился казус… я недоглядел, и весь камень превратился в пыль. Меня тут же уволили, – сказал он дрожащим голосом, – но самое страшное даже не это. Доктор, – зашептал пациент, – мне кажется, я вдохнул этой пыли. Респиратор слетел, и… я вдохнул философский камень, – обречённо сказал он. – В ТУ указано, что в этом случае надо срочно промыть глаза и нос, но я замешкался и опоздал. Не знаю, да и никто толком не знает, что конкретно бывает от камня, но вряд ли что-то хорошее… Новая ведь технология и даже секретная. Знаете, доктор, я такое слышал!.. Один так же надышался, а потом очутился в психушке! Говорят, говорят, что он призраков стал видеть и ещё бог знает что… Страшно мне, доктор!

Василий Николаевич молча выписал успокоительное и уже хотел протянуть пациенту, но тот продолжил.

– Наверно, я многое додумываю, но с тех пор каждую ночь мне снится один и тот же кошмар. Человек с золотыми глазами идёт за мной по пятам и что-то тихо говорит, слова его тут же оживают и монстрами бегут за мной. Я тоже бегу, но они не отстают. Я кричу и просыпаюсь. А этой ночью… Доктор, этой ночью тот страшный человек почти догнал меня! Я видел его глаза, они вцепились в меня, и… Мне кажется, он хочет меня убить.

Василий Николаевич вручил рецепт и выпроводил пациента. Сейчас ему не до глупых кошмаров, ведь Василий Николаевич начал важнейший труд, который будет венцом его научной деятельности. Не так давно он увлёкся психоанализом и понял, что может углубить учение Фрейда и Юнга о бессознательном. Василий Николаевич уже второй месяц работал над теоретической частью, продолжая рассуждения учёных, но этого ему было мало. «Без практического доказательства, – размышлял он, – никто не воспримет мой труд всерьёз. Здесь не хватит обыкновенных концепций. Нужно доказать, именно доказать, что бессознательное, как они и говорили, даёт человеку все духовные силы, все творческие способности и желания. Если я докажу это… Боже мой! Если всё получится, я покину этот кабинет и этих больных…»

Василий Николаевич надеялся получить место при институте психоаналитики, и этот труд мог очень ему помочь.

Через неделю явился тот самый пациент, которому Василий Николаевич выдал рецепт.

– Доктор, стало хуже. Он говорит, – голос пациента дрогнул, и тот зашептал: – Говорит, я занял его место!..

«Надо же, занял место! Очень похоже на тень…» – подумал Василий Николаевич и решил, что этот пациент – тот, кто ему нужен.

– Напомните, как вас зовут, голубчик? – ласково спросил Василий Николаевич, доставая записную книжку.

– Цепочкин Таштультим Таштультимович.

– Вот что мы с вами сделаем, Таштультим. Сегодня вы погрузитесь в свой внутренний мир и найдёте кошмар, который вас так пугает. Я буду рядом, не волнуйтесь, – добавил он, не давая Цепочкину возразить. – Вы погрузитесь и победите его. Но чтобы я мог помогать, вы должны диктовать всё, что видите. Согласны?

Таштультим помолчал с минуту и кивнул. Василий Николаевич довольно улыбнулся.

– Закройте глаза и расслабьтесь, – начал он, когда Цепочкин расположился на кушетке. – Почувствуйте своё дыхание, как воздух наполняет лёгкие и выходит наружу. Вдох – выдох. Вдох – выдох, – с этими словами Василий Николаевич достал диктофон. – Вы идёте по тропинке и видите дом. Какой он?

Василий Николаевич включил диктофон.

– Большой и белый, – ответил Цепочкин. – Только это не дом. Я вижу больницу. Белую больницу в лесу.

Василий Николаевич начеркал в записной книжке: «Эго в виде больницы».

– Вы входите внутрь. Что чувствуете? Вам спокойно или страшно? Хочется остаться или уйти?

– Здесь неприятно, – сказал Цепочкин и нахмурился. – Здесь холодно и пустынно. И много дверей с табличками, будто я в коридоре. На них что-то написано, но не могу разобрать, почерк непонятный. Каллиграфический, что ли… Дверь открылась, – резко сказал пациент. – За ней кто-то стоит. Он стоит спиной, – продолжил Цепочкин, хмурясь и быстро сжимая и разжимая пальцы. – Он один из слов!

Пациент стал двигаться, и Василий Николаевич уже решил, что он сейчас встанет, но тут Цепочкин замер.

– Что там? Что вы видите?

– Я, – задыхаясь, ответил Цепочкин, – я видел его лицо. Лицо из дыма и мрака. Он набросился на меня, прыгнул, хотел задушить, но не успел: я захлопнул дверь. Из других дверей завыли, и я убежал. Теперь я иду в лес, прочь от них. Но и здесь мне не рады: ветки цепляют меня, мешают идти, но я всё равно иду.

Я вижу овраг. На его дне лежит что-то большое. Похоже на сердце, пульсирующее сердце размером с ту больницу. У него синие сосуды, они корнями входят в землю. Местами сердце покрыто золотом. Сюда попала та пыль, я знаю.

Сердце пульсирует и зовёт. Я касаюсь его холодного золота, и меня втягивает внутрь. Я просачиваюсь в него, будто я кровь, которую оно качает. Теперь я внутри. Здесь очень тихо, но я не один: за столом сидит человек и что-то пишет. Он водит старинным пером, из-под него летят слова. Он смотрит на меня золотыми глазами.

«Кто ты?» – «Я – это ты. Я – это другой ты, которого заперли здесь на тридцать лет. Я – тот, кто давал тебе силы, кто всегда помогал тебе и был взаперти, был изгнан из внешнего мира, но продолжал трудиться ради всей личности. Я – творческое начало, которое ты нагло вытеснил, я – все твои страхи и твои тайные желания, которые ты боишься и стыдишься признать даже перед собой. Я – твоя тень, к которой ты сам пришёл. Теперь пора поменяться».

Он стоит передо мной. Мне кажется, мы можем слиться в одно целое, если только захотим. Он отошёл. Он рвёт бумаги и чему-то смеётся. Он вышел из кабинета. Я дёргаю дверь, но золотая дверь, которой здесь не было, она заперта. Она заперта…

Цепочкин умолк. Василий Николаевич положил диктофон в тумбу и уставился на пациента. Тот молчал. «Неужели зашёл чересчур глубоко? – подумал он и вздохнул. – Вот чёрт! Я-то надеялся…». Не успел он додумать, как пациент открыл глаза и сел.

– Вы очнулись! – искренне обрадовался Василий Николаевич, который прежде ни разу не вводил в трансы. – Я уж хотел идти за нашатырём. Вы как? Выбрались из двери?

– Выбрался, за что вам благодарен, – спокойно ответил Таштультим и сел, чему-то улыбаясь. – А теперь, дорогой доктор, попрошу ваши записи, – сказал Таштультим и резким движением вытащил из рук Василия Николаевича блокнот, после чего вырвал листы, смял их и бросил над головой.

– Что вы делаете?! – воскликнул Василий Николаевич и с ужасом заметил, что глаза пациента стали золотыми.

– Это конфиденциальная информация, доктор. Не хотите же вы скандал с общественностью за нарушение соответствующего закона? Тьфу, как вычурно! Даже слов других не знает, – добавил он.

– Постойте! – Василий Николаевич придержал дверь, когда Таштультим приблизился к ней. – Погодите! А если я предложу вам сотрудничать? Мы вместе опубликуем научный труд. Мы станем знаменитее, чем Фрейд и Юнг! – с воодушевлением сказал он, всей душой надеясь на согласие.

Таштультим Таштультимович рассмеялся и похлопал доктора по плечу.

– Какой же вы дурень! Неужели ничего не поняли? Плевать мне на ваш труд, меня ждут собственные труды! Отныне я – творческий человек.

– Но как? Почему это всё возможно? Объясните хоть это.

Василий Николаевич хотел добавить, что тогда он сможет сам написать этот монументальный труд, без его помощи, но не решился и молча замер у двери.

– К чёрту вас и ваши объяснения! – воскликнул Таштультим, но всё-таки добавил: – Не запирайте тени, доктор.

– Прекрасно! "Не запирайте тени”, – повторил он, когда Таштультим вышел. После Василий Николаевич достал диктофон из тумбы, поднял смятую бумагу и прижал к груди эти сокровища. – Назову это так: «Применение философского камня в качестве средства для…» Как бы назвать-то? «…для поиска творческого начала». А само начало будет такое: «Метод разработан в ходе работы с бессознательным посредством активного воображения. Важно отметить, что данный подход имеет как положительные, так и негативные аспекты…»

Василий Николаевич углубился в свой великий труд, ничуть не заботясь о судьбе запертого Таштультима.

Данилка стоял перед открытым холодильником и пытался вспомнить, как он сюда попал. Полки рефрижератора зияли пустотой. Кусок колбасы, огрызок зачерствевшего батона, полупустая литровая банка с чем-то бирюзовым, несколько гвоздей в отсеке для яиц.

Мужчина схватил гвозди, пересчитал их дважды. В первый раз насчитал девять штук, во второй раз – сорок два сантиметра. Он старательно протёр каждый гвоздь валенком, выпрямил те, которые были согнуты. Закинул поочерёдно каждый гвоздь в кипящую воду.

На стене, где раньше было окно, висел плакат с китайским Киркоровым. Мужчина на постере был похож на стандартного Киркорова, но с узкими, раскосыми глазами. А вместо короны – пылесос, причём не самого лучшего качества. Даня был рад неожиданному китайскому сюрпризу, но без окна было темно и грустно. Он достал из духовки окноискатель и начал прислонять его к шкафам, холодильникам, столам, бутербродам с фиолетовой икрой.